Убить.
11 января 2026 г., 01:50
Этот день отпечатался в моей голове ясным пятном, не покидая меня даже спустя много лет. День, с которого моя жизнь медленно, но уверенно покатилась в пропасть. День, после которого я на время забыла, что значит быть собой. Это был день знакомства с моим будущим мужем, от упоминания которого меня до сих пор с ног до головы захлёстывает ненависть, выжигающая любую другую мысль.
С Алиханом я познакомилась на безграничных просторах интернета. В очередной раз собравшись с лучшей подругой, мы просто решили попытать удачу — вдруг действительно попадётся кто-то неплохой?
Анкеты были уж слишком разные: начиная с откровенных извращенцев, от которых становилось не по себе, продолжая просто смешными ребятами, которые выглядели безобидными, но не самыми наилучшими. Реже всего попадались действительно хорошие парни, у которых не было идиотских описаний по типу «с меня красивый ноч, с тебя красивый доч» и прочей классики сайтов знакомств.
Вот Алихан и оказался в этой категории адекватных молодых людей. Спокойный, достаточно вежливый и, что удивительно, даже грамотный молодой человек. Он спрашивал о моей жизни, интересах, хобби, даже об учёбе, которая обычно была интересна мало кому. Возвращаясь к этому сейчас, я понимаю, как не ценила то, что могла учиться. Пусть училась я и не в самом лучшем месте, но мне нравилось. Я всегда хотела стать врачом, чтобы помогать тем, кто действительно нуждается в моей помощи.
И так, переписываясь час за часом, в какой-то момент Алихан позвал меня на личную встречу. Он чётко обозначил, что мы не будем считать это свиданием, если я сама того не захочу. Ну а я, как самая наивная и самая последняя дура, сказала ему, что была бы не против сходить на свидание с таким парнем, как он. Возвращаясь в тот день, я бы никогда не ответила так снова.
Алихан позвал меня в небольшое, но уютное кафе, находящееся неподалёку от моего жилого комплекса. Почему-то в тот момент сказать абсолютно незнакомому парню свой адрес и предложить ему попить там кофе показалось замечательной идеей. Все ведь так делают, и у нас совсем нет новостей об убийствах и продажах.
В кафе мы пробыли достаточно долго — я даже не замечала, как время протекает за беседами с Алиханом. Мне было интересно слушать его истории о переезде сюда, о том, почему он в принципе выбрал ехать именно в Беларусь. Мне всегда казалось, что эта страна была не самой популярной для путешествий. В ответ он задавал мне много разных вопросов, хотя ответы на большинство из них уже знал из переписки. Я всё равно отвечала. Ведь так сильно интересоваться девушкой на первом свидании было редкостью для большинства парней, которых я встречала.
Я думаю, даже не стоит упоминать, что мы начали встречаться достаточно быстро — это и так понятно. Мне кажется, не успело пройти и трёх месяцев, как я увидела Алихана, стоящего под моим окном с букетом полевых цветов и пишущего что-то мелом на асфальте. Я время от времени тихо посмеивалась, прикрывая рот рукой. Как мне известно, это называется подъездной романтикой, и всё же это было до жути мило. Иногда я даже не понимаю, в какой момент это всё превратилось в то, чем стало в итоге.
Среди моих целей в жизни никогда не было пункта «выйти замуж». Я считала, что с этим можно повременить — в конце концов, это просто штамп в паспорте, который ничего не решает. И для меня стало большим удивлением, когда всего через пару месяцев от начала наших отношений мой молодой человек начал буквально на коленях умолять меня выйти за него. Клялся, что жить без меня не может, умирает от тоски! Я в ответ на это предпочитала просто пошутить, чтобы не обидеть его и не показаться странной. Но когда мы праздновали совместные полгода в ресторане, Алихан сделал мне предложение на глазах у всего зала, и я просто не смогла ему отказать — мне было неловко отказываться. Желание становиться его женой у меня по-прежнему не появилось. Мы знакомы всего лишь полгода, и это с учётом времени, когда мы просто общались как друзья. Я не была уверена в нём на сто процентов, но все мои подружки как одна говорили, что он отличный вариант. И я поддалась на уговоры всех вокруг, наплевав на свою интуицию.
