Единственный мужчина во всëм Могилëве

В мае 1747 года российский император Иван VI начал вторжение на территории Речи Посполитой, назвав это вторжение Литовским походом, ведь главной целью вторжения были именно литовские земли, земли входившего в состав Речи Посполитой Великого княжества Литовского. Ничто не удержало Ивана Фёдоровича от данного похода, от войны с Речью Посполитой при том, что король её Август III был вроде как дружественен и союзен Российской империи. Иван Фёдорович остался непоколебим после слов канцлера, главы Кабинета министров и министра внешних сношений старого 60-летнего графа Андрея Ивановича, ну или Генриха Иоганна Фридриха Остермана, который заявил, что даже дружественная и союзная России Австрия едва ли спокойно примет запланированный Иваном полный разгром Речи Посполитой с присоединением всех литовских земель в состав России, тем более, что король Август III, будучи ещё курфюрстом саксонским, тоже был Австрии дружественен и союзен, а потому Австрия могла расценить нападение на какие бы то ни было владения Августа как угрозу для себя и своей безопасности, ведь тогда, в 1747 году, ещё шла который год так называемая война за австрийское наследство… Словом, Остерман боялся ухудшения отношений с Австрией, тогда как Иван сухо ответил, что «Австрии сейчас не до войны с нами, тем более ради такого чахлого государства, такого недоразумения, как Речь Посполитая, ведь Австрия сейчас воюет с Францией и её союзниками, да и Пруссия может опять на неё ринуться». Не подействовали на Ивана и слова его супруги, императрицы-консорта Елизаветы Фёдоровны, которая, приходясь родной сестрой королю Пруссии Фридриху II, не раз говорила Ивану, что Фридрих будет недоволен при известии о всякой войне России против Речи Посполитой, ведь это будет нарушение всех прежних договорённостей между петербургским и берлинским дворами о судьбе этой чахлой, слабой, но весьма большой страны посреди Европы. - Ф’ид’их не п’имет поглошченья фами и полфины земель польско-литофскага госуда’стфа, - сказала как-то Елизавета Фёдоровна Ивану на не очень хорошем русском ещё до того, как император покинул Петербург и уехал в Москву, а оттуда в Смоленск, дабы вторгнуться оттуда со своей армией в пределы Речи Посполитой. - А мне всё польско-литовское государство и не нужно, - сухо ответил Иван Фёдорович, - мне нужны только литовские земли, те, что были когда-то свободны от поганцев-поляков и были свободным Великим княжеством Литовским, в котором, кстати, и русским, православным людям весьма хорошо жилось. Я введу войска в литовские земли, соединю их с российскими землями, и свободное некогда могучее Великое княжество Литовское возродится, став, к тому же, таким огромным, что древние литовские князья будут смотреть на всё это с небес и восхищаться, ведь при них это княжество не могло быть таким огромным. Что до земель польских, то мне все равно, что там будет, хоть пропади они совсем, пускай их хоть Фридрих берёт. Захочет приумножить прусские владения за счёт чего-то польского, что западнее Варшавы - пожалуйста, с моей стороны никакого препятствия не будет, уж за это Австрия не будет держаться, как за эту Силезию или как там её… Как бы то ни было, мне нужны только литовские земли. Скептичные по отношению к вероятному походу на Речь Посполитую, скорее даже на Литву, имелись и в Кабинете министров, и даже в Постоянном Совете, в который входили только наиболее близкие к Ивану деятели и заодно императрица-консорт. Иван, однако, остался непреклонен и вознамерился «разбить Речь Посполитую на суше и ещё на море, если доведётся, и покончить с ней, тем более, пока вся Европа буйно воюет из-за этой дурацкой Силезии». К походу этому Иван, кстати сказать, подготовился очень ответственно, доходя даже в каких-то вещах до крайностей. Литовский поход он считал главной внешнеполитической задачей и ещё важным делом своей жизни, даже более важным, чем, например, отторжение от Швеции Финляндии по итогам войны 1741-43 годов и создание на территории Финляндии полностью лояльного и вольного только на бумаге герцогства. К чему-то очень важному Иван всегда готовился с жуткой дотошностью и тщательно обдумывая каждое своё действие даже не на несколько дней вперёд, а на недели, на месяцы вперёд. Литовский поход, слава сокрушителя и уничтожителя Речи Посполитой, этой слабой изнутри, совсем хилой республики, всё это должно было затмить славу победителя Швеции в недавней русско-шведской войне, а потому ничто не должно было пойти не по плану. Никаких внезапностей, никаких ошибок, пожалуй, даже никакого наивного расчёта на Божью помощь, нет - надо рассчитывать только на собственные силы, на собственную громадную армию, быть уверенным в том, что эта армия сможет пройтись по всей Литве и до Варшавы, и затмить старые, уже забытые почти всеми победы над поляками шведской армии, которая не раз топтала польско-литовскую землю, но так и не покончила с Речью Посполитой, тогда как он, Иван VI, российский император, покончит и станет последним российским императором, при котором это недоразумение имелось на европейских картах. Состояние пехоты, точная её численность, точное количество войск, которые можно будет бросить на Речь Посполитую, состояние кавалерии, состояние артиллерии, снабжение, провиант, до всего Иван был дотошен, как никогда, заодно карая смертной казнью всякого нерадивого или же вороватого генерала-снабженца, да какого бы то ни было провинившегося генерала. Ни один вор не должен был навредить русской армии в столь важном походе! Иван счёл нужным не только тщательнейшим образом подготовить к Литовскому походу русскую армию, но и в точности определить, из каких конкретно русских городов начнутся выдвижения войск в сторону Речи Посполитой. Такой чести удостоились города Смоленск, Митава, Киев и Чернигов. Митава была не вполне русским городом, это был курляндский город, но учитывая, что Курляндия давно уж была вассалом России, а герцог её Эрнст Иоганн Бирон подчинялся императору Ивану во всём, в Курляндию, а именно в Митаву было, как ни в чём не бывало, отправлено немалое русское войско, к которому ещё должно было примкнуть курляндское во главе с самим герцогом Бироном. Как бы то ни было, города было 4, как и группировки войск в лице 3 армий и 1 бригады. Армиям дали имена по тем городам, с территории которых они должны были выдвинуться к Речи Посполитой - Смоленская, Митавская, Киевская. Самой крупной и сильной была Смоленская армия в 50 тысяч человек, её в итоге повёл за собой сам Иван. Митавская армия насчитывала 30 тысяч солдат русской армии и ещё 5 тысяч курляндцев, Киевская же армия - 30 тысяч русских и ещё 10 тысяч запорожских казаков. Казаков Иван, кстати, предварительно постарался расположить к себе заявлениями об уважении их особых порядков и ещё восстановлением должности гетмана Войска Запорожского, которой до того долгое время не было. Гетманом стал пообещавший помочь Ивану «и хлопцами, и буйными головами» и почитаемый казаками Григорий Буйко. Наконец, была Черниговская бригада численностью только в 3 тысячи человек и созданная, пожалуй, только для того, чтобы Антон Фёдорович, ну или Антон Ульрих Брауншвейгский, поселившийся в России немецкий принц, муж Анны Леопольдовны, которая Ивану приходилась кузиной, имел возможность повоевать и сделать что-то полезное. Собственно, специально для этого Антону присвоили военный ранг бригадира русской армии, более высокий же ранг он должен был заслужить делом. По определении городов, с территории которых выдвинуться силы вторжения, безусловно необходимо было определить, в каких направлениях этим силам двигаться. Смоленской армии предстояло добраться от Смоленска до литовского Могилёва, оттуда - до Бобруйска, после чего до Слуцка, Пинска, Бреста-Литовского и наконец до Варшавы, столицы польских территорий и заодно всей Речи Посполитой. Таким образом, Смоленская армия прошла бы большую часть территорий Великого княжества Литовского и установила бы контроль над многими крупными литовскими городами. Впрочем, немало славы досталось бы Митавской армии - она должна была добраться от Митавы до Жмудского староства, захватить его всё с городом Расейняй, а оттуда двинуться к двум важнейшим