Скажи триста

Теперь его каждое утро будят петухи. Их менеджер — та еще сволочь — умотал с их деньгами в Европу, оставив огромные долги. Диме, конечно, с таким работать не впервые, но приятного было мало. Пришлось соскребать монетки отовсюду и продавать последнюю МиуМиушечку, но даже так не хватило. Теперь вместо новых шуз у него — колхозанские резиновые сапоги. В прямом смысле колхозанские… Чтобы не въебали коллекторы, пришлось залечь на дно в деревне у матери на даче. В Сибири. Вместе с Сережей. Особенно с ним. Дима уверен, без него бы Сережа не выжил. И это вроде вполне обоюдно. Когда-нибудь можно будет подумать о триумфальном возвращении, но пока весь его удел — пахать поле на тракторе и сажать картошку. Можно сказать, он открывает в себе новые таланты. Агрономные. Страна гордилась бы им. Сережа каждый день сбегает. Дима уже подумывает, что будет, если он его просто переедет трактором. Ну, подумаешь, соберет по частям и нового слепит. Может, даже лучше предыдущего. Апгрейднутую версию, что будет помогать по хозяйству. Он мгновенно стал у деревенских своим: молодежи тут мало, а та, что есть — не знает их сценические образы. Никто не выкрикивает им вслед: «Вайперр-вайперр, дабл ар». Так Сережа научил некоторых особо толковых пацанов стайлить. Сказал, далеко пойдут. Ну Дима понятия не имеет, как далеко. Разве что в соседнее село на дискотеку. Ну ладно, и со «стайлить» он сильно преувеличил. Ребята тут остались в двухтысячном, но… В плохом смысле. В смысле челки-штрихкода и Микки Мауса на футболке не в рофл. Хотя Сережа сказал, что вдохновился… Дима не ждет, что он выдрессирует тутошних — чтобы они вставали в позы 6 и 7 из каталога Balmain 2013, разодетые в скинни лоурайз джинсы indiesleaze hedi twink type и архивный шарф Dior 04 из коллекции Those Grey Days. За что Сережа часто его, кстати, ругает. Что он портит их репутацию «крутых городских». Диме думается, ему этого не хватало. Простой жизни. Без выебонов. Ну, нет, с ними, но не в таком масштабе, как до этого. Когда они с концерта прыгали в самолет, с аэропорта — на показ, с красной дорожки — в отель и так по кругу. Даже самая красивая жизнь может надоесть. Теперь монотонный гул дизеля — не Diesel — заменял ему биты, а ровные борозды на земле — текста для треков. Больше не было этого кича про деньги и тачки, только его любимое поле, которым он стал дорожить, как родным. Они оба тут уже освоились. Сережа забрался на трон, но среди простых дворовых. Им он показывал свою искуственно потрепанную куртку от Рика, единственное, что у них осталось брендовое — и то, потому что Дима перепутал ее с тряпкой для мытья полов и взял, чтобы пригодилась в быту — и рассказывал, что «за такие шмотки в Москве перестрелки устраивают». Пиздюки слушали, разинув рты. Он стал устраивать своеобразные пати у полузаброшенной хаты какой-то бабки, у которой умер дед. Не с диджеями и вином, а с самогоном и разговорами, каково это там — в столице. В центре мира. . Трактор сдох. Прям посреди поля, под ледяным дождем. И телефон сел, пока Дима слушал на нем новый альбик Асапа Роки. Он сидел в темной кабине, слушая, как по железу барабанит дождь, думая, что это идеальная метафора его проклятой жизни. «Фешн, флекс и бабки» в треках, а потом полный пиздец и темнота, и куда сбежать, куда деться? — Чё случилось? — вынырнул из мрака Сережа как призрак. — Ты… предатель. Где ты был весь день? — знал он все, где он был, что делал и с кем. Просто было настроение поругаться. Он потихоньку превращался в настоящую пенсию. Даже вставать начал рано по утрам. Это было немножко страшно… Но разве что немножко. Терпимо. Ради их благополучия он вытерпит даже ранний радикулит. — Двигайся, — Сережа достал из внутреннего кармана куртки