Schadenfreude

Откуда у Лыткина были наручники, его особо не озадачило. «Наверное, спиздил из реквизита дяди», — подумал он. Тем временем Никита, уже с дрожью во всём теле от предвкушения, расположился около батареи. С одной стороны, всё было по обоюдному согласию, а с другой — они не обговаривали ни что делать, если ему станет плохо, ни как будет воспитывать его «хозяин». От одной мысли о том, что он в полной власти Артёма, пришлось нервно кусать губы. Ануфриев опустился на корточки и взял Никиту за подбородок. Тот вздохнул и поджал губы; в глазах напротив он не смог разобрать эмоций, но жадно хватал возможность смотреть на этот сероватый оттенок. Артём хмыкнул и провёл пальцами от подбородка до правой щеки, нежно поглаживая её большим пальцем. Лыткин, поддаваясь теплоте от руки на своём лице, наклонил голову навстречу, как бы потираясь о неё. Затем пальцы вернулись к губам, а потом опять проделали путь к подбородку и обратно. Его хозяин, как никто, умел действовать нежно и жестоко одновременно, поэтому ласка от прикосновений сменилась резкой болью от упирающихся в горло пальцев. Никита попытался унять резкий кашель и нахлынувший фоном рвотный рефлекс, но получалось откровенно хуёво. — Ужасно, — констатировали сверху его действия, заставляя волноваться. Пальцы исчезли изо рта, потянув за собой тонкую нить вязкой слюны. Дав время отдышаться своему подчинённому, Артём вновь засунул ему в рот указательный и средний пальцы, но теперь оставаясь около кончика языка. Лыткин сомневался, ждут ли от него того, о чём он думает сам, поэтому вопросительно взглянул в глаза Ануфриева. — Лижи, — слегка рассерженно приказал тот. На щеках Никиты проступил лёгкий румянец от осознания собственных действий. Язык медленно проходил между подушечек пальцев, задевал острый край ногтей, отстранялся, чтобы вернуться обратно… Вскоре это действо хоть и разгорячило, но поднадоело, поэтому Артём убрал руку, чтобы задрать толстовку и жёстко обхватить зубами сосок друга. Тот резко опустил голову, упираясь носом в макушку патлатого, и начал тихо скулить от боли. Первые, совсем бледные, капельки крови аккуратно спускались к животу Лыткина, когда Ануфриев отодвинулся от него, чтобы посмотреть на результат укуса. Кровь стекала, высыхая на ткани тёмных штанов, пока их владелец дрожал от той пытки, через которую проходил. Мысль о том, что это было только начало, настолько его раззадорила, что он чётче слышал, как звенели бьющиеся друг о друга звенья цепи за его спиной. Парень напротив громко вздохнул и приблизился к губам другого. Их языки быстро встретились. Артём был инициативнее, но и Никита периодически скользил по пухлым губам, когда открывал рот шире, чтобы сделать вдох. Никита всегда хотел быть гораздо активнее, чем ему позволял друг. Он хотел стараться только для Ануфриева, ведь на остальных он проецировал ненависть, не желал быть рядом с ними. Всё его существование сводилось только к одному человеку, поэтому он был готов умереть от его рук в любой момент. Артём хмыкнул в поцелуй, чувствуя напористость партнёра, зарылся рукой в копне тёмных волос, слегка оттягивая их. Когда воздуха уже совсем не хватало, они наконец разорвали жаркий поцелуй с эротичным звуком. Влажные, блестящие, с кровью губы Лыткина заставили его друга шумно вздохнуть и слегка прикрыть глаза. Если бы кто-то несколько месяцев назад сказал бы, что эти двое станут такими педиками, то они бы с удовольствием проломили бы ему череп, однако в настоящем оба были возбуждены до предела. Никита решил воспользоваться моментом, когда Ануфриев пытался вернуться в чувство, и, наклоняясь, зубами подцепил край его футболки, чтобы, немного повернув голову, просунуться под ткань. Сам Артёмка начал даже улыбаться: хоть он обычно и предпочитал унижать Лыткина во время утех, но сейчас ему было интересно, как его зверушка может проявить себя и наконец-то быть самостоятельнее. Вновь горячее дыхание и мягкий язык исследовали тело друга. Никита задерживался на мгновение, чтобы подразнить вставшие соски, пока влажные линии от острых ключиц до живота охлаждались с каждой секундой, вызывая мурашки по телу. Артём даже не стонал, он лишь шумно дышал и ощущал, как в уши отдаёт гулкий стук сердца. Когда тёмные волосы начали неприятно щекотать низ живота, до Ануфриева внезапно дошло, чем Лыткин собирается исправлять свои оплошности. Он сразу расплылся в хитрой улыбке: как же хорошо, что Никита такой заторможенный и готов как-то эту свою черту компенсировать, отдавая себя всего одному лишь ему. Первый минет в его жизни