городам всей Литвы - Ковно и особенно Вильно, там когда-то была столица независимого литовского государства. Со взятием Вильно предполагалось двигаться к Лиде, оттуда - к Новогрудоку, а оттуда - к Варшаве, ибо все 3 армии должны были добраться с разных сторон до Варшавы и при необходимости взять её совместными усилиями. Взятию Варшавы или же просто вводу туда войск придавалось большое значение, поскольку на основе прежних поражений Речи Посполитой был сделан вывод, что взятие Варшавы всегда сеяло среди поляков разброд и шатание, и приближало, как казалось, крах Речи Посполитой. К тому же Варшава, нынешняя польская столица, была дорогой на древнюю польскую столицу - Краков. С захватом Варшавы или же с вводом туда войск, если бы жители сдались сразу и по-хорошему, предполагалось диктовать условия мира Августу III, а в случае пленения его - навязать ему угодный Ивану VI мир. Как бы то ни было, Киевская армия с казацким войском должны были добраться от Киева до Житомира, оттуда - до Хелма, Люблина, достаточно больших и важных польских городов, и наконец до Варшавы. От Черниговской бригады Антона Фёдоровича требовалось немногое - подобраться с территории Чернигова к Гомелю, взять его и потом двинуться в сторону Смоленской армии для соединения с ней. Все силы вторжения в итоге должны были встретиться в Варшаве. В случае если бы кичливые польские шляхтичи и паны оказывали бы после этого какое-то сопротивление, собрались бы в какую-нибудь конфедерацию, как это у них всегда бывало при внутренних смутах, предполагалось уже направлять нужного размера войска из Варшавы и к нужным городам, с территории которых исходило бы сопротивление. Иван и его империя были сильны тем, что на них работали видные военачальники того времени - чего стоил только генералиссимус и военный министр граф Христофор Антонович, ну или Бурхард Кристоф Миних, который, хоть и старый и 64-летний, имел богатейший опыт всякого рода боевых действий, в том числе против поляков, и был ещё вполне бодр и энергичен, вследствие чего Иван взял его в свою Смоленскую армию. Под началом генералиссимуса Миниха было немало других служилых иностранцев, большей частью уже видных генералов русской армии, например, Виллим Виллимович Фермор, 44-летний генерал-лейтенант, шотландец по роду. Иван вполне мог гордиться и такими генералами, пусть они и не были так велики и ярки, как Миних. Митавская армия была вверена ещё одному поистине великому русскому военачальнику, ирландцу по рождению генерал-фельдмаршалу графу Петру Петровичу, ну или Пирсу Эдмонду Ласси, которому его весьма старый, 68-летний возраст никак не вредил, вследствие чего Иван мог быть уверен - с Ласси за Митавскую армию можно не тревожиться. Для того, чтобы Митавскую армию повёл именно Ласси, Иван специально отозвал его из Финляндии, где тот был ни больше, ни меньше, а наместником и фактическом правителем герцогства. Во главе Киевской армии поставлен был более молодой, чем Миних и Ласси, лишь 44-летний, но всё-таки закалённый в боевых действиях и толковый генерал-аншеф граф Степан Фёдорович Апраксин, которому должен был помогать прожжённый 47-летний казак-вояка гетман Буйко. Словом, в Литовском походе предполагалось участие множества прожжённых, чего только не повидавших военачальников, русских и нерусских по происхождению, но служивших одному и тому же императору. Речь Посполитая подобными видными военными похвастаться не могла, тем более, что у Речи Посполитой и не было толком регулярной, постоянной, всегда готовой воевать армии - только какое-то подобие ополчения из шляхты да всякие отряды, которые, впрочем, подчинялись не столько королю Августу, сколько всяким людям на местах, будучи почти что частными. Одни только русские силы вторжения в Речь Посполитую имели весьма впечатляющую численность - в общей сложности 128 тысяч человек, тогда как все русские военные силы включали в себя около 300 тысяч человек. Речь Посполитая могла выставить против таких полчищ только неторопливые, пожалуй, даже неповоротливые, без порядка и чёткого командования ополчения и отряды, большей частью пехотные или конные, да и те имели всякого рода трудности - и с оружием, и с деньгами, и с быстротой. Сколь-нибудь сообразительные, умные военачальники, возможно, и были, да непонятно было, как они себя поведут при столкновении с громадными русскими полчищами, будут ли противостоять им только ради Августа, которого почитали и уважали отнюдь не все поляки, особенно всякие знатные. К тому же было безнадёжно мало отвечавшим требования времени пушек, да и винтовок, пистолетов, на конницу же, кавалерию имелся наивный какой-то расчёт, будто бы с ней победа в любой битве обеспечена. Короче говоря, Иван был лучше подготовлен, точнее, его армия, и особенно об этом позаботились сам Иван, Миних и Ласси. Иван верно полагал, что Речь Посполитая хоть и слабая, а без точных сведений там можно окопаться на несколько лет, как это было со шведским королём Карлом XII. Все основные боевые действия было просто необходимо закончить до наступления осени, и вообще воевать быстро, стремительно, чтобы этот Август не успевал сообразить, что делать. В общем, врага надо было знать, хорошо знать, все слабости, все непорядки, всё то, что могло бы подорвать Речь Посполитую изнутри, может быть, взорвать её, аки пороховую бочку. Для этого нужны были разведчики и шпионы, много разведчиков и шпионов, и Иван таких засылал в Речь Посполитую годами, не жалел на их работу большущие средства, доходил до того, что выделял на нужды шпионов все те деньги, которые конфисковались у неугодных ему лиц. Шпионы эти окутали паутиной всю Литву и даже Польшу, вступали, зная литовский и польский языки, в контакты с такими литовскими и польскими людьми, которые могли быть полезны во всяких бунтах против Августа, за счёт чего русской армии было бы проще захватить всё от Могилёва до самой Варшавы. Было много всяких тайных переговоров, уговоров, подкупов, заверений со стороны тех или иных лиц, Иван и получал множество всяких писем, и отправлял от имени разных людей, дабы имелась конспирация. Иван был прав в том, что ему нужно побольше союзников среди литовского и польского шляхетства, что надо купить побольше таких, причём посулив не только большие суммы денег, но и всякие политические и иные уступки - все ж побольше хотели. Важнее всего для Ивана были видные литовские семейства с такой политической и денежной силой, что у них по сути были личные войска, слушавшиеся только их. Дороговато пришлось заплатить главе семейства Радзивиллов, это было самое могущественное литовское семейство - Михаил Казимир Радзивилл, командовавший единым вроде бы, но на деле весьма разрозненным и хилым литовским войском как гетман великий литовский, был невероятно жаден, и купить его удалось лишь за 2 миллиона рублей. И он, и все, кто получал так или иначе деньги и всякие обещания от русского императора, должны были взамен что-то делать - или всячески вредить верным Августу силам, или саботировать выполнение его приказов, или намеренно многое перевирать, или устраивать неприкрытые бунты, или склонять других литовцев к тому, что сопротивляться русской армии бесполезно, и что лучше вообще переходить на её сторону, или подкупать тех, кто ещё не куплен, но кто может быть полезен. Все эти литовские семейства весьма отличались друг от друга и были разнородны, так что разным семействам приходилось обещать разные - скажем, протестантские семейства, которые были злы на Августа за ярый католицизм, получали заверения, что император Иван не будет их никак притеснять за протестантизм, и что вообще будет утверждён принцип «Кто какую веру хочет, такой и держится». Семейства, верные католической церкви, получали тайные гарантии того, что от Ивана католикам никаких притеснений и обид не будет, и что он даже сам бы не прочь перейти в католицизм, но пока что ему тяжко, тогда как по освобождении Литвы полегчает. Всякие более-менее известные униаты, то есть, православные, признающие власть Папы Римского и католической церкви, тоже получали тайные гарантии того, что Иван их притеснять не станет и даже проявляет к униатству интерес. Иван постарался сделать так, чтобы все эти весьма разные