Таких, как Джон Дейви Харрис

Я никогда не видел таких сильных, как ты. Он видел своё мутное отражение в кромке болотной воды. Это было угрюмое, осунувшееся лицо с огромным шрамом на щеке. Взгляд тёмных глаз, хоть и умудрялся как-то выражать остатки добродушия владельца, совсем потускнел, лишившись былого жизнерадостного огонька. Эта картина надолго засела в голове, и сейчас ярко всплывая в памяти. Он не помнит, когда успел так измениться. Совсем уж раскис как-то… Всё вокруг так быстро менялось, что он и не заметил, как сам угодил в этот стремительный поток, так что теперь его внешний вид целиком отражал состояние накаляющейся ситуации: всё плохо, если не совсем херово. Но отрывая взгляд от очередной древней книжки и смотря перед собой, Лололошка думает, что что-то всё же остаётся стабильным. Кто-то, поправляет он себя, разглядывая расслабленное лицо напротив. Если уж говорить про потоки, то Джон — его единственный надёжный якорь, не дающий суровым и беспощадным реалиям унести его и поглотить целиком. Джон Дейви Харрис — нечто большее, чем человек, чем мироходец или альтер эго. Иначе как может в нём помещаться столько наглости и ехидства, столько терпения, упорства и решимости — и всё это одновременно? Как в одной голове может укладываться столько информации, планов и остроумных замечаний? Лололошка уверен, что никогда бы не смог стать таким или даже приблизиться к чему-то подобному. Можно сколько угодно размышлять о том, какой Харрис эгоист, что его не волнуют ничьи чувства, а его комментарии — грубость ради грубости. Редко, конечно, и так… Однако со временем начинаешь понимать значение и важность слов учёного, пусть и лишённых мягкости и не завёрнутых в обходительные формулировки. Джону не нужно доказывать, что он гений. Рано или поздно все понимают это сами. Ему не нужно подчинять, когда другие и так склоняются перед его рассудительностью и всезнанием. Его не заботят чужие недовольства и косые взгляды, и если он хочет, он идёт по выбранной дороге, прокладывает её самостоятельно и не придаёт значения мнениям со стороны. Он знает свои способности слишком хорошо, чтобы позволять себе же в них сомневаться. А те, кто не способны этого понять, не стоят внимания. Подпирая рукой подбородок, Лололошка вдруг думает, что он и его альтер эго как две составляющие одной картины. Той, что висит слева на стене. И пока Джон статной фигурой возвышается над ним, он преклоняется перед своим королём (разве что, не имеющим короны). Не перед статусом или пугающей угрозой, но перед силой, что живёт в этом поразительном человеке и позволяет тому идти дальше, верша свою волю. Лололошка может только гадать, откуда эта сила родилась и что её поддерживает. Про Харриса ему известно ещё очень и очень мало, он это знает и понятия не имеет, доведётся ли ему узнать больше. Есть ли между ними вообще достаточная доля доверия, чтобы допытываться о чём-то? Впрочем, вряд ли что из Джона и вытянешь, если тот сам не захочет рассказать. А захочет он тоже вряд ли. Мироходец морщится во сне и что-то невнятно бормочет, отвлекая другого от мыслей. Лололошка склоняет голову набок и замечает, как красиво свет из окна падает на чужое лицо без очков, как блестит на солнце бледная кожа и подрагивают ресницы. Волшебства картине добавляют парящие в воздухе пылинки скинта, кристалл которого теперь был зажат в руке альтер эго. Лололошка ловит себя на мысли, что хочет протянуть руку, погладить спящего по волосам и сказать что-нибудь хорошее. Похвалить, в конце концов. «Ты молодец, Джон. Ты столько всего сделал, столького добился. Ты чудесный, ты действительно гений». И всё же он не двигается с места. Просто не может заставить себя нарушить тишину и покой этой немой сцены, будто замершего во времени момента. Да и, впрочем, вряд ли Харрису будет приятно подобное отношение: он ведь не ребёнок, он выше всего этого и не нуждается ни в чьём одобрении или в подтверждении собственного превосходства. Так что Лололошка лишь беззвучно вздыхает и вновь принимается за недочитанную книгу. Но сосредоточиться всё равно не выходит, хотя скорее очень и очень плохо получается. Он тщетно пытается думать о другом, но не может выбросить из головы очередную въевшуюся мысль. Над которой, тем не менее, ещё не раз поразмышляет. Он никогда не видел таких сильных, как Джон.