вызывал очередную волну тревоги. Страшно, если он вдруг заденет хуй зубами, и Артём опять сочтёт его за идиота. Несмотря на это, он просто пытался зубами расстегнуть молнию на синих джинсах. Так как руки у него были заняты, а металл неприятно, даже больно давил на зубы, Ануфриев без лишних эмоций сам потянул вниз застёжку, расстегнул пуговицу и ненадолго сменил положение, чтобы полностью избавиться от нижнего белья и другой одежды. Будучи голым, опираясь на колени, он придерживал уже приставший член рукой, чтобы его лучший друг мог удобно ухватиться губами. Лыткин почти с незаметной дрожью обхватил слегка открывшуюся от возбуждения головку, тут же сдвигая крайнюю плоть вниз. Слышал, как его «хозяин» придыхал, заодно содрогаясь. Дрочить ртом совсем без использования рук, а тем более имея опыт только от просмотра порева, было крайне сложно, однако Никита не сдавался, двигая головой из стороны в сторону, насаживаясь горлом на твёрдую от притока крови плоть. Языком он изучал уздечку около секунды, пока вновь не приходилось скользить губами вверх. С головки он ухватывал капли вязкого преэякулята, пытался понять вкус, размазывая предсемя по стволу. Сладковатый привкус и ничего больше; будь вкус ярче, он бы сравнил его с леденцами из детства. Аналогия с половым органом вызывала только смущение, оставившее вновь след на щеках. Пальцы руки Ануфриева зарывались в волосах, поглаживали кожу головы, когда Никита с любопытством изучал новые ощущения. Артём помогал ему опуститься ниже, когда губы уже касались яичек. По лицу парня стекали слёзы, когда пульсирующий член упирался в стенку горла, словно пытаясь пролезть дальше. Рвотный рефлекс давал о себе знать, однако он сдерживал подступающую желчь, быстрее двигая головой и плотнее прижимаясь губами. Где-то в мыслях он радовался тому, что, судя по лицу друга, тот скоро кончит. Его успокаивала возможность проводить языком по венкам, и он отвлекался надеждой получить похвалу за такой минет, особенно для первого раза. Только ноги блондина начали подрагивать, как тот отстранился, вынимая свой член из горячих уст. Во взгляде напротив читались тревога и недоумение, но ещё больше раззадоривали сбившееся дыхание и слюна, скатывавшаяся на подбородок. — Артём… я… — Всё нормально, ты молодец, — не дал договорить упомянутый парень, поднимаясь на ноги, чтобы размяться. Никита просто молчал и своими тёмными глазами следил за каждым его действием, что невероятно льстило. Ануфриев снова приспустился, чтобы начать снимать штаны и трусы своего партнёра. Тот особо не возражал, приподнимая белые ягодицы и вытягивая ноги. — Ты уже ел, наверное? — ненадолго остановился Артём, прежде чем придвинуть тело напротив ближе. Чёрная макушка вертела головой, как знак — «нет». Парень ухмыльнулся, аккуратно опуская спину Никиты ниже, и лишь бросил невзначай: — Приятно знать. Он развёл тонкие ноги в стороны, умиляясь чёрным носкам, контрастировавшим с бледным цветом кожи. «Как будто трупа ебу», — проскочило у него в голове. Со вставшего, обрезанного члена стекала смазка, которую Артём растирал рукой, желая получить немного больше. Другой рукой он давил на головку, ногтём очерчивая мочеиспускательный канал. Никита сдерживал стоны, делая вид, будто просто вздыхает. Длинные пальцы на его довольно-таки красивом пенисе завораживали взгляд, пока чужая рука нещадно скользила по стволу. Парень убрал левую руку, чтобы давить и гладить низ живота Лыткина, когда из щели на раскрасневшейся головке снова выступали бесцветные капли. Он ускорял темп, периодически оглаживая яйца, пока другой рукой царапал и любовался короткими волосами на лобке. Всё ещё довольствовался помутневшим от возбуждения взглядом напротив, понимая, как его мальчик несчастно настрадался, пока убирал лишние волосы, — «спасибо» любезно одолженной у национальности отца особенности. Удовлетворённый количеством смазки, он переместил пальцы к плотно сжатой дырочке. Указательным пальцем сначала пару раз надавил, чтобы постепенно погрузить его полностью. Тёма не проверял реакцию друга, а просто пихал какое-то время пальцем туда-сюда, пока не чувствовал свободное пространство у входа. После того как три пальца неплохо входили и раздвигали упругие мышцы, он взял в руку член и приставил к колечку мышц, вновь надавливая. Никита старался расслабиться, чтобы легче принять внутрь. Он закусывал губу, хмурился, но не издавал ни единого звука, когда примерно половина полового органа Артёма оказалась туго сжата им внутри. Тот ухватил Лыткина за худенькие бёдра, постепенно насаживая на себя. Через