люди всё-таки исполняли все его волю и работали по сути на него. Протестанты должны были подбивать против Августа протестантов, католики - католиков, униаты - униатов, даже не перешедшие в униатство православные были учтены. При этом всё должно было делаться осторожно, так, чтобы в итоге застать Августа врасплох, и обеспечить русской армии лёгкое продвижение по территории Литвы. Конкретным, особенно важным людям вроде этого Михаила Казимира Радзивилла обещались ещё большие суммы денег, щедрые земельные наделы, важные должности при новом порядке в Литве, даже места в Постоянном Совете. В свете того, скольких людей в Литве приходилось покупать и в свете содержания докладов от шпионов Иван даже поразился продажности литовской знати. Продажность эта была как будто повсеместной. Казалось, имей Иван столько же денег, сколько было у английского короля, точнее, в английской казне, он мог бы купить всю Речь Посполитую, и все бы только рады были. Да что там - сам Август, согласно докладам, был продажен, и многие должности при его дворе попросту покупались, причём никто с этим не пытался ничего сделать. Иван не ошибся, согласившись на некоторую помощь со стороны литовских евреев, которые, хоть не и за просто так, а выдавали его людям весьма полезные сведения, особенно о состоянии финансов в том или ином городе, воеводстве или же в целом в Речи Посполитой. На основании в том числе этих сведений Иван пришёл к выводу, что казна Речи Посполитой пребывает в страшном расстройстве, тогда как управляется неумело и расточительно, вследствие чего те же военные силы, военные люди то и дело недополучают денег. - «Тем легче будет разгромить эту хилую страну», - уверял себя мысленно Иван, - «страна без казны, без финансов совершенно беззащитна перед страной, которая и больше, и с лучшей армией, и с полной казной и упорядоченными финансами» Для Ивана был бы наиболее всех угоден такой исход, при котором с началом Литовского похода всё бы в Речи Посполитой было повергнуто в хаос, все бы паниковали, всюду были бы беспорядки и волнения, безвластие, тогда как он бы смог изобразить благородного восстановителя порядка, пускай и не такого, как тот, что имелся в Речи Посполитой при Августе III и до него. Большое значение Иван придавал тому, чтобы выглядеть в глазах прежде всего литовцев героем, защитником, освободителем, лучшим правителем, нежели Август. И сам зная литовский, Иван специально завербовал в Смоленскую армию некоторое количество парламентёров, большей частью из литовцев, и втолковал им, сколь важна будет в скором времени их парламентёрская работа. Будучи высокого мнения о прессе или скорее о её силе убеждения, Иван дал денег заранее заготовить простоватого содержания, зато на литовском газеты, которые предполагалось бесплатно раздавать литовцам, чтобы у них возникло верное представление насчёт происходящего. При этом, боясь, что об этих газетах узнают раньше необходимого, Иван возложил все нужные работы на такое ведомство, темнее, секретнее и таинственнее которого в России не было, а именно на Канцелярию тайных и розыскных дел, которую многие русские называли просто Тайной Канцелярией. В случае с литовцами Иван полагался в первую очередь на Радзивиллов, которым были подвластны многие литовские военные, земельные и городские воеводы, иные чиновники. В случае же с поляками было решено сделать ставку на 2 наиболее лояльных России тамошних семейства, а именно на Чарторыйских и Понятовских, в большей степени даже Чарторыйских - глава этого семейства, 49-летний Август Александр Чарторыйский, богатый и влиятельный воевода русский, должен был получить польскую корону по свержении Августа III и изгнании его в Саксонию. Чарторыйский, по собственным уверениям, будет прям надрываться, когда узнает о приближении русских войск к Варшаве - специально прибудет в Белосток, что неподалёку у Варшавы, где у него немало всяких друзей, созовёт конфедерацию и поможет насильственно свергнуть Августа, если, конечно, тот сам быстро не сдастся и не побежит в Саксонию. В свою очередь, глава семейства Понятовских, старый 70-летний Станислав Понятовский, воевода мазовецкий, уверял, что сможет созвать собственную конфедерацию западнее Варшавы и двинуть её прямо на Августа, когда станет очевидна безнадёжность его положения. Вместе же Чарторыйский и Понятовский вроде как смогли уговорить своих недругов в борьбе за политическое влияние, Потоцких, по крайней мере не поддерживать Августа, ибо Потоцким, дружественным Пруссии, не нравилась ориентация Августа на Австрию. Впрочем, участь Польши Ивана волновала меньше участи Литвы - Литва должна была достаться вся ему, разве что Курляндии и Запорожью были бы переданы некоторые литовские территории, а так Литвой должен был завладеть он. Наконец, Иван позаботился о совершении приграничной провокации, да такой убедительной, и с таким освещением его в первую очередь петербургской общественности, что все в Петербурге люди (по крайней мере, из числа русских) были полностью уверены в том, что Речь Посполитая напала на Россию, тогда как Россия обороняется. Речи Посполитой была официально объявлена война, тогда как польский посол и остальные люди при польском посольстве были фактически взяты в заложники, хотя содержались в сносных условиях. Ещё Литовский поход был поддержан как минимум одним пруссаком - это был 43-летний полковник прусской армии Максимилиан Вирс, прибывший в Россию ещё в 1742 году в составе сопровождения Елизаветы Фёдоровны и живший с тех пор при прусском посольстве. Сейчас Вирс, явно самовольно, не уведомив своего короля, предложил свои услуги самому Ивану, сообщив даже, что подумает о полной смене подданства. Иван, посчитав нелишним присутствие в Смоленской армии лишнего толкового иностранного военного, не доверил ему, однако, ничего серьёзнее места своего денщика и адъютанта в одном лице - Остерман всё-таки убедил императора не вверять сразу пруссаку Вирсу полк или бригаду, а то кто его знает, что у него на уме, у Вирса этого… Впрочем, Вирс был произведён в полковники русской армии и впоследствии участвовал в Литовском походе в составе именно Смоленской армии. Литовский поход был хорош тем, что все русские силы вторжения атаковали резко, стремительно и в один день - 1 мая 1747-го, как и велел Иван. Начать боевые действия именно в мае было решено, чтобы переждать мерзкую мартовскую слякоть и бесконечные апрельские дожди - воевать надо в хороших погодных условиях. В общем, атаковали 1 мая, как и планировалось. Русский Балтийский флот тем временем патрулировал соответствующее море и в случае чего должен был топить польские корабли - Петербург, Балтика, тамошние порты… Весь тыл должен был быть в безопасности, так что соответствующий приказ Балтийскому флоту отдали ещё в марте. Использование русских кораблей против польских портов при этом не предполагалось - их у Речи Посполитой было мало, только 1 серьёзный, Гданьск, но на него решили силы не тратить, ведь чрезмерная активность русского флота в Балтийском море могла встревожить ту же Пруссию, а уж если бы англичане свой флот отправили… С серьёзным каким-то сопротивлением Смоленская армия по переходе русско-польской границы не сталкивалась, да и не могло его быть от нерегулярного ополчения или чего-то в этом роде, тем более, что и это ополчение не было единым, вместо этого представляя из себя весьма разрозненные и потому обречённые на поражение отряды. Противостоять такому противнику было когда-то смешно, а когда-то скучно, тем более, что у противника ещё и пушек толком не было, в основном только кавалерия, которая без особого труда обстреливалась и из пушек, и из винтовок… В плен угождали десятки, а то и более сотни литовцев после каждой стычки (не сражения, именно стычки), да и те были в основном молодые юноши, кому-то могло быть 15. В случае с военнопленными Иван вёл себя по-разному - наиболее юных, пугливых и плаксивых мог распустить по домам при условии, что они расскажут всем, кого только знают, как благородно их отпустил русский император. Всех военнопленных без различия настраивали против поляков и лично Августа III, ну или пытались, потому что кто-то был непреклонен и даже буен. Те же, кто разочаровывался в Августе, в