Из моего родного города Минска я уезжала чуть ли не со слезами на глазах. Уж очень я любила это место и была к нему привыкшей.
Свадьбу мы уехали праздновать в Казахстан, к родственникам моего мужа, а именно в город Алматы. Такое решение было принято только по той причине, что я была круглой сиротой. Мои родители умерли, когда я была ещё совсем маленьким ребёнком. Моя мама умерла во время родов — что-то пошло не так, врачи не успели её спасти, хотя успели спасти меня. Отец после смерти матери держался долго, воспитывал меня пять лет, и пусть я помню его очень смутно, он был замечательным родителем. Но однажды, когда бабушка забрала меня после садика, чтобы я немного побыла у неё, отец повесился. Об этом я узнала через несколько месяцев после его кончины.
Именно так я и осталась жить у бабули. Баба Агафья была моему отцу неродной матерью, но родной по крови. Её старшая сестра утонула, хотя поговаривали, что на самом деле её утопил бывший муж. После смерти сестры Агафья взяла племянника на воспитание, а затем и усыновила.
Всё время, сколько я помню свою бабушку, она была очень упёртой женщиной. Она всегда шла напролом к своей цели, несмотря на возраст, болезни и прочие отягощающие факторы. Она была настолько героической женщиной, что, не имея своих родных детей, смогла воспитать двоих намного лучше, чем многие родные родители.
И всё же, несмотря на то, что она была сильной, всем нам когда-то приходит конец. За несколько месяцев до её пропажи я была уверена в том, что скоро останусь одна. Я говорила об этом абсолютно всем: подружкам в школе, учителям, и один раз даже ходила в местную милицию. Правда, там с меня просто посмеялись и сказали топать домой к бабушке. И даже после того, как она действительно пропала, никто не воспринимал мои слова всерьёз. Никто даже не пытался её искать — просто признали пропавшей без вести. И сколько бы у меня ни было попыток добиться справедливости, везде меня посылали домой.
Тогда-то я и окончательно осиротела.
В Казахстане нас встретили очень хорошо, и мне сразу вспомнились стереотипные высказывания об этом народе. Как же люди иногда бывают подвержены этим странным суждениям.
Мать Алихана, тётя Гульнара, или, как её чаще называют, просто Гуля, изначально показалась мне достаточно милой и спокойной женщиной, которая не делала абсолютно ничего странного или подозрительного.
Даже её внешний вид располагал к себе намного больше, чем хотелось бы. Она совсем не выглядела как типичная свекровь из анекдотов. Она была настолько ухоженной, что мне казалось, будто Гуля только что вышла из салона красоты. Единственный признак старения выдавала небольшая седая прядка в волосах, но она совсем её не портила. Наоборот, с этой прядкой она выглядела более статно и привлекательно.
Слушая рассказы этой красавицы, я с трудом могла поверить в то, что всю свою молодость она провела в полях под палящим солнцем и родила первого ребёнка в семнадцать лет.
Я тогда не сразу поняла, про какого именно ребёнка она говорит, потому что знала, что Алихан был рождён в двадцать три.
Тогда-то мне и поведали историю о том, что у него был старший брат, который, к несчастью, погиб в пожаре за несколько месяцев до их знакомства. История показалась мне странной, хотя, скорее всего, странной мне показалась не сама история, а то, с каким спокойствием Гульнара её рассказывала. Уж совсем она не была похожа на женщину, которая недавно похоронила ребёнка, пусть и уже взрослого.
Наша с Алиханом свадьба была пышным торжеством, проведённым во всех возможных традициях. Гостей было около двух сотен человек, некоторых даже мой жених видел впервые, но так было принято. Да и я не возмущалась — ведь с помощью подарков, которые они принесли, мы смогли полностью отбить стоимость свадьбы и даже немного накопить.