несколько секунд, когда во взгляде напротив стало заметно явное вожделение, он стал вдалбливаться в него, то вынимая член, то вновь вставляя полностью. Чёлка мешала ему всякий раз, когда ствол выскальзывал наружу, а парень под ним почти стонал своим немного сиплым голосом. Член Никиты бился о живот при каждом толчке, только и создавая потребность скорее прикоснуться. Артём его дразнил, то немного подрочит, то вновь оставлял без ласк, просто толкаясь в наслаждении от грязных звуков, которые издавал рот его подчинённого, от хлюпанья и от того, как его яйца сталкивались с угловатой задницей. Его безмерно возбуждала мертвецкая худоба и длинные конечности повзрослевшего друга, его огрубевший голос, всё тот же наивный и агрессивный с другими взгляд, тёмные, небрежные волосы, то, как от его толчков Никита хоть и напрягал брови, и сжимал челюсть, продолжал сам насаживаться и дрожать в ожидании оргазма, изредка отворачиваясь в сторону, чтобы не кончить от одного только вида. Член внутри начал слегка дёргаться, когда его ещё крепче обхватили стенки прямой кишки. Артём сменил положение, вводя пенис под другим углом, принося чистое наслаждение от стимуляции простаты. Парень под ним настолько забылся, что теперь только голова стукалась об угол батареи всякий раз, когда в него входили. Ему хотелось скорее избавиться от металлических наручников на запястьях, хотелось прикоснуться к себе, закончить эту пытку, которая не давала ему сию же минуту разрядку. Артём заставлял его страдать; занимались они сексом или убивали кого-то — Никите никогда не везло. А ведь он тоже хотел быть полезным, ему хотелось заставить другого кричать от боли и удовольствия. Кожа на запястьях стала слишком красной и болела; наручники всё же смогли достаточно поелозить, пока Лыткин непроизвольно дёргал руками. Он пытался задрать голову, чтобы хоть как-то контролировать приближение оргазма, безудержно стонал, стоило Артёму ускорить темп. — Артём. ха. я не могу. ах. больше! Тот его как будто и не слышал, сам кончая вязкой спермой глубоко внутрь, так и не успев выйти из-за крепко сдавливающих мышц вокруг его плоти. «Сухой оргазм — совсем другое», — подумал Никита, начиная неистово дрожать и тупо открывать рот, пытаясь успокоиться от переизбытка чувств. Выглядел он, по собственному мнению, глупо, однако блондин лишь любовался им и потихоньку прикасался рукой к всё ещё стоящему, как штык, члену. В том, как его простата радостно сокращалась, передавая ощущение к кончикам пальцев, было самое лучшее, что только было за всю его жизнь. Он понимал, что уже стал зависим от того, как его друг массирует белёсое тело, ласкает себя при виде ответной реакции, возбуждается от неловких просьб скорее вытрахать всю дурь из него. Расслабив свой зад, он позволил ему просто надрачивать болезненно реагирующий половой орган. С щели на головке стекла смазка, давая возможность ускорить движения рукой и доведение Никиты до следующего чувства эйфории. Он подталкивал тело навстречу, делая дрочку проще; его не будут долго ждать, так что он стискивал зубы, выговаривая сквозь них только бесконечные «да». Да! Подрочи мне сильнее! Да, обхвати его двумя пальцами! Да… прошу, продолжай, пока моя сперма брызгает пятнами на плоский живот. Перед глазами — искры и темнота. От того, как умело ему давали кончить два раза подряд, дрожь только и била по всему телу; сердце готово было выскочить, будто его не трахал лучший друг, а он пробежал километров десять без остановки. Его успокаивало ощущение холодной спермы между его бёдер и под ним. «Сколько же он залил?» — думал Никита, пока его руки постепенно освобождали. Артём нежно гладил красные следы на коже; кровоподтёков не было, но металл кожу неплохо так содрал. Никита привстал, чтобы, пока его вытирали салфетками, лишний раз коснуться губ напротив. Ануфриева это не очень устраивало: он заявил, что ему следует сначала почистить зубы и пойти с ним в ванную — помыться. Никита был слегка обижен, но считал, что раз его друг учится в меде, то, наверное, он, конечно, заботится о гигиене больше, чем о чувствах. Они оба ушли в ванную, чтобы очистить друг друга. Детская пена с идиотским зайцем, внезапно найденная у Никиты в ящике около раковины, очень кстати помогла им двоим расслабиться, когда они просто лежали, ютясь в узкой ванне. Артём лежал так, словно вот-вот задохнётся, только глаза и кончик носа торчали над водной гладью. Всё в его теле выдавало нервозность и нежелание контакта с кем угодно после особой близости. Никита не то чтобы был против, однако его всегда смущало то, что друг и по совместительству любовник (если так можно назвать того, кто периодически ебёт тебя в задницу, а затем ещё и заставляет полностью помыться) предпочитал одиночество вместо желания позаботиться или поинтересоваться чувствами партнёра. Ему хотелось вскрыться прямо здесь, в надежде закончить существование в послеоргазменном состоянии, когда голова пуста, а сердце, если оно всё ещё есть, болит, глухо отбивая привычный ритм. Он был счастлив и в то же время не хотел этого всего в общем. — На. Он вернулся к реальности, глядя на протянутую к нему бутыль шампуня. Взяв её в руки, продолжил молча следовать указаниям друга. Он всегда был неразговорчив после секса. — Иди сюда, — почти ласково прозвучал голос Ануфриева, когда он приподнялся, чтобы поудобнее опуститься в ванну. Вода журчала и плескалась с каждым его движением. Лыткин нарочито медленно менял своё положение, безумно удивляясь ощущению того, как под слоями густой пены и водой его ноги полностью касались ног Артёма, а член неловко задевал чужой, потираясь так, чтобы показать, насколько его владелец жалок перед похотью. Действительно, если уж не гнев или лень, то следом — только сладострастие. Сидеть спиной к Ануфриеву было как-то слишком интимно и непонятно. За кучу лет их совместного времяпровождения любая близость всё ещё казалась странной. Непривычно было ощущать его расслабленное дыхание над своей шеей, то, как он невесомо, несвойственно характеру, проводил пальцами по позвонкам и лопаткам. — Какой же ты костлявый… — абсолютно тихое, будто сочувственное замечание. Как бы то ни было, только сам Лыткин понимал, как часто он получал оценку своего тела. Вместо слов он вздрогнул и ненадолго обернулся с недовольным лицом и напряжённым взглядом. В ответ Артём, только посмеиваясь, набрал в ладони воду, полив её тому на голову. И без того тёмные волосы стали угольными, когда наконец намокли. Никита открыл крышку и выдавил шампунь в подставленную Ануфриевым руку. Тот растёр его в пену по коротким волосам. Никита был насторожен, хоть и окончательно опёрся без капли стеснения на грудь блондина. Он почти слышал, как билось его сердце, отдавая глухой звук в уши. Подушечки пальцев нежно зарывались в пряди, а иногда Артём задевал кожу головы ногтями, что вызывало поток мурашек по телу. Хотелось сжаться, убежать, притвориться мёртвым, лишь бы не быть грудой мяса и костей с податливой реакцией на любые прикосновения этого уёбка. Наверное, Тёмыч догадывался о том, что их ненависть направлена не только извне… Вероятно, он никогда не озвучивает то, о чём думает, когда подолгу задерживает взгляд на прибывающем в отстранённости бледном силуэте. И он точно ни за что не расскажет ему о том, что для него всё было понятно с самого начала. Вспышки то печали, то агрессии — это у них одно на двоих, даже не общее, а нечто вроде трупа, который никто из них не готов делить по частям. Пока один, недолго думая, терзает плоть, другой хочет вцепиться в тонкую шею, сжать зубами, прорвать кожу, повалить, обескровить и оставить рядом. Носить с собой в холодную постель, усаживать за стол, топить в ванне, потому что иначе он не держится, но главное — смотреть… смотреть и смотреть, как постепенно иссыхает кожа и опадают волосы. Как мышцы начинают вонять и гнить, как… — Ау… ты мне, блять, в глаза попал… Лыткин ладонями елозил по лицу и выглядел так, словно плачет. — Ты мне глаза вытащить хочешь или что? — с обидой и прищурившись спросил он. — Сорян, захотелось на память оставить, если тебя на зону отправят. Никита, проморгавшись, смотрел на него ошарашенно в той мере, насколько позволял его скупой спектр эмоций и краснеющие от раздражения глаза. — Я, конечно, знал, что ты еблан, но чтобы настолько… — его прервали резким поцелуем, страстным и напористым. Снова его губы сжимали с такой силой, что они как минимум кровоточили, а как максимум — у него оставались бы гематомы. Несмотря на то как уверенно двигались руки Артёма на его теле, сжимая бока, плечи и рёбра, он оставался пассивным, просто закрыв глаза, отдавался ощущениям и изредка приоткрывал рот или склонял голову для удобства. В конце концов Ануфриев просто отстранился, облизнув губы. Он даже не задержал взгляд, просто встал из воды, опустил ноги на пол и, взяв полотенце, небрежно вытер голову, потом, встряхнув его, опоясал вокруг бёдер и ушёл, хлопнув дверью. Нарочно ли? Никита не знал. Он просто сложил ноги перед собой и опустил лицо на колени, стараясь абстрагироваться и ни о чём не думать. Вода уже остыла, и теперь ему становилось холодно…