Речи Посполитой и во всём в этом духе, соглашались, как правило, влиться в ряды Смоленской армии в особый инфантерии Литовский полк, где всем разрешалось говорить по-литовски и даже размахивать флагами и знамёнами с традиционным литовским гербом в виде рыцаря на белом коне. Всякие мелкие деревни и городишки брались почти что беспрепятственно, тем более, что там было полно православных, а впереди Смоленской армии мчал, как правило, один и тот же парламентёр в лице 57-летнего Николая Ольгердовича, ну или Николауса Свитаса, литовца по роду, который был к Ивану весьма близок и когда-то получил с его подачи титул барона, хотя в русской армии имел только скромный ранг лейтенанта и даже не был допущен к командованию Литовским полком. Впрочем, толк от Николая Ольгердовича вполне был - он свободно владел литовским, говорил с литовцами на понятном им языке и умел убедить сдаться по-хорошему, заодно против Августа настроить. Тот же Николай Ольгердович привлекался для общения с военнопленными и подбил многих на присоединение к русской армии, убедив их в том, что братья литовцам не поляки, а русские, ну и во всём таком. Впрочем, с теми военнопленными, которые наотрез отказывались сотрудничать, могли поступить жестоко - выстроить в ряд, скажем, 10 человек, и поочерёдно пристрелить 9, тогда как последний, специально чуть отделённый от остальных, лицезрел их гибель и, не имея возможности не смотреть на подобный ужас, сходил с ума. Заодно бедняге постоянно вдалбливали в голову о том, что русская армия якобы просто бесчисленна и насчитывает целых полмиллиона человек. Потом его отпускали, но с угрозами найти и вздёрнуть, если он не доедет до ближайшей же деревни, городишки, и не скажет местным жителям, что сопротивляться русской армии бессмысленно, тогда как русская армия никому, в общем-то, зла и не желает, видя в литовцах и литовках братьев и сестёр. Такой сумасшедший, естественно, удирал на коне, а то и пешком и, добравшись до ближайшего же населённого пункта, истерически бредил о то ли полумиллионной, то ли даже миллионной русской армии, чем сильно пугал людей, сеял панику и заодно непонимание, как такие полчища можно остановить, что уж говорить о победе над ними. Как следствие, среди литовских обывателей, жителей небольших деревенек и городишек, воцарялись в основном панические настроения, страх перед надвигающейся русской армии, деморализованность и заодно непонимание того, что делать. При этом возникала злоба по отношению к Августу, ведь он и его хилые войска не сделали почти что ничего, чтобы остановить русских. Ненависть к Августу усугублялась ещё и тем, что он многим казался полным чужаком, не имеющим с Речью Посполитой ничего общего и вообще пришедшим откуда-то с Запада, из Саксонии. Август и поляком-то не был, это был саксонский немец. Всё усугубляли эти паникёры и ещё заранее и тайно купленные чиновники и даже священники, в том числе католической церкви - они ведь тоже все вполне поддались всей этой панике. Где-то чиновники, прежде всего мелкие воеводы, не паниковали, но проявляли невероятные лень и неповоротливость, даже делали вид, что никакого русского вторжения и нет. Весьма ленивы и неповоротливы могли быть и всякие пареньки из отрядов ополчения, которые вдобавок ещё и надменничали, говоря, что «на убой ведут только скот, а мы, между прочим, люди, к тому же из благородного шляхетства». Конкретно такие были, в частности, в Могилёве, это был первый сколь-нибудь значимый город на пути Смоленской армии. Иван придавал большое значение установлению контроля над Могилёвом, тогда как жителям Могилёва стоило бы готовиться к обороне, но они не готовились - в частности, тамошним паренькам-ополченцам из небогатых шляхетских семей было попросту лень, или же они были слишком трусливы и боялись столкновения с русской армией. - Подыхать за Августа мне неохота, - сказал как-то по-литовски один из могилёвских ополченцев-кавалеристов, весьма надменный парень, который внешне немного напоминал индюка, - если это война только против Августа, если русские цивилизованны, и никого в Могилёве не тронут, так я и не дурак, бросаться на них, тем более, что их то ли полмиллиона, то ли миллион, да с ними ещё их царь. Какой-то ещё более кичливый парень, который, к тому же, считал недоумками почти что всех окружающих, в свою очередь, сказал: - Этой проклятой страной всегда правили недоумки и населяли тоже недоумки, но сражаться с бесчисленными, полумиллионными русскими полчищами это вообще! Слишком дорога мне моя жизнь, чтобы бросаться на русских первым - буду защищаться, только если они, как варвары, нападут на меня, и будут всё крушить в Могилёве. И вот в таком духе говорили все их товарищи. Вместо того, чтобы готовиться к обороне Могилёва, вместо принятия хоть каких-то мер они показательно вели себя так, словно ничего плохого и не происходит, словно всё, как обычно, да ещё в карты играли, проматывая немалые суммы денег или же пропивая эти деньги - мол, 1 раз живём. Командиры их вели себя точно так же, не лучше были и могилёвские католические священники, да даже могилёвский воевода, 40-летний Януш Буткус. Когда-то, когда Август ещё не был королём, а только боролся за польский престол, и когда в Речи Посполитой были страшные внутренние беспорядки, Буткус воевал на его стороне, лично его знал и ещё так ему угодничал, что смог относительно за дёшево купить себе должность воеводы могилёвского. Однако сейчас, по прошествии немалых лет и при ощущении, что при Августе всё только хуже стало, Буткус уже не собирался воевать ради него - и возраст уже не был не юношеско-горячий, и лень была сильная, и полное нежелание вообще как-либо суетиться, да даже делать хоть что-то, что не вписывалось в обычный распорядок дня. Вдобавок Буткуса кто-то тайно купил, заодно шепнул, что если Буткус не причинит никакого вреда русской армии, так ему и никакого вреда не причинят, может, даже воеводой оставят, а Могилёв крушить не будут - наоборот будут вести себя цивилизованно и с католиками, и с униатами, в общем, со всеми, лишь бы сдались сразу, по-хорошему. Буткус, которому было, в общем-то, все равно, кому подчиняться, и который думал в основном только о себе и о том, чтобы его никто не отвлекал от игр в карты, не сделал совершенно ничего в преддверии появления русских, не устроил никаких приготовлений, вообще вёл себя так, словно его это всё не касается, пустил всё на самотёк, разве что как-то собрал всех могилёвских ополченцев и прям лениво, словно он и не хотел их собирать, сказал, что против русских нет ни единого шанса, и что проще, разумнее будет подчиниться, чем сопротивляться. - Если кто хочет, сопротивляйтесь, - сказал Буткус по-литовски совершенно равнодушно, - меня только в это не втравливайте - мне моя жизнь ещё дорога, и я не хочу, чтобы русские обрушили свой гнев на меня из-за какого-то безумца или нескольких безумцев, которые попытаются дать им отпор. - Есть, пан воевода, - ответил один из ополченцев-кавалеристов, тоже по-литовски. - Нам и самим кому лень, а кому и страшно в одиночку идти против русских полчищ. Нет, не пойдём мы против них, нам ещё не надоело жить! Простые горожане или боялись русских и молились о том, чтобы те по появлении в Могилёв оказались цивилизованными, или реагировали на происходящее равнодушно - например, 1 католический священник, который как-то, худо-бедно, но учил могилёвских детей чтению Библии и некоторой грамоте, как-то сказал: - Под королём ли, под царём ли, всё равно им всем до нас дела нет. Священники почти всё время только и делали, что молились, причём не за Августа, а скорее за себя, за свою сохранность и заодно за «цивилизованность и человечность царя Ивана». Казалось, с появлением в Могилёве русских войск никто из горожан даже не обратит на это внимание, не станет никак протестовать и печалиться при условии, что русские будут вести себя цивилизованно. Буткус, по виду человек умный, даже как будто храбрый, вёл себя, как посредственность и ничтожество. Как считала одна жившая тогда в Могилёве девушка-литовка, вообще всё население Могилёва вело себя, как посредственности и ничтожества. Удивляли, неприятно впечатляли, даже злили её могилёвские ополченцы, эти ленивые и