Платье у меня тоже было в традиционном стиле — я достаточно часто видела такие на фотографиях в интернете. Они всегда казались мне скромными, но очень красивыми, и я была рада, когда мне предложили выходить замуж в платье свекрови. Винтаж же в моде.
Перед официальной росписью в ЗАГСе у нас было что-то вроде венчания в мечети. По правде говоря, я до сих пор не знаю, как это называется правильно, да и разбираться в этом у меня особо нет желания.
Ислам я принимать отказалась ещё в тот момент, когда Алихан сделал мне предложение. Я сразу сказала, что свою религию не променяю. При этом после свадьбы мне всё равно дали новое имя, как обычно делают после принятия ислама. Меня назвали Алтынай — Золотая луна. Имя выбирал муж, пытался выбрать самое красивое и с самым красивым значением. Хотя для меня такие изменения на самом деле были непонятными. Зачем? Я не мусульманка и никогда ею не стану. Бабушка с самого детства воспитывала меня в христианских традициях, хоть в каком-то смысле они больше походили на язычество, чем на христианство.
Но вот моя новоиспечённая семейка не собиралась принимать всё это во внимание.
Мне кажется, не прошло и недели с того момента, как все мои мечты о счастливой жизни были разрушены в один миг. Я буквально чувствовала, как они разбиваются о скалы разочарования.
Самым первым звоночком, после которого мне надо было собрать чемоданы и уехать подальше, стало то, что после свадьбы мы остались жить с родителями мужа. Не помню, под каким предлогом я на это согласилась, но могу предположить, что Алихан пообещал мне переехать после того, как мы накопим немного денег.
Как только я переступила порог этого дома и стала келин, у моей свекрухи будто бы отсохли руки. Она вечно говорила, что болеет, сама ничего делать не может. Как только я забывала что-то сделать, она тут же бежала делать это сама и причитала, как ей тяжело в этом доме, как она устала. А муж срывался на меня, говорил вставать раньше и помогать матери.
И как он прикажет мне вставать раньше, если этот ураган залетает в комнату ещё до того, как солнце взойдёт? Едва стрелка часов переваливает за пять утра, как меня за руки и за ноги тащат в сторону кухни без возможности к возражению. Видите ли, скоро проснётся муж и свёкор, а кормить мужчин нечем. Нужно приготовить завтрак, а у Гули, конечно же, болит спина. Естественно болит, если целый день лежать и не разминать мышцы! Но я обычно никаких своих придирок не высказывала — возможно, ей действительно плохо и нужно помочь. Готовлю.
Самый типичный завтрак, который в принципе можно представить. Я думаю, большинство людей питаются именно так. Овсяная каша с солью и маслом, сыр и свежий салат из сезонных овощей. К нему чай, заварной, понятное дело, не из пакетика. Я лично всегда так завтракала, да и Алихан никогда не жаловался в те дни, когда оставался у меня дома с ночёвкой. Сидел и уплетал кашу с салатом за обе щёки, ещё и добавки просил — мол, слишком вкусно получилось.
Ну вот мою свекровь такое не устраивало совершенно. Она сказала, что я заморю её сына и мужа голодом, если они будут питаться такой едой. В её понимании это даже едой назвать было трудно. А то, что мой муж был похож на огромного кабана, которого вот-вот должны были пустить на холодец, её уже не смущало. Да и свёкор был немаленьким. Я на внешность никогда не смотрела, но искренне переживала за здоровье Алихана. Он даже немного похудел, пока мы были в отношениях.
Я через какое-то время перестала обращать на это внимание, ведь понимала, что в глазах свекрови идеальной никогда не буду — на то она и свекровь.
Чем больше мы жили с родителями мужа, тем больше мне хотелось развестись с ним и вернуться домой. В какой-то момент от моей любви не осталось совершенно ничего — пустота и отчаяние. Он в тридцать не мог перечить своей матери, в то время как я в одиннадцать чуть ли не подралась с бабушкой, чтобы она отпустила меня к друзьям. И отпустила же.