флягу. Распили по-быстрому. Теплый воздух отрубившейся печки даже еще не успел окончательно остыть. Сережу, видимо, пробрало. Он весь вздрогнул, жмурясь, и вдруг сказал, глядя в лобовое стекло: — Я боюсь, что мы останемся здесь и здесь же сдохнем. — А в Москве ты бы не сдох? — Дима поморщился. Такие ужасные темы он не желал обсуждать в своем тракторе. В нем должны царить только любовь и понимание, другого он не заслуживает. — Нет, послушай… — не унимался Сережа, будто ему жизненно важно было рассказать. Походу действительно долго копил в себе. — Тебя бы либо коллекторы замочили, либо ты бы очередной передоз словил. Тут ни одно, ни другое тебя не достанет. А я очень, блять, надеюсь, что не достанет, — зарычал он. Сережа повернулся к нему. В тусклом свете его лицо казалось странно уязвимым: — Это и есть сдохнуть, Дим, ты не понимаешь? Никто не узнает и не достанет. Мы просто перестанем существовать для всех. И это даже хуже, — он выдержал паузу. — Я хочу вернуться. Дима тяжело выдохнул: — Хватит синячить… «Разбираться с мыслями надо на трезвую голову, тем более с такими важными», — рассудил он. Верить пьяной дурной голове не стоит, особенно если она принадлежит не тебе. — Нет, стой… Неунимавшийся Сережа бесил. Ему и так досталось сегодня, придется теперь ебать мозг, как чинить здоровенную махину на колесах, так и он лез под руку. — Иди коров подои, заебал. Ничего не делаешь. И, оставляя своего трактореныша, резко распахнул дверь, вынул ключ и выпрыгнул, полупьяный. В пизду это все. . На всю комнату раздался мерзкий чих. Сережа всю ночь просидел в холодном тракторе как дурак, боясь вернуться в дом. Будто все его проблемы решились бы сами собой, если бы он замерз до смерти. На утро градусник счастливо переливался температурой 37,5. И Сережа переливался всеми оттенками простуды. Не той красивой яркой бледностью с ямочками на щеках, а реальной — потной, с трясущимися руками и колотящимися зубами. Дима вошел, поставил на тумбочку миску с дымящейся картошкой «в мундире» и кружку чая, настоянного на листьях смородины. — Бери, — буркнул он. — Прям как в санатории. Картошка тебе вместо антибиотиков. Сережа только простонал, уткнувшись лицом в подушку, на которой выцвели цветы еще с советских времен. Дима сел рядом, на край кровати. Скрипнули пружины. Пахло так тоненько и сладко. Какая-то ностальгия всколыхнулась в глубине. Взял кружку, подул настойчиво: — Ну не кисни, у меня сердце разрывается. Он не смотрел на Сережу, только на пар, исходящий от чая. В голове роились мысли. Отчасти он был прав. Ну, конечно, Дима все понимал. Он пытался принять эту жизнь, найти в ней ценность. Сережа и сам пытался, лишь бы не сойти с ума от тоски — для этого и доебывал детей. Все это было жалкой пародией на их прежнее существование. И ему это было необходимо, чтобы чувствовать себя значимым. «Мне Париж стоя аплодировал…» Признать его правду — признать, что все его усилия напрасны. — Дим… Ты чего? — Сережа смотрел на него широко раскрытыми, огромными глазами. Так растерянно, что даже забавно. — Ничего, — и чуть грубее, чем следовало, приложил ладонь ему ко лбу. Горячо. — Помнишь, как ты после джетлага в Питере валялся в гостинке? С температурой. Мы тогда тебе суши заказали, а ты плакал, потому что не чувствовал вкуса. — Вы еще какой-то дорогущий коньяк принесли, чтобы мне горло согреть, — Сережа хрипло фыркнул, кутаясь в одеяло сильней. — И выпили его за меня. А потом ты целоваться полез при всех. Ну и позорище, все, отстань. Дима взял картофелину, быстро очистил и разломил пополам: — Ешь, — и начал кормить его с ложечки, заботливо сдувая с каждой пар. Дима делал это молча, сосредоточенно, будто чинил свой злополучный трактор. Точно, трактор. Бросил его в чисто поле… — Ну