неповоротливые картёжники и пьяницы, невероятно наплевательски принимавшие вести о нападении на Отечество царских полчищ с Востока. Всеобщее достаточно равнодушное отношение к тому, что в Могилёв наверняка войдут русские войска во главе с самим царём, эта девушка не разделяла, не понимая, как можно так спокойно относиться к тем, кого она ненавидела и считала не иначе, как восточными дикарями и варварами. Эту девушку даже не испугали яростные вопли одного ополченца, который прискакал полуживой в Могилёв 17 мая и потом долго восклицал, как безумец, на всю главную городскую площадь о том, что русские во главе с самим императором (именно императором, а не царём - явно обезумевший и даже превратившийся в жуткого старика юноша, по-видимому, особенно боялся именно Ивана) перешли границу, что они стремительно напирают, что их не остановить, что их просто не счесть, что их наверняка целый миллион или полмиллиона, что они «застали дуралея Августа врасплох и напали как раз тогда, когда он разорил вконец всю Литву и всю Польшу, и сделал все литовские и польские земли совершенно беззащитными перед русскими полчищами». Все в Могилёве в той или иной степени испугались, а девушка 16 лет не испугалась, даже посчитала обывателей трусами за то, что они готовы были безропотно подчиниться врагам. В свете этого у неё в один момент возникли в душе ненависть к могилёвским обывателям и ещё ощущение собственной исключительности, того, что только она в Могилёве не продалась, не испугалась, не вела себя, как ничтожество, что только она верна королю Августу, польской короне, Отечеству, которое, похоже, опять терзают захватчики извне… Больше всего юная Аннике Буткуте ненавидела отца-воеводу, ведь она была дочерью именно слабовольного Буткуса. В глазах Аннике отец стал жалким, продажным предателем. Вроде бы девушка и безобидного вида, Аннике, однако, была не трусливее многих юношей и мужчин, а то и храбрее, храбрее и, пожалуй, фанатичнее в своих идеях. При этом, будучи фанатичкой, Аннике не была слишком уж горячей, умела вести себя здраво, холодно, даже скрывать свои мысли и намерения от тех, кому была бы не прочь яростно сплюнуть под ноги. Верно рассудив, что ей нужно действовать осторожно и секретно, Аннике не втравила никого в свой план, тем более, что внутреннее её ощущение исключительности и какое-то самовозвеличивание усиливались не по дням, а по часам. Как следствие, никто, даже отец, и в шутку представить не мог, что Аннике в одиночку, сама решится на такую вещь, на какую и не каждый военный-то решится. Ещё поразительнее потом для них было то понимание со стороны Аннике, что она наверняка обречена, что её быстро поймают и, естественно, так или иначе казнят. У Аннике потом выявились невероятная решительность и бесстрашие за свою участь, как будто даже нежелание жить, а именно погибнуть, пусть даже и при совершенно безнадёжном противостоянии бесчисленным врагам. Впрочем, это уж было несколько позже, после того, как все, в том числе сам император Иван, убедились, что девушек недооценивать не стоит. Пока же Аннике сдержанно общалась с отцом, хотя в душе более, чем ненавидела его и была бы даже не прочь покарать его, понимая, однако, что это невозможно. Аннике вообще никак не привлекала к себе внимание, не вела себя сколь-нибудь подозрительно, чтобы не выделиться раньше времени и не быть сданной русской армии в рамках торга, который наверняка бы затеял её подлый отец. Аннике притаилась, подобно змее, вплоть до дня появления русской армии у Могилёва и до получения известия, что во главе армии сам царь, желающий, естественно, первым въехать в Могилёв на коне… 23 мая было с утра солнечно и совершенно безоблачно, небо же было красиво-голубым. Где-то к 10 часам поутру стало ясно, что к городу подобралась, организованно остановившись и выстроившись, армия во главе с самим царём. Солдаты были в характерной для русских тёмно-зелёной военной форме и в чёрных шляпах-треуголках. На приближение их к Могилёву городские ополченцы ответили тем, что выдвинулись все к нему, но равно на столько, сколько нужно, чтобы сказать русским, что они совершенно не хотят никакого кровопролития, что за «дуралея-увальня Августа» они подыхать не собираются, а хотят только неприкосновенности себя, своих родных и своих домов, и возможности разойтись по домам. Через парламентёра, как раз Николая Ольгердовича Свитаса, им гарантировали желаемую неприкосновенность, причём Иван прилюдно перекрестился, хоть и по-православному, в знак намерения держать слово, и позволили разойтись по домам при условии, что они, прилюдно перекрестившись по-католически «или ещё как с учётом того, кто какой веры», дадут все честное слово о верности русскому императору и о неприменении оружия против него и его людей «под свидетельство самого вездесущего Господа Бога». Все ополченцы перекрестились и поклялись во всём нужном, после чего многие бросили на землю военные мундиры, уйдя к городу в лёгких белых рубашках. - Schweine, поганые дезе’ти… - начал было негромко браниться полковник Вирс, стройный мужчина с каштановыми волосами и весьма суровым видом, но был насмешливо остановлен Иваном, сказавшим: - Будет вам, Вирс! От того, что они все разойдутся и разбегутся, нам легче будет, и численность армии нашей не сократится. Николай Ольгердович! Подъехал худой, старый, седой, несколько бледный и слабоватый по виду, зато вполне бодрый и в духе Николай Ольгердович. - Когда эти ополченцы воротятся в Могилёв и исчезнут из вида, скачи к воротам, - приказал Иван самому верному ему литовцу, причём по-литовски, хотя русский Николай Ольгердович понимал и даже достаточно хорошо знал, - там как раз уже кто-то стоит, наверняка воевода и священники. Поговори с ними на понятном им языке и скажи, что если сдадутся по-хорошему и сразу откроют ворота в город, все будут в целости и сохранности - и воевода, и все священники, и все церкви, какие бы церкви это ни были, и все дома, и все здания, и все улицы, и все люди, мужчины, женщины, дети. Никто не будет никак обижен и тронут, да и пришли мы не как злостные захватчики, а как скромные и благородные освободители. Всё, что от них требуется, так это открыть ворота и подчинить нас. Пусть не губят свои жизни, тем более, что их там, в Могилёве невероятно мало. Я не пролью ничью кровь, они, как я надеюсь, тоже. - Да, Ваше Величество, будет сделано! - живо отозвался Николай Ольгердович. - Вирс! (к нему Иван обратился по-русски) Поезжайте с Николаем Ольгердовичем, но не до самых ворот, проскачите где-то полпути, остановитесь и ждите возвращения Николая Ольгердовича, он вам сообщит, что ответили жители Могилёва на его предложение, после чего вы прискачите сюда и доложите мне, ясно? - Да, Ваше Велитшестфо! - ответил Вирс на таком уверенном русском, на какой только был способен. - Тогда гоните! Погнали, Николай Ольгердович до самых ворот Могилёва погнал. Через некоторое время он доскакал до Вирса, а тот, в свою очередь, до Ивана. - Ваше Велитшестфо, - обратился Вирс к Ивану, подъехав к нему, - Свитас приказаль долотшит, тчьто воевода Могилёфа и посольстфо ис свясченникоф католитшеского, уняцкого и п’афослафного сдают го’од и отк’ывают во’ота, п’ося только о цифилисованности, гуманности и благо’одстфе ко фсем, кто сдалься доб’овольно в нате… натеште на лутшую шизн. - Отличная новость, тем более, что они и вправду открыли ворота, - ответил Иван. - Был бы рад не бояться никакого подвоха, но я, увы, боюсь, а потому посылаю туда для проверки наш Литовский полк - пусть они первые войдут в Могилёв, а поведёте их вы, Вирс. Хоть они и все литовцы, а за порядком приказываю следить тщательно. Следить тщательно за каждым их шагом и действием, поняли? Если воевода и священники нас обманули и ребята из Литовского полка, к примеру, подорвутся от заранее заготовленного пороха, значит, сам Бог свидетель тому, что нам солгали, тогда как кровь первыми пролили не мы. Надеюсь, литовцы не станут подрывать своих же… Николай Ольгердович пусть передаст им, что первыми в Могилёв войдут их братья, тоже литовцы, а я, император всероссийский Иван VI, чуть погодя. И Литовский полк под командованием Вирса первым вошёл в Могилёв. Судя по тому, что никаких взрывов и стрельб