«Ну и дура же ты, Варя», — уверена, что сейчас она сказала бы мне именно это.
К слову, Агафья была бы безумно права, назвав меня глупой или безрассудной, ведь я стояла посреди ванной комнаты с положительным тестом в руках. Эти две полоски не давали покоя моим мыслям.
Детей я никогда не хотела и не собиралась становиться матерью. Я слишком эгоистичная, чтобы отдавать кому-то всю себя. Алихан, к моему удивлению, не настаивал на том, чтобы завести хотя бы одного ребёнка, хоть я и была уверена, что в этом доме все будут давить на меня с наследниками. Конечно, кто же унаследует ковёр на стене?
Увы, о своей беременности я узнала слишком поздно. Судя по сроку, который мне озвучил врач, это произошло в первую брачную ночь или немного позже. Так что избавляться от ребёнка было крайне поздно — это уже не зародыш, а вполне себе сформированный человек.
Беременность протекала тяжело. Постоянная тошнота, головные боли, вечные анализы, в которых врачи сомневались. Мне много раз говорили, что ребёнок может родиться с патологиями и отклонениями, кто-то даже сказал, что дочка может родиться без руки.
Я не знаю, была ли это некомпетентность врачей или действительно всё было так плохо, но Маша родилась абсолютно здоровой девочкой. Меня во внимание никто не принял — как и моё желание назвать дочку Марией. Свекровь с мужем выбрали имя Сауле.
Кстати, вся семья была просто в ужасе, когда я озвучила пол ребёнка. Свекровь сказала, что я глупая и бесполезная женщина, раз не в состоянии родить мальчика, а муж поддержал её своим молчанием. Как всегда.
Разве девочка — это ребёнок? Это бессмысленная масса, которая не может продолжить род. Конечно, это не мои слова — так говорили родственники мужа. Я каждый раз вздыхала и закатывала глаза, когда слышала упрёки в свою сторону или в сторону своего ребёнка. Со временем мне удалось научиться игнорировать этот бред. Маша — мой ребёнок, и пусть я её и не хотела, она была моей любимой девочкой. Самой обожаемой, ради которой я была готова поставить на колени весь этот чёртов мир — всех родственников и обидчиков.
По мере того как дочка взрослела, она не оценила моего стремления к нашей независимости. Называла себя Сауле, вечно тянулась к отцу. К тому самому отцу, который ненавидел сам факт её рождения. От этого к горлу подступал противный ком, но не обиды — нет, злости. Чистой и искренней злости. Он смог настроить против меня даже моего собственного ребёнка. Я была уверена — Машенька не выбирала этого сама. Она меня любила, пусть и считала какой-то неправильной.
Так перед глазами пролетал год за годом. Маша росла, муж и свекровь становились только хуже с каждым днём. А я уже и позабыла, что когда-то была успешной девушкой, а не задрыпанной тёткой с веником и тряпкой в руках.
———
День сегодня был намного холоднее, чем обычно, морозным. Деревья, покрытые инеем, выглядели почти что волшебно в этом проклятом ауле. Будто сюда прилетели сказочные существа и рассыпали свою пыльцу на деревья.
Варвара любила зиму всем сердцем, а вот Алтынай относилась к ней достаточно равнодушно.
Зимой работать намного тяжелее, чем весной или летом. Стирать и мыть посуду на улице было холодно, всё успевало замёрзнуть, местами даже покрыться льдом. От такой работы посреди января она достаточно часто болела. Но болезни в этой семье всерьёз не воспринимали, точнее — её болезни. Все привыкли к удобной невестке, жене и матери. Разве может эта женщина жаловаться? Конечно нет, она сама выбрала такую жизнь. Сама виновата, что ей теперь что-то не нравится, работать на семью — это святая обязанность.
Пыль из старого ковра, который они забрали ещё с прошлой квартиры, летела после каждого тяжёлого удара по нему, от чего хотелось чихать. Ковры выбивались только зимой, почему-то свекрови казалось, что так они будут чище. Женщина такой логики искренне не понимала: даже если это имеет смысл, ей было бы не так тяжело задержаться подольше, провозиться больше и выбить его в более тёплый денёк. Но нет же, тогда Гульнара с вероятностью в сто процентов будет истерить и симулировать сердечный приступ, вперемешку с переломом ребра.