спасибо, — кое-как усмехнулся Сережа, вырывая его из фантазий. — Но у тебя лицо такое… Будто ты меня убить хочешь. Ладно, есть дела поважней. — Да, хочу! Перееду тебя трактором, будешь знать нахуй, — он отставил все. — Отдыхай. Сережа попытался заснуть, пока он гладил его спутанные волосы. В этой заботе не было ничего от их прежней жизни. Но была вся вселенная. . Они сидели у печки. Вдвоем. Свет — только от пламени и коптящей керосиновой лампы. За окном дождь бил уже который день. Сережа чуть оклемался, температура спала до приемлемых значений. Но все еще был слабый, кутался постоянно в стеганое ватное одеяло и часто жался к нему в поисках тепла. — Слушай, я новую байку для здешних детей придумал. — Опять бандитский Петербург за Баленсиага Стероид Бутс? — Не-не-не, совсем другое. И он начал говорить. Тихим, ровным голосом: — Жили-были два браточка. Два бро, да. То есть, два сына… — Ты начнешь уже или как? — Жили-были они, короче. Один — сокол ясный, все про небо да про ветер мечтал. Про свободу, колышущую волосы. Другой — э-э... Ну, ты знаешь, кто такой бабр?.. Во Владике его не особо... Местные мне о нем рассказали… В общем, другой — бабр таежный, полосатый дух. Тишину чуял, следы на снегу считал. И царство, в котором они жили, им обоим клеткой служило. Но бабр виду не подавал, — Дима пристально следил за ним, хмурясь. Маленькая импровизация затянулась. Сережа скрестил средний и безымянный палец, а указательный подогнул — получился дурашливый волк, которым он покрутил из стороны в сторону, красуясь: — Любил обходить он свои... Свои владения, поле там, лесок, огород. Потому что знал: попал в капкан — надо изучить каждую щель, каждый сантиметр этой клетки, блять. — И что ты мне хочешь этим сказать? — Да не-не, ниче. Свет от печки прыгал по стенам, отбрасывая тени, похожие на древних зверей. А в руках у Сережи был волк. …Или бабр. Укутанный Сережа прищурился на пламя: — Песни сокола про полет были и про сияние, что слепит глаза, — он сделал паузу, втягивая теплый воздух, пахнущий старой древесиной. — Сокол в небо рвался, понимаешь... Тосковал по нему... — и с огромным намеком посмотрел на Диму ответ, буравя взглядом. В глазах его отражались два крошечных костра. — Чем кончается твоя история? — Дима разглядывал его осунувшееся лицо в неровном свете. Сережа улыбнулся и взял его руку ладонью, которой складывал фигуру, тем самым убивая зверька. Он закрыл глаза: — Кончается тем, что сокол ждал. И все смотрел на солнце через клетку. И думал всякое... Если не сейчас — то когда? Если не я — то кто? И если... — его голос стал тише. — Если клетка уже давно открыта, а он... забыл, как летать? — он улыбнулся еще шире. Рассмеялся кротко, пытаясь развеять атмосферу. — А бабру летать вообще не надо. Он сильное животное, может клетку и сам развалить. — Ага, поверил, ну и бредятина, — наконец сказал он, и уголок его рта дрогнул. — Для местных сойдет, конечно, ничего не говорю... — фыркнул он. — ...И кто, блять, такой бабр? . Утро было мерзкое. Все еще дождивое, мокрое и скользкое. Дима ушел на дальнее поле — починка трактора занимала все его внимание, всю его злость и все его терпение. То есть все, что он обычно направлял на Сережу. Сережа не суетился. Действовал с той же методичностью, за которую обычно стебал Диму. Надо было что-то черкануть, чтобы тот не впадал в панику. Хотя, честно говоря, в панике, скорее, был он сам. «привет прошу, не ищи меня в деревне, я уже уехал хочу пожить иначе, хоть чуть-чуть вернусь люблю, 9» На краю поля, у самой калитки, ведущей к проселку, он остановился и оглянулся. Снял рюкзак. Подержал в руках ту самую куртку от Рика. Столько воспоминаний… Как когда они только приехали в деревню, какая-то бабка сказала, что он выглядит как