Часть. 1. (От лица Риты)
11 января 2026 г., 02:14
Я хочу умереть. Сука, мне очень плохо.
Комната была не комнатой, а ледниковой камерой. Мороз, не встречая сопротивления в тонких стенах, выжимал из воздуха всю влагу, и она кристаллизовалась на внутренней стороне окон причудливыми, колючими папоротниками. Батарея под подоконником была едва тёплой, её жалкое тепло поглощалось вечным холодом сруба. Рита лежала под грудой одеял, но стужа шла не от воздуха — она поднималась изнутри. Глубинный, костный холод, предвестник. Ломка началась не с боли, а со звука. Внутреннего. Тишина комнаты была взрезана навязчивым, высокочастотным звоном в ушах. Под него накладывался стук собственного сердца — не ритмичный, а неровный, спотыкающийся, будто оно билось о ледяные стены грудной клетки. Потом пришло ощущение кожи. Она стала чужой. Слишком тесной, местами — невыносимо зудящей, как будто под ней ползали миллионы мурашек из сухого льда. Она сбросила одеяло, но холод не отступил. Он сменился волной липкого, нездорового жара, выступившего испариной на лбу и спине.— Ты опять не спала? Глаза... Я тебе говорил! Здесь, в этой дыре, никакой этой дряни не будет! Ты поняла? Я все выбросил! — Он ударил кулаком по столу. Чашки звякнули.
Девушка ненавидела своего отца, свою мать, эту деревню, этих людей. Все, что окружало её. Рита зарылась лицом в подушку. Мысли, которые вчера плыли плавно и нейтрально, теперь были острыми осколками. Каждый — укол воспоминания, стыда, страха. Утро. Ссора. Лицо отца, искажённое беспомощной яростью. Его слова, которые теперь обретали вес и смысл: «Я всё выбросил». Эти слова стали центром циклона. Всё в её теле, каждая клетка, которая за последние месяцы перестроилась на химический лад, вдруг вспомнила свою функцию и взбунтовалась против её отсутствия. Нужно было. Не хотелось — именно нужно было, с физической неизбежностью, как нужно дышать или пить. Это была не психологическая тяга, а животный, панический инстинкт выживания. Тело требовало своё лекарство от реальности, свою порцию забвения, которая утром превращала ледяную комнату в кокон, а не в камеру. Она вскочила с кровати. Ноги дрожали. Ступни болезненно отдавали о холодный, шершавый пол. Она метнулась к шкафу, к старой куртке, засунула руку в подкладку. Пусто. Глухая, чистая, предательская пустота. Она опустилась на колени, начала шарить под кроватью, в карманах рюкзака, в коробке из-под обуви с остатками старых вещей. Каждое движение давалось через спазм в мышцах. Суставы ныли, как у старухи. В животе скрутило тошнотворной судорогой. «Выбросил. Выбросил. Выбросил». Слово эхом отдавалось в пустом черепе. Оно обретало плоть. Она представляла, как его рука — та самая, что вчера тряслась, сжимая кружку, — засовывается в её вещи. Находит её тайники. Её маленькие сокровища, её амулеты против ужаса. И отправляет их в мусорное ведро. Или, может, в печку. Превращает в пепел. Её спасение. Её яд. Всё одно. — СУКА, КАК Я НЕНАВИЖУ ЭТО ВСЕ! — вскрикнула девушка, после чего с шкафа полетели все вещи, все хотелось сжечь и порвать. В особенности «его», человека который испортил по её логике, ей жизнь. Мама вошла на цыпочках. В руке она несла чашку с чаем — неловкий жест примирения, паркующийся в воздухе между заботой и виной. На лице — маска утренней бодрости, натянутая так туго, что казалось, вот-вот лопнет у уголков губ. — Рит, пора вставать, в школу опоздаешь.. — Фраза застряла у неё в горле. Она замерла на пороге, и маска сползла, обнажив испуг. Комната была не просто холодной. Она была полем после битвы. Одеяло сброшено на пол. Вещи из шкафа — старые свитера, джинсы, коробки — вывалены в беспорядочную кучу, как будто здесь поработал ураган, целенаправленный и яростный. И в центре этого хаоса стояла её единственная дочь. Она была воплощённой гневной материей. Вся её фигура, обычно сгорбленная и апатичная, была напряжена до дрожи, как тетива лука. Лицо, бледное от бессонницы, горело двумя яркими пятнами на скулах. Но самое страшное были глаза. В них не было ни привычной отрешённости, ни даже слёз. В них бушевала чистая, нефильтрованная ярость. Ярость загнанного в угол зверя, у которого отняли последнюю нору. Рита не искала. Она копалась. Методично, с каким-то слепым, животным остервенением. Она вытряхивала содержимое рюкзака, с силой швыряя учебники в стену. Засовывала руку под матрас, и её плечи напрягались от усилия, будто она пыталась приподнять кровать. Дыхание её было частым, прерывистым, свистящим, как у бегуна на последнем издыхании. — Где.. блять. — вырвалось у неё сквозь зубы, но это был не вопрос к Наталье. Это было шипение во вселенную, в стены, в несправедливость мироустройства. — Где?! Наталья остолбенела, чашка в руке предательски зазвенела о блюдце. Звук заставил Риту резко обернуться. Их взгляды встретились. — доченька... что ты... что ты ищешь? — голос Натальи был тонким, испуганным шёпотом. Она уже знала ответ. Знать-то знала, но услышать — было равносильно удару. Рита выпрямилась. Её глаза, полные этой леденящей ярости, впились в мать. — Он сказал, что выбросил. Где? КУДА? — каждое слово было отточенным лезвием. В её интонации не было ничего человеческого. Только требование. Требование вернуть её собственность. Её лекарство. Её смерть. Её единственный известный способ не сойти с ума в этом ледяном аду, который они устроили. — солнышко, он... папа... он хотел как лучше. Он думал, если этого не будет... — Наталья бормотала, отступая на шаг, как перед диким животным. Её чашка «как лучше» разбилась в её же руках о каменную реальность дочерних мук. — КАК ЛУЧШЕ?! — Рита взревела. Это был хриплый, сорванный крик, в котором сплелись боль ломки, унижение от обыска и бессильная ярость. — Посмотри на меня! СКАЖИ, ЧТО СЕЙЧАС ЛУЧШЕ?! Она развела руками, демонстрируя себя — трясущуюся, бледную, с вздувшимися венами на висках, с глазами, полными паники и ненависти. — Он зашёл сюда. В МОЮ комнату. Перерыл МОИ вещи. Как вор! Как ЗЕК ЕБАНЫЙ! И ты... ты стоишь и защищаешь его?! Наталья прижала ладони к лицу. Слёзы брызнули сквозь пальцы. — Мы спасаем тебя... — было единственное, что она смогла выдавить. — УХОДИ. Прошу. Уйди. —. Наталья, сражённая холодным взглядом дочки , отступила. Просто вышла, тихо прикрыв дверь, оставив Риту одну в разгромленной, холодной комнате, где искалось уже не вещество, а хоть какая-то точка опоры в этом рушащемся мире. А точка опоры была только одна: тот самый тлеющий в глубине гнев, который теперь горел ярче и страшнее любой ломки. Всего десять минут с того момента, как дверь тихо захлопнулась за спиной матери, унося с собой запах ее страха и звук сдержанных рыданий. Десять минут с того момента, как последняя волна ярости схлынула, оставив после себя не тишину, а оглушительный вакуум боли. Марго лежала на полу, прислонившись к разгромленному шкафу. Дрожь проходила волнами, сковывая челюсть, выгибая спину. Казалось, под кожей кто-то методично, с тупой жестокостью, перетирает нервы наждачной бумагой. Холод