Из мыслей о ковре её выбил едва слышный писк, будто кошка или какой-то щенок. Может, соседский? Хотя, кажется, у соседей подобной животинки не было. Она знала, что у них есть пёс Мухтар, но вряд ли взрослая собака могла издавать такой тоненький звук.
Алтынай поспешила обернуться, но за спиной не увидела ровным счётом ничего. Ни пришедшего из ниоткуда щенка, ни какого-либо другого нарушителя порядка. Но стоило ей повернуть голову к лесной опушке, как перед глазами мелькнул силуэт. Совсем маленький, скрытый за деревьями и издалека напоминающий собаку.
Ярко-рыжая шёрстка переливалась под светом только что взошедшего солнца, сверкая словно бриллиант. Гостья стояла и смотрела прямиком ей в глаза, словно хотела что-то сказать. Но лисы говорить не могут, а значит, ей просто показалось.
Алтынай тяжело вздохнула и медленно двинулась в сторону лисицы, абсолютно не боясь того, что она может что-то сделать. Говорят, лисы подходят к людям только когда у них бешенство. Сейчас этот факт совершенно не смущал — беря во внимание свои последние десять лет жизни, она была бы даже не против умереть с пеной у рта. А такая напарница по упокоению была очень даже милой.
Зверь, несмотря на все суждения, больным не выглядел, скорее просто любопытным. Её мордочка напоминала личико Машеньки, когда та была чем-то очень заинтересована. И всё же было в этом выражении что-то такое, что леденило уже и без того ледяную душу. Глаза. Две маленькие чёрные точки, на которых едва виднелась зелёная радужка. Такие она уже видела раньше, но они были давно забытыми, пропавшими без вести. Те самые глаза, которые злились на неё, которые волновались о том, надела ли она шапку в холод.
— Есть хочешь, рыжая? — тон голоса был, как всегда, спокойным, практически равнодушным, если сравнивать его с потенциальной опасностью от лисицы. С чего она вдруг решила, что подойти к дикому зверю — очень хорошая идея? А вдруг она просто заманивает, чтобы плотненько набить живот?
В ответ на вопрос лиса ткнулась кончиком носа в ногу Варвары, а затем поспешно направилась обратно в лес, перекидывая взгляд на женщину. Ей-богу, Варе показалось, что она её зовёт. Сразу вспомнилась баба Агафья, которая едва ощутимо трогала её за плечо, намекая, что пора отложить книгу и наконец-то лечь спать.
— Мной пообедать решила? — на лице отразилась едва заметная хмурая усмешка. Собственное безразличие поразило даже её саму.
— Ну идём, раз так хочешь, но учти — я тебе не дамся.
И Варвара пошла. Именно Варвара следовала за ней домой. Алтынай так и осталась во дворе, выбивая ковры, таская воду и постоянно оглядываясь на свекровь, которая всегда упрямо за ней наблюдает. Алтынай осудила бы Варю за такое безрассудство. Но кто она такая, когда женщине так любопытно?
Здесь не было никого — только она и ведущая вглубь леса лиса. Никаких свекровей, мужа или даже самой Алтынай.
Как только аул скрылся за деревьями, лиса немного ускорилась, словно пытаясь как можно скорее завести Варю в самую глубь леса. Такому упорству со стороны такого маленького зверька можно было только позавидовать.
Постепенно освещение приобрело тёмный оттенок, а значит, начало вечереть. Сколько она уже здесь пробыла? Когда женщина выбивала ковры, едва ли исполнилось одиннадцать часов утра. По ощущениям, они шли не более двадцати минут. Надо бы возвращаться домой, но она не могла — ноги не шли в обратном направлении. Так и осталась стоять посреди поляны, смотря в глаза своей проводнице.