палка и она хочет, чтобы он зашел к ней на чай. У нее дед умер за месяц до их приезда. В один момент он все-таки начал к ней ходить, но не за чаем, а ради собутыльничества — ничего другого жизнь в деревне предложить ему не могла. Так они переживали свое горе — бабка рассказывала про свою любовь (неудавшуюся и покинувшую ее), а Сережа про свою любовь (удавшуюся и ждущую его в ебучем тракторе). А, ну еще Сережа нылся, что он вообще-то в бывшем звезда, но тут она обычно делала вид, что оглохла, и разговор затухал. Короче, он просто жаловался на Диму. Да, точно… Он вспомнил, как упал в этой же куртке в компост и отмывал ее три дня, а Дима угарал над ним и приговаривал, что у них нет денег на химчистку. По правде у них вообще никаких денег не было. Сережа ради билета в город продал пиздюшне какие-то старые тапки из хаты с лого Шанель, сказав, что это ориг. Это было сложно… Надо бы строить серьезное, ровное ебло. Ах, он надеется, здешние дети будут по нему скучать. Он пизданул, что едет на заработки и привезет им гостинцев, хотя на самом деле, если и вернется, то только чтобы забрать упрямого Диму, почему-то уверовавшего, что такая жизнь — его отрада… Он вспомнил наконец, как они искали его куртку, когда какой-то пиздюк споил его и украл ее под шумок. Им тогда вдвоем пришлось драться за нее с алкашами… И Дима так бережно потом обрабатывал его распухший кровоточащий сопливый нос… Все крутилось вокруг него. С тяжелым сердцем он сложил куртку, не став вешать на видное место. Вместо этого аккуратно, почти бережно, уложил ее в нишу под корнями старой, полузасохшей яблоньки. Прикрыл комьями земли и листвы. Он почувствовал себя Крошечкой-Хаврошечкой, которая закапывает кости чудесной коровы. Только из его куртки ничего не вырастет. Разве что плесень. Куртка легла там, как тайник. Залог, что он все-таки вернется. А ведь он реально за нее стрелялся, но не в Москве, а в Штатах, еще когда им магшоты стряпали. Но деревенские дети бы побили его палками, если бы он рассказал им про «клятых пендосов». Куртка осталась в земле — темное пятно под корнями, как неаккуратно зашитая рана. Как будущий шрам. . Дима узнал машину издалека — марку он не помнил, но это была та самая, на которой Майя научилась водить еще в школе. Похоже, решила убить тачку местными кочками, чтобы от подвески осталось одно слово. Машина неуклюже разбрызгала грязь, подъезжая к забору, и остановилась так, что одно колесо оказалось в придорожной канаве. Ну, типично. Он не сдвинулся с места. Сидел на крыльце, с тупой методичностью очищая от земли большой ржавый гаечный ключ — он не подошел к гайкам на тракторе. Каждая зазубрина на металле, каждый комок мерзкой глины требовали всей его концентрации. Он скреб, скреб, скреб. Пальцы закоченели от холода, но движение было гипнотически успокаивающим. Дверца машины хлопнула. Послышались быстрые, неуверенные шаги по мокрой земле. — Дим? — голос Майи прозвучал слишком громко в тишине моросящего утра. Она подошла ближе, остановилась в паре метров, будто боялась спугнуть. Он почувствовал на себе ее взгляд — пристальный, полный той дурацкой, удушающей жалости, которой он боялся больше всего. — Что у тебя случилось? — Блядство… — ругнулся он, не поднимая головы. Голос был хриплым от непроговоренных слов и холодного воздуха. — Давай не об этом. Может быть, в этом не было никакого смысла? Дима не считал себя святым, он точно так же затыкал Сережу. Но он не думал, что дойдет до прямого побега. Это было странно, и неприятно, и глупо, и… Ну, он проронил пару слез. Но потом собрался, да. У всего была причина. Значит, был и смысл. Был смысл так гасить Сережу, чтоб он не высовывался. А Сережа как всегда, думает всем чем угодно, но не головой. Сестра промолчала, дав ему