был внутри, в самой сердцевине, и никакое одеяло, натянутое на плечи, не могло его достать. Она смотрела в потолок, и в голове стучал один-единственный навязчивый ритм, сливавшийся с бешеным пульсом: Волшебные травы... Это была не надежда. Это было инстинктивное целеполагание, как у раненого зверя, ползущего к воде. Утром, сквозь бардак и ломку, сквозь стыд перед собственным срывом, эта мысль проросла, как стальной стержень, на который можно было опереться, чтобы не развалиться окончательно. Нужно дойти до школы. Кто-то из старших классов рассказал ей о пареньке из 11 класса, который сто процентов смог бы ей помочь, ей нужна была хотя бы травка, она бы смогла ей помочь, хоть чуть чуть. Одежда. Нужно было во что-то одеться. Её взгляд, мутный и неспособный к фокусировке, скользил по руинам её комнаты, наконец она увидела свой любимый свитер и брюки. Быстро натянув «школьную одежду», Марго оттолкнулась от косяка и вышла из комнаты, не оглядываясь на хаос. Она прошла по коридору, мимо приоткрытой двери кухни, откуда доносился приглушённый плач матери. Не остановилась. Не повернула головы. Весь её мир сузился до тоннеля, в конце которого мерцало одно — покурить. Она вышла на крыльцо. Ледяной воздух ударил в лицо, но это был чужой холод, внешний. Внутренний лед был страшнее. Она спустилась по ступенькам и пошла. Не шла — плыла по снежной целине, волоча за собой шнурки, с безумным, остекленевшим от внутренней боли взглядом, устремлённым вперёд, в сторону школы. В сторону своего единственного, призрачного шанса заглушить этот рёв внутри, хотя бы на несколько часов. Девушка ворвалась в здание школы не как ученица, а как диверсант. Резкий переход с ледяной тишины улицы в гулкое, пахнущее сыростью и дезинфекцией нутро заставил её на мгновение зажмуриться. Звон в ушах слился с гомоном голосов, превратившись в один сплошной, мучительный гул. Марго не смотрела по сторонам. Её взгляд был прикован к ступеням лестницы в дальнем конце коридора. Цель маячила перед ней: четвёртый этаж. 11 «А». И конечно же — Калаш. Так этого человека, называли старшие. Она прошла к своему классу на втором этаже на автопилоте. Толкнула дверь. В классе уже были люди. На неё обернулись несколько пар глаз — любопытных, насмешливых, безразличных. Она не видела лиц. Видела лишь цветовые пятна и помехи на пути. С грохотом, от которого вздрогнула даже она сама, швырнула рюкзак под свою парту. Звук был слишком громким, неестественным, выдавшим её состояние. На секунду в классе повисла тишина. Она развернулась и вышла обратно, не сказав ни слова, оставив за собой шепоток: «С утра уже в отключке...». Лестница. Каждая ступенька была испытанием. Ноги были ватными, а в висках стучало, отмеряя ритм её отчаянной миссии. Она хваталась за холодные перила, её пальцы скользили по облезлой краске. На третьем этаже её догнала волна тошноты. Она прислонилась к стене, глотнула воздух, стиснув зубы, пока спазм не отпустил. Из кабинета напротив вышел учитель, бросил на неё беглый, озадаченный взгляд. Она оттолкнулась от стены и поплелась выше. Четвёртый этаж пахло иначе. Не детством и страхом, как внизу, а взрослостью и цинизмом. Здесь витал запах дорогих духов, сигарет, скрываемых в карманах, и ощутимое презрение ко всему, что ниже. — эй. — вымолвила десятиклассница, обращаясь к двум парням из «А» класса у кабинета истории. — Савелия.. Савелий пришел? — те в свою очередь махнули головой, что означало «нет.» Блять, нужно ждать. Нужно дождаться..