слышно не было, могилёвский воевода действительно сдал город, тогда как простые горожане не стали никак сопротивляться. В один момент Вирс прискакал и доложил: - Никаких п’оишествфий. - Да, и бояться, стало быть, нечего, - сказал прискакавший в одно время с Вирсом Николай Ольгердович, - а коли так, Ваше Величество, с вашей стороны уместно будет самому войти на территорию Могилёва. И Иван это сделал, перед этим толкнув перед Смоленской армией уверенную, бодрую речь о намерении завершить то, что, увы, не завершил его прадед, царь Алексей Михайлович - разгром Речи Посполитой. Также Иван приказал Смоленской армии «ничего не громить и не крушить, и никого не трогать, не бить и не оскорблять, чтобы не было никакого ответного насилия, которое никому там не нужно, как и мне». Далее был определён чёткий порядок вступления в Могилёв конкретных полков и подразделений Смоленской армии, после чего Иван первым поскакал в сторону Могилёва в сопровождении в первую очередь Вирса и Николая Ольгердовича. Первыми за Иваном скакали 10 запорожских казаков, немного небрежных по сравнению с гвардейцами, кое-как бритых, зато надёжных в глазах Ивана - он специально попросил себе такую охрану у гетмана Буйко. Подъехав к самым воротам, Иван, Николай Ольгердович и Вирс остановились рядом со специально подошедшими к ним воеводе, бритому католическому священнику и двум бородатым попам, униатскому и православному. Воевода прям упал в ноги коню Ивана, а затем встал и, взглянув на Ивана, угодливо и на кое-каком русском сказал: - Януш Буткус, воевода могилёвский, готов, эмм, служить великий император и делать, эмм, что надо, эмм, что угодно, выполнить любой приказ императора… - Прекрасно, пан воевода, - ответил Буткусу Иван по-литовски и вроде бы спокойно, но как будто холодно, - вы правильно сделали, что сдались сразу и не стали сопротивляться, я вам благодарен и оставляю вас воеводой. Буткус в ответ упал в ноги коню Ивана и угодливо поцеловал одну из них. - В этом не было нужды, - холодно сказал Иван, снова по-литовски, - встаньте. Буткус встал и впервые как будто реально увидел Ивана в лицо. 35-летний русский император был с тёмными, словно туннели, и то ли презрительными, то ли надменными глазами, которые словно проверяли каждого собеседника на прочность, не низенький, но и не высокий, стройный, а то и худой, с едва бежеватым или даже нездорово-сероватым цветом лица, которое само было довольно вытянутое и утончённое, с крючковатым носом, ртом заметно ниже него, как-то резко заканчивавшимся подбородком, вытянутыми, но как будто узкими и кривыми ушами. Волосы у Ивана были чёрные, и он, похоже, убирал их в тонкую, но длинную косичку сзади, которая была повязана одним чёрным бантиком вверху и ещё одним чёрным бантиком внизу. Могло показаться, что Иван на своём белом коне смотрел на Буткуса свысока, может, даже презирал его, хотя ничего оскорбительного не сказал, вместо этого только проговорив на холодном литовском: - Надеюсь, и вашим обывателям хватит ума не устраивать ничего против меня и моих солдат. - От них ни вам, ни вашим солдатам никакой беды, точно вам говорю! - спешно заверил Буткус. - Пусть эти священники молятся, чтобы всё так и было, - сухо ответил по-литовски Иван. Внутрь ворот и собственно в Могилёв Иван въехал первым, после был быстро догнан Вирсом и Николаем Ольгердовичем. Вышло так, что Иван в какой-то момент ослабил имевшуюся у него некоторую настороженность, даже смотреть стал не только вперёд, но и на Николая Ольгердовича, который ехал слева. Более того, Иван со своим парламентёром даже о чём-то говорили при том, что ехали, тогда как верховая езда - дело не самое безопасное. Но для Ивана это, по-видимому, не имело особого значения, он просто видел, что впереди никого нет, тогда как жители Могилёва молча стоят по краям городских улиц и ничего не делают, тогда как им тоже ничего не делают, а значит, всё спокойно, Могилёв подчинён бескровно, не пришлось никого убивать, воевода, по-видимому, не более, чем жалкий подхалим… Правда, на одной из улиц пришлось затормозить, и весьма резко - хорошо ещё, что на коне удалось удержаться. Все те, кто был сзади и следовал за Иваном, тоже вынуждены были остановиться и, к счастью, обошлось без давки. Причина же всеобщей резкой остановки была вышедшая прямо на встречу бесчисленным всадникам некая неизвестная им девушка. Девушка была стройная, не низенькая, ну и не гренадерского роста, чему можно было бы поразиться, с бежеватым цветом плавного, взрослого и, кажется, решительного лица, каштановыми и убранными в мужской хвост волосами, не слишком густыми, но заметными каштановыми бровями, небольшими голубыми глазами, в которых, однако читалось бесстрашие, небольшим носом и заметными, но не слишком толстыми розовыми губами. Одета девушка была в какое-то тёмно-коричневое платье, не крестьянское, но и не очень торжественное. Левая её рука была видна, а вот правая почему-то была убрана за спину. Иван как будто опешил от того, что кто-то вообще осмелился преградить ему путь и побелел, но, не желая, по-видимому, выглядеть испугавшимся, быстро прям впился в глаза девушки своими жутко-тёмными глазами. Мало кто мог вынести такой взгляд Ивана, эта девушка вынесла и смотрела на императора невероятно решительно. Николай Ольгердович в один момент, словно насмехаясь и не воспринимая загадочную незнакомку всерьёз, сказал ей по-литовски: - Не тратьте наше время, юная пани, вам рано ещё умирать! - Нет, - ответила девушка холодно, по-литовски и явно даже не думая уйти с дороги, - только один здесь умрёт сегодня, и это будет ваш царь! Буквально выкрикнув это, девушка так резко, как могла, показала пистолет и спешно выстрелила в сторону Ивана. Желанная цель, а именно ранение Ивана с последующей его гибелью, достигнута не была, ведь пулю принял на себя резко прыгнувший в сторону Ивана Николай Ольгердович. Николай Ольгердович, хоть и ценой своей жизни, заслонил собой Ивана и спас его. Приняв пулю на себя, кажется, на грудь, Николай Ольгердович резко рухнул на мощёную дорогу, ударившись лицом и потом еле перевернувшись, чтобы смотреть на небо и быстро окруживших его людей. - Схватит п’еступницу! - крикнул всё ещё сидевший на коне Вирс. Девушка, что удивительно, даже не пыталась бежать, будучи, похоже, фанатичной. Не пыталась и покончить с собой - просто стояла на месте, пока её не схватили быстро прибежавшие на место происшествия высокие и крепкие казаки. - Никаких стрельб, - крикнул тем временем Иван по-русски своим военным, - это всего лишь буйная девка! А вы, хлопцы, держите её крепко, да смотрите в кости не вцепитесь - девушка всё-таки! Резко спрыгнув с коня и подойдя к пойманной девушке, удерживавшим её двум казакам и ещё 8, которые просто толпились, Иван, выпрямившись во весь рост и холодно, с превосходством посмотрев на пойманную, спросил её по-литовски: - Кто такая? Литовка? - Литовка, - холодно ответила по-литовски девушка, совершенно, по-видимому, не боявшаяся взгляда Ивана, - Аннике Буткуте, дочь здешнего воеводы Януша Буткуса. Этот мерзкий предатель тут ни при чём, у меня вообще никаких сообщников не было - их и не могло быть, коль все жители этого порочного города предатели и трусы. - Я так понял, сторонница Августа III? - сухо спросил Иван. - Я одна сохранила верность своему королю, польской короне, республике, а они все продались вам, грязным варварам, продались и открыли вам ворота! - Говоришь, твой отец ни при чём? - Это жалкое ничтожество мне больше не отец! - Плохо же ты закончишь, едва ли останешься в живых… - А пусть даже и так! Я одна пыталась остановить ваши полчища, пыталась сделать хоть что-то, а они все, вся эта шваль, бессовестно сдала вам город, так что пускай сам чёрт карает всю эту сволочь! Неизвестно, сколько бы ещё продолжалось общение холодного императора Ивана VI и горячей, чуть ли не яростной литовки Аннике Буткуте, если бы Вирс не крикнул: - Ваше Велитшестфо, Свитас отходит! Совершенно позабыв о Буткуте, Иван резко, стремительно бросился к лежавшему на мощёной дороге Николаю Ольгердовичу. Резко сев на колени и крикнув остальным, чтобы отошли, Иван приподнял руками голову Николая Ольгердовича, который весь побелел за исключением участков под глазами - они от удара лица о дорогу стали жутко-фиолетовыми, а где-то и красными. Пуля Буткуте попала Николаю Ольгердовичу в сердце, и оттуда рекой текла кровь. - Поднимай Литву, Иван, - сказал Николай Ольгердович по-литовски, хрипло и явно из последних сил - доведи дело до конца, и прими… Прими, как положение дел позволит… Прими католическую веру… Прими - литовцы… Литовцы не примут над собой православного… Явно испытывая сильную боль и сильно корчась, Николай Ольгердович, однако, решил успокоиться и умереть тихо, для чего в том числе закрыл глаза. - Николай Ольгердович! - закричал Иван. - Николай Ольгердович! Но ни криками, ни движениями вспотевших и задёргавшихся рук, ни даже плачем не вернуть было Николая Ольгердовича из мёртвых. - Свитаса больше нет, Ваше Велитшестфо, и это вина этой п’еступницы… - откуда-то заговорил в один момент Вирс, вследствие чего Иван с покрасневшими и распухшими от слёз глазами резко встал и, посмотрев на Вирса, чуть ли не рявкнул по-русски: - Где этот воевода?! Воевода прибежал на место происшествия по той улице, на которой стояла многочисленная русская кавалерия. То ли от резкого бега, то ли от известия о произошедшем воевода пожелтел, а щёки его как будто ввалились. Весь потный и тяжело дышавший, он рухнул в ноги Ивану, после чего резко поднялся, весь при этом трясясь. - Эта девушка (тут Иван резко, нервно указал на всё так же удерживаемую Буткуте дёргавшейся от злости левой рукой) попыталась застрелить меня и застрелила моего друга Николауса Свитаса, это был лучший литовец из мне известных, - заговорил Иван по-литовски, явно не без труда сдерживая гнев. - Она назвалась Аннике Буткуте и вашей дочерью. Это правда? Буткус, разве что не разрыдавшись, с выпучившимися, увеличившимися как минимум вдвое глазами, упав на колени, воскликнул: - Да, это и вправду моя дочь, но я ничего не знал, клянусь вам! Я не знал! Не знал, клянусь, это так, сам Бог тому свидетель, что не знал, она всё самовольно устроила, и я в этом совершенно не повинен, я… Я не оправдываю это тёмное злодейство, и в мыслях не было оправдывать! Ужас, ужас-то какой! Ужас… Свитас, он… Он ничего такого не заслуживал, а убийство его, вне всякого сомнения, страшное преступление, которое я осуждаю искренне и без обмана, сам Бог тому свидетель, что… - Довольно! - сказал Иван довольно раздражённым тоном. - Мне от ваших истерических восклицаний толку нет, лучше скажите, есть ли в этом городе суд! - Суд? - переспросил Буткус, глаза которого были всё такие же широченные. - Преступница - та, кто судом приговорена. Ваша дочь убила моего старого друга и совершила преступное деяние, и всё же над ней не было ещё суда, а потому я не могу именовать её преступницей, хоть и считаю её таковой. Я спросил вас, есть ли в этом городе суд! - Да, да, конечно, конечно, есть, здание маленькое, простое, может, даже небрежное, но всё-таки… - За совершённое вашей дочерью преступление её будут судить, судить так, как это делается здесь, в Могилёве! - Но вы… Я думал, что… - Что я просто прикажу прямо здесь и казнить её без суда и лишь для того, чтобы отомстить за Свитаса? Нет, воевода, я человек цивилизованный, и законам значение придаю, так что пусть вашу дочь судят здесь и сейчас по здешним, литовским законам! Я не намерен с этим канителиться, так что пусть её судят сегодня же, тогда как я буду над всем этим надзирать, а вы… Вам ведь дорога должность воеводы? - Да, конечно, я… Я готов выполнить любой ваш приказ, любое повеление, нет такого повеления с вашей стороны, которое я не выполнил бы, и ещё - она мне больше не дочь, и пусть обо мне не говорят худо за то, что она… - Вот вам первый мой приказ - объясните жителям города, что произошло, и втолкуйте им, что ваша дочь совершила по дурости тяжкое преступление, и что её теперь судить будут, именно судить, тогда как судья, как это делается в Европе, решит её участь, вам ясно? - Да, ясно, сделаю всё немедля! Никогда ещё на памяти жителей Могилёва воевода Буткус не был так суетлив, не исполнял какую-то свою обязанность или какое-то возложенное на него поручение с рвением. Дочери же его никто из жителей не сочувствовал, тем более, что она убила литовца, ещё и не по-рыцарски, не по-шляхетски как-то, на честную дуэль не вызвала… Решение же императора Ивана именно о предании Аннике Буткуте суду по действовавшим в Литве законам, а не о бессудной расправе над ней было встречено положительно или на худой конец сдержанно - Иван, по-видимому, цивилизован был, благороден. Буткус, в свою очередь, даже не пытался как-либо заступиться за дочь и вообще во многом организовал суд над ней, лично посетив и приведя старого, вялого, всё время заспанного как будто судью, принёсшего с собой ветхую, зато толстущую книгу с действовавшим в то время в Литве Литовским Статутом 1588 года. Тот же Буткус впускал в здание суда, действительно маленькое, небрежное и одноэтажное (впрочем, одноэтажной была и большая часть всего Могилёва), всех желающих, только с проверкой на наличие оружие и ещё с требованием заплатить хотя бы монетку в 1 грош. Народу пришло много, а учитывая, что в зале суда были ещё Иван с охранявшими его казаками и высоченными, суровыми гренадерами, в зале и яблоку негде было упасть. 16-летнюю Аннике, подсудимую, привели закованной в кандалы на руки, причём, как потом выяснил Иван, это было сделано с подачи её отца, и что вдвоём они ещё «незадолго до суда лаялись, и весьма горячо, яростно». Судья в рамках суда прям надрывался со старой книгой, что-то листал всё время, выискивал, перерывал, чуть ли не вынюхивал по-собачьи - короче говоря, изображал кипучую деятельность, хотя так и не нашёл в содержании Статута 1588 года какого-то закона о покушении на правящую особу (покушалась-то Аннике на Ивана, чего и не пыталась отрицать) и о наказании за это. Аннике в обмен на предложение выступить с защитной речью повышенным тоном и весьма резко сказала, что ей защищаться не за что, и что «если кому здесь и надо защищаться и оправдываться в содеянном, так это продажному предателю, который родился, к сожалению, на свет и даже стал здешним воеводой, и заодно всему поганому населению этого города за гнилое предательство и сдачу города всей этой своре в зелёных мундирах». Напоследок Аннике воскликнула по-литовски: - Я скорее погибну, успокоенная тем, что хоть как-то пыталась остановить полчища этих варваров, чем хоть на минуту приму их присутствие и безропотно подчинюсь им, как это сделали вы, мерзкие, бесчестные ублюдки! Учитывая, что хилый судья не нашёл закон, по которому Аннике можно было бы засудить и к чему-то приговорить, суд мог бы превратиться в такую канитель, какую Иван терпеть не мог и какая могла его разозлить, но от этого все были спасены каким-то горожанином, который привлёк к себе внимание тем, что выкрикнул по-литовски: - А если её приговорить так, как её любимый король Август приговорил бы того, кто покусился на его персону? Остальные горожане это предложение явно поддержали и были так же крикливы, как и единодушны. Весь этот шум, однако, стих, когда Иван приподнял вверх правую руку. С резким, мгновенным наступлением тишины он спросил по-литовски: - Ну и как же Август карал тех, кто покушался на его персону? Этот же горожанин, явно осмелев, обратился к Буткусу, спросив: - Пан воевода, вы ведь в прошлом служили Августу и были у него в друзьях, так ведь? Так как он карал покушавшихся? Все опять одобрительно зашумели, словно возбудившись. Казалось, если Буткус не ответит на прозвучавший вопрос, горожане готовы будут возбуждённо на него полезть. Буткус, однако, сообразил не злить горожан, а ответить на понятном им языке, и сказал: - Август карал за это четвертованием. Ужаса на лице не появилось ни у кого - все как будто и не прочь были, чтобы Аннике казнили, и весьма изощрённо. Даже отец её никак не протестовал, хотя смерть от четвертования более, чем мучительная. Совершенно внезапно Иван сказал по-литовски следующее: - Если пан судья намерен приговорить юную пани к такой казни, я сердечно прошу его этого не делать. От этих слов все как будто очумели, судья, наконец взбодрившись, поражённо спросил: - Вы щадите её при том, что она покушалась на вас, тщилась убить и ничуть этого не стыдится? - Четвертование это дикая казнь, варварская, изощрённая, и в России я велел её ни к кому не применять, - начал отвечать Иван на ходу, подходя к судье и воеводе, - не велю применять и к ней, коль Могилёв и все жители его отныне подконтрольны мне и находятся под моей защитой. Никто, даже эта убийца, не должна умирать так мучительно, как умирают от четвертования. У меня, однако, и в мыслях нет полностью прощать и отпускать её, нет - убийство моего старого друга, этого бедного старика ей даром не пройдёт. Позвольте же, добрые люди, мне решить её участь, а пока не решу, приказать запереть её в надёжном месте и выставить сторожей, чтоб не сбежала. Все как-то довольно, а Буткус даже угодливо позволил Ивану приказать посадить Аннике в подвал, прилагавшийся ко всё тому же зданию суда. Так и сделали, а сторожами у решёток сырой, захудалой камеры выставили четырёх гренадеров, которые с Аннике никак не разговаривали, и она с ними тоже. В ожидании той или иной казни, ведь казнят её однозначно, и это только вопрос времени, Аннике большей частью времени или сидела на сырой и грязной кровати, или вставала на колени и тихо, почти беззвучно молилась, как это делается у католиков. Никаких часов в камере, естественно, не было, и определить, сколько прошло времени с тех пор, как её приволокли в камеру, Аннике не могла. Не было в камере и какого-либо окна, так что было даже непонятно, наступит ли уже вечер или ночь, или нет. В общем-то, Аннике и не пыталась никак считать время - ждала неминуемой казни, расправы, причём бесстрашно, спокойно, тихо, не позволяя себе ни истерики, ни паники. И вот в таком состоянии Аннике в один момент услышала подошедшего к решёткам и двери гренадера, крикнувшего по-русски: - Эй, литовка, принимай гостей! Это Иван пришёл к ней в сопровождении шестёрки казаков, все из которых были при пистолетах и саблях, потому что имевшиеся на вооружении русской армии шпаги не любили. Аннике с некоторым интересом встала с кровати, хотя до того сидела, и отошла, казаки же окружили её со всех сторон, один даже сзади встал. Позади одного другого, но достаточно близко стоял Иван, который, посмотрев на Аннике и кривовато улыбнувшись, обратился к ней по-литовски, сказав: - За то, что вы сделали, я не могу не лишить вас жизни, ведь пощадив вас, я столкнулся бы с непониманием и со стороны моих верных солдат и казаков, и со стороны русских подданных, и даже со стороны новых, литовских подданных. Никто не любит слишком мягких людей. Я не могу не лишить вас жизни, и вместе с тем не хотел бы лишать вас жизни лично, непосредственно, своими руками - не хочу брать на душу грех убийства хоть одного уроженца Литвы, пусть даже и такого, что пытался убить меня и был враждебен мне. Я ещё скажу, что же с вами будет, но сперва скажите - нужен вам католический священник для исповеди или ещё чего? Вам пришёл конец, но, быть может, вам угодно встретить его, как это делают порядочные католики? - Мне не о чем говорить со священником, что продался врагам только чтобы сохранить свою шкуру, - холодно ответила Аннике, смотря на Ивана совершенно бесстрашно. - Ну, как хотите. Сказав это, Иван продемонстрировал пистолет, который держал в правой руке, Аннике, в свою очередь, как будто позволила себе пошутить, насмешливо как-то спросив: - Как убивать-то будете? Застрелите? Или, быть может, придушите? А, должно быть, горло перережете? - Всё вам дикие варвары мерещатся, - холодно ответил Иван, зачем-то проверяя пистолет, и весьма тщательно. - Я благородно, даже не держа на вас зла, хотя и мог бы, предоставляю вам возможность весьма быстро и безбольно прекратить ваши мучения, застрелившись. Выбора у вас и нет, почитай - не застрелите себя сами, так эти грозные мужики вас застрелят, да что уж там, воевода и жители этого города приняли бы прилюдное ваше повешение или же отрубание вам головы, но я решил ничего такого не делать. Воевода и жители этого города… Знаете, при вступлении на территорию этой страны, этой хилой республики я думал, что благородные, храбрые люди в Речи Посполитой перевелись, кончились… Вот ведь, как ошибся! И кто, чёрт возьми, осмелился напасть на меня - девушка! Как в такое поверить? Я всегда ценил и уважал мужественных людей, даже если они мне были недругами, а то и врагами. Вы, можно сказать, единственный мужчина во всём Могилёве. Да, из всех них только вы мужчина, как бы странно это ни звучало, а достойному противнику я даю возможность умереть спокойно, без мучений и сохранив лицо, если, конечно, это ещё имеет для вас какое-то значение. Вряд ли вам хотелось бы жить дальше и видеть, как ваш любимый Август будет свергнут мною и изгнан в Саксонию, так ведь? - Вы сдохнете, захлебнувшись в крови литовцев и поляков, ничего у вас не выйдет! - крикнула в ответ Аннике. - Ещё как выйдет - столь жалкое недоразумение на европейских картах никому уж не спасти, я хорошо подгадал, подгадал так, чтобы всей Европе не до этого было, чтобы никто не помешал мне… Никогда ещё не был так рад наличию этой дурацкой Силезии, за которую так яростно воюют меж собой Пруссия и Австрия… Но не будем сейчас об этом, мне важно, чтобы вы умерли, и чтобы я мог быть полностью уверен в этом. Так что скажете, пани Буткуте? Готовы умереть по-мужски? Будь у вас сообщники из юношей, они наверняка бы предпочли самоубийство дальнейшей жизни и свидетельству краха и уничтожения их Речи Посполитой, которые я бы им непременно показал… А вы что предпочтёте? - Дайте пистолет. - Ага, решились, значит! Вновь приятно впечатлён вашим мужеством, и всё же мёртвая вы куда как безопаснее, чем живая, так что… Пытаться выстрелить в меня бесполезно - недаром я привёл сюда аж 6 казаков, так что если попытаетесь застрелить меня, а не себя, они вас и расстреляют, и поди в мясо изрубят своими саблями. Я предпочёл бы увидеть только ваше самоубийство, так что советую вам не глупить, а сделать лучшее из возможного в вашем случае. Держите пистолет! И Иван положил пистолет на пол, после чего метким движением левой ноги отправил его в сторону Аннике. Аннике этот пистолет медленно подняла правой рукой. Все 6 казаков вынули и продемонстрировали свои пистолеты, готовые выстрелить в Аннике в любую секунду. - Если есть, что сказать напоследок, говорите, - холодно сказал, смотря на Аннике, Иван. - Мерзкие варвары, полузвери! - проорала Аннике, после чего выстрелила себе в правый висок. - Добить, чтоб не мучилась, делай каждый по выстрелу! - тут же приказал Иван казакам, после чего последовало исполнение этого его приказа. - Всё, довольно, - сказал Иван, едва раздался последний выстрел, - ругательств над телом никаких не проделывать, просто вынести его наверх и оставить там здешнему воеводе. Давайте, берите её тело, и поживее! Вскоре был и исполнен и этот приказ Ивана, сам же Иван, несмотря на то, что была уже ночь с 23 на 24 мая, не лёг спать, пока не составил весьма подробное письмо Елизавете Фёдоровне. В письме этом он упомянул и всё от покушения на себя до самоубийства «безрассудной, но весьма храброй, совершенно бесстрашной, хотя и безрассудной девчонки», которому был свидетелем. О собственно самоубийстве Буткуте Иван написал в том числе следующее: - «…У меня не было желания собственноручно лишать её жизни, ведь это был бы грех на душу, который мне совсем не нужен, тем более, что это было бы убийство литовки, а мне было бы особенно противно это проделывать. Посему я, признав за Буткуте большую, чем у всех её земляков разом, мужественность, предоставил ей возможность покончить с собой, застрелившись, дабы не страдать, умереть весьма быстро, безбольно и при этом так, чтобы ей самой стыдно не было, и чтобы истерики не было, по-мужски. Она, хоть и не оставила буйство и крики, застрелилась и умерла, не мучась. Весьма сожалею, что всё так вышло, но по-другому было никак - её и оставить в живых нельзя было, и при этом злостности не хватало собственноручно убить, да и грех это. Впрочем, с ней всё кончено - померла по своей же дурости во всего лишь 16 лет, отказавшись даже поговорить с ихним католическим священником. Какая безрассудная, чёрт возьми! Кстати сказать, из примечательного за сегодня, точнее, уже за вчера, то бишь, за 23-е мая, было не только это…»