паузу. Переступила с ноги на ногу. Потом робко, как в детстве, когда была еще малявкой, а он — вечно уставшим от ее приставучести подростком, присела на корточки рядом, на мокрую ступеньку. — Я слышала… — Майя подбирала слова, не зная, откуда подступиться, чтобы он не закрылся. — Что… Ну… Что Сережа уехал, — выпалила она наконец. Ключ в его руке на мгновение замер, затем снова задвигался, с удвоенной силой. Скреб-скреб-скреб. Металл методично скрежетал по металлу. — Уехал — это когда провожают, а тут сбежал… — Дима скривился. — Сбежал парить в облаках кокаина нахуй. Майя вздохнула. Этот звук — неглубокий, полный растерянности — заставил его зубы сжаться. — Дим… Ну что ты несешь… Ну может, он просто не выдержал? Нервы сдали, всякое случается. — А мне легко? — он очень старался держаться, но она словно провоцировала его. Он резко поднял на нее глаза. Взгляд его был мутным от бессоницы. — Для меня типа самое то? А он бедняжка блять? Он тут впахивал, пытаясь удержать их общее, шаткое, хлипкое подобие жизни на плаву, а он удрал. Майя молчала, глядя куда-то поверх его плеча, на совсем темное-темное небо. Нихуя себе, с каких пор он повелевал погодой? Его примут в Люди Икс? Или что там в России, СуперБобровы? — Не психуй, — отрезала она. — Но он мне звонил ночью. Мне. Звонил. Воздух вокруг Димы словно загустел. Он застыл, чувствуя, как в груди что-то тяжелое и горячее оборвалось и рухнуло. Он не шевелился, боясь спугнуть слова, боясь, что они окажутся слуховой галлюцинацией от усталости. — Схуяли… — голос его сорвался, пришлось прочистить горло. — Кхм, ладно, и что сказал? Майя наконец повернула к нему лицо. В ее глазах была уже не жалость, а какая-то странная непреклонная ясность, словно она заразилась от Сережи недугом бросаться в омут с головой: — Сказал, что ты гандон упрямый. Ну это не точь-в-точь, я суть передаю. Он долго распинался, пытаясь мне что-то доказать. Сказал, в общем, что тебе нужен… толчок? — она сделала паузу, изучая его реакцию. — И очень сильный. Не от него. Потому что его ты не слушаешь, он тебе не авторитет. А, ну еще сказал, если приедет, ты его переедешь трактором, типа ты ему уже так угрожал, это правда?! — Да блять, один раз только заикнулся… Дима сглотнул ком в горле. Глаза неожиданно защипало. Он отвернулся, делая вид, что разглядывает злосчастное колесо: — Толчок, — повторил он глухо. — А Сережа где? В Москве? В Питере? В Нью-Йорке блять? На секунду ему пришло в голову, что он бы за ним и на край света. Но разум быстро победил. Сережа — провинился, а Дима — нашел свою стабильность. — Не знаю, не ответил? — она в непонятках нахмурила брови. — Говорит, устроился таксистом, чтобы хоть что-то заработать. Там хуй знает. У него рейтинг выше одной звезды не поднимается, я уверена, — она всезнающе улыбнулась. Таксистом. Сережа. Тот, кто вечно опаздывал, путал адреса и даже в их самые шикарные времена предпочитал, чтобы его возили. Дима резко встал. Ступени крыльца скрипнули под его весом. Он швырнул гаечный ключ в общую кучу металлолома у забора. Тот упал с глухим, тупым лязгом. — Да ну, — в его голосе звучало не презрение, а что-то вроде изумления. Он не верил. С другой стороны, кто знал еще пару лет назад, когда они дропали HM2, что сейчас ему надо будет чинить трактор в какой-то обосранной деревне в Хуево-Кукуево. — И зачем? Чё к чему? Будет копить на химчистку для своей куртки в говне? — Ты точно со мной разговариваешь? — с сомнением произнесла Майя. — Да ты что, не понимаешь?! Он съебался не потому, что ему тут плохо. А потому что у него публики нет. Некому восхищаться. Ему нужны глаза на нем. Типа пиздюки у бабкиного дома — не его уровень, — весь пиздец изнутри выходил наружу. — Зачем он?.. Какой, нахуй, таксист? — Ну мