Сладкий сон

Антон давно не чувствовал себя живым. Было бы лучше, умри он вместе с Олегом ещё тогда, в первый день. Но каждый раз, когда Антон позволял себе больше, чем обычно, его сон становился лучше — куда лучше, чем он мог себе представить. Вот и сейчас, после очередного стакана виски, он падает на кровать еле живой, с одной-единственной мыслью — умереть к чертям. Но, проваливаясь в сон, его не встречает сцена их последней ссоры — вовсе нет. Происходит что-то странное, настолько, что, казалось, такое может сниться только в горячечном бреду, когда Антон окончательно сошёл с ума. Олег касался щеки, сам двигался ближе, при этом каждая попытка заканчивалась неудачей. Этот запах дешёвого одеколона, еды и до одури знакомого шампуня… Пусть они и совсем разные, из разных слоёв общества, и живут в разных мирах, но иногда их ночные посиделки затягивались — просмотром фильмов, чтением или повторением речи. Не особо важно. Он был так близко раньше, что теперь, в попытках коснуться его во сне, Антон жмётся сам, хотя раньше был тем, кто ставил между ними стену в физическом плане. — …Прости меня, прости… — шепчет тот прямо на ухо, пока чёрные кудри приятно щекочут висок, и Олег сам касается в ответ, мягко улыбается, а после… целует шею. Нежно, вовсе не умело — и неудивительно, ведь парень провёл всю свою жизнь за книжками; какой уж там опыт? Вот только это распаляет, заставляет подставляться под эти неумелые поцелуи, пока в голове бушует шторм из мыслей. Пьяный мозг и не такое нарисует, да? Но с каких пор мозг самого Антона позволяет себе такие вещи? Чёрт знает, видимо, одиночество окончательно его сожрало. Но Антону мало. Всегда было мало. Он думает только о себе, желая получить всё сразу. Сам сажает Олега сверху, когда наконец понимает, что окружение — гостиная в его квартире. Этот злосчастный диван, на котором так и хотелось этого идиота зацеловать… Хотя нет, главным идиотом Антон всегда считал самого себя, а не Душнова. Вот и сейчас руки скользят под серую толстовку, стараясь снять её как можно скорее, пока этот сон не кончился. Пока он здесь. Антон ещё больше расплавился, когда неуверенный Олежа кладёт свои руки на его плечи, двигается бёдрами ближе, позволяя целовать ключицы, грудь, проводить по спине вверх, оставляя алые следы от ногтей — лишь бы кожа осталась под ними, и это заставляет Олега вздрогнуть, задышать быстрее, позволяя стону вырваться. Этот стон действует как красная тряпка на быка. Даже «извини» забылось. Осталось только «останься», «громче», «пожалуйста», — когда Антон валит Олега на диван. Это было как коснуться яркой звезды, растечься от теплоты и уже вовсе забытого голоса, который остался там, на подкорке. Было приятно владеть, заставлять выгибаться от каждого поцелуя, толчка, который происходил, когда они оба разделись, чуть ли не сливаясь друг с другом в одно существо. И только слабый запах дешёвого шампуня на короткий миг останется с Антоном на утро. Как след, который остался в памяти помятой, раздавленной алкоголем, и он не вспомнит, от чего весь вспотел сквозь сон, оставаясь с эрекцией утром. Звёздочкину ничего не останется, кроме как устало протереть глаза, пытаясь заставить себя пойти в душ и помыться, пытаясь вспомнить, что было вчера и почему он не помнит свой кошмар. Только странное чувство останется на душе — будто он забыл что-то приятное. Но это лишь сон, который никогда уже не станет реальностью. Сон, который Антон не вспомнит и не коснётся Олега вновь. Больше никогда. Ведь Олежа год как умер.