Они остановились, а в голове Варвары раздался вкрадчивый голос, пробирающий до костей.
———
— Разве ты действительно настолько слабая, Варенька? — голос бабушки казался мне отчего-то очень близким. Она словно была везде: в голове, в конечностях, даже в ногтях. Она заполнила собой всё пространство вокруг и внутри меня.
— Не слабая, — впервые за долгое время мой голос был неуверенным, не таким твёрдым и резким, каким я отвечаю мужу и свекрови. Я снова становлюсь ребёнком, запуганным и немощным.
— Так почему ты терпишь, как половая тряпка? Все трут ноги, а Варенька и рада… Или ты уже не Варенька? Алтынай тебя назвать? — этот вопрос повис в воздухе, так и оставшись без ответа. И ведь правда, как на это ответить…
Фактически Варвара умерла ровно в тот момент, когда ей присвоили новое имя и она приняла его как нечто должное. Но я стою здесь, живая. Значит, я не Варвара? Я теперь Алтынай?
Я оглянулась по сторонам и поняла, что вокруг уже совсем темно. Солнце давно скрылось за горизонтом, и наступил вечер. Возможно, уже даже ночь — я не понимала, насколько долго стою здесь в лёгкой куртке и домашних галошах, которые не греют абсолютно ничего. Я, скорее всего, снова заболею, и они будут злиться. Они будут злиться на меня…
В один момент мне стало безумно страшно: голос в голове пропал, и я сорвалась с места, чтобы поскорее добраться в место, которое теперь было моим домом. Мне точно влетит.
Ветви деревьев цеплялись за мои волосы, оттягивая их назад, будто лес не хотел никуда отпускать. За спиной я слышала всё тот же тихий писк лисы, которая, судя по всему, сейчас гналась за мной, не хотела так просто отпускать из глубин леса. Какая же я дура, а вдруг у неё щенята, и она просто хотела накормить их моим мёртвым телом? От этой мысли становилось только хуже, и мой бег инстинктивно ускорился. Я бежала не от лисы, не от возможной смерти. Я бежала от себя, от мыслей в голове и страхов не оправдать чужие ожидания. Моё тело двигалось неестественно быстро для привычного — я была не таким уж спортивным человеком.
Дом показался из-за рощи деревьев, и, сделав последний рывок, я упала прямиком в снег, вывалившись из злополучного леса.
Я видела её — её зелёные глаза и настороженный, почти что осуждающий взгляд. Она не хотела мне зла, и я, не способная разглядеть этого, подскочила с холодного снега, направившись в сторону дома, уже немного прихрамывая. Кажется, у меня что-то с ногой, но я не могу сказать этого точно — мороз слегка ослабил эту боль.
Свет в окнах почти что не горел, единственное место, где его было видно, — кухня. Там же была и чья-то тень, наверняка это была свекровь, которой уже не терпелось отчитать меня за то, что дома ничего не сделано и даже не собиралось делаться. Я представляла, как она кричит на меня, и мой страх снова начал уступать первородной ярости, которую мне бы не хотелось испытывать снова. Пусть она только попробует сказать что-то в мою сторону.
— Алтынай! — мерзопакостный голос заставил меня вздрогнуть и скривиться, но я не поддалась на уловки разума и пошла вперёд. Тётя Гуля уже стояла на крыльце и махала мне рукой, будто я какая-то собака.
Мои шаги замедлились у самого входа — что-то мне сегодня в себе не нравилось, но я так и не поняла, что именно вызвало это ощущение. Варя отошла и снова уступила место вечно послушной Алтынай. Я коротко поздоровалась и сказала, что сейчас накрою на стол, хотя меня уже и гнали в спину кучей пререканий. Противная старая сука — как же Варвара её ненавидит.
На кухне пахло грязью. Не знаю почему, но в этом месте всегда был особенно противный запах, от которого, казалось, даже внутренности выворачивало. Мерзкое, вонючее мясо конины, вперемешку с грязной кастрюлей — примерно так это было для меня. Сколько бы я ни жила в этой стране, конину есть так и не начала и не начну. Это может показаться безумно лицемерным — говядину-то я ем. Но нет, лошадь — это другое. Лошадь — это друг.
— Десятый час только, а ваше величество соизволило явиться, — слова Гули были ядовитыми, она словно плевала мне в душу этим ядом. Действительно, уже десятый час, а я завариваю ей чай и рублю мясо, чтобы что-то приготовить. Да кто вообще будет есть в такое время? Алихан даже не поднимется после восьми вечера.
— Не ваше собачье дело, когда я соизволила явиться, — мой голос стал ледяным, с самых глубин арктических ледников. Она совсем не ожидала от меня такого ответа и, казалось, замахнулась. Но я успела перехватить её руку.
— Ты… ты мерзкая! Отпусти меня немедленно, Алтынай!
— Алтынай здесь нет, она бы вас отпустила, — и с этими словами я вонзила кухонный топорик прямо ей в лоб.
То, что происходило дальше, лишь смутными пятнами отпечаталось в моей памяти. Лисята… Я вспомнила про лисят — маленьких, наверняка безумно голодных, сидящих в лесу. Мне хотелось ей помочь, хотелось дать ей выполнить свой материнский долг и накормить своих детишек. Мир ничего не потеряет, если такая женщина умрёт. Это была благая цель, и я знаю, что бабушка бы это поддержала.
И топорик вошёл глубже.
На предсмертный крик свекрови в кухню ворвался и мой ненаглядный муженёк, который соизволил поднять свой зад с кровати. Его взгляд выражал безумно очевидные вещи: он смотрел на меня как на убийцу, как на тварь, которая бездушно убила человека в доме, полном людей. Как на товар, который убил его родную матушку. Но я не была тварью. Я хотела помочь себе — освободиться от оков её влияния и освободить мир от её противной рожи. Скольким людям она ещё успела принести страдания и сколько бы перенесла, если бы не Варенька?
Я переступила границу того, что мне было дозволено, но ни о чём не жалею. Алихан начал кричать на меня, обвинять в моём безобразии, но в тот момент я была лучшей версией себя — чертовски привлекательной.
Я выхватила топорик, стекающий кровью его собственной мамаши, и всадила ему в плечо. Резко и методично, словно делала это уже сотню раз. Действительно, делала ведь — те самые лошади, которых меня заставляли резать, умирали так же. Чем же Алихан не лошадь?
Он закричал, а мне было мало. Он заслужил этого, заслужил страдать. Я убивала его медленно, чтобы он почувствовал каждую капельку моего гнева, каждый сантиметр этой всепоглощающей ярости. Это уже не было непреднамеренным убийством — я убивала мужа с наслаждением и ни о чём не жалею. Я бы обмазалась его кровью и упивалась ею снова и снова…
Мне кажется, я слышала, как в соседней комнате всхлипывает Маша, когда он в очередной раз закричал, а я ударила топориком, чтобы рот наконец-то закрылся. Мне было всё равно. Ей будет лучше без этих людей, у неё появится шанс вырасти нормальным человеком, свободным человеком.
———
Морозный воздух обжигал щёки Варвары, промокшая в крови одежда неприятно прилипала к телу, но было уже абсолютно всё равно. Два трупа казались безумно тяжёлыми в руках достаточно хрупкой женщины, и всё же она этого не замечала — просто тащила их дальше и дальше в лес, по протоптанной тропинке. Ветви деревьев уже не цеплялись за её волосы и тело, как тогда, когда она убегала. Лес принял её, принял дары, которые она принесла для голодающей лисы и её детишек. Были ли лисята изначально? Она не видела их, но сейчас они здесь.
От лиц мужа и свекрови ничего не оставалось, а Варвара сидела рядом, ощущая под собой холодный снег. Тихое чавканье вызывало в ней почти что физически осязаемую радость.
Лиса сидела рядом, потираясь мордочкой об её руку. Где-то вдалеке слышался вой полицейских сирен, а в голове крутилась мысль: лисы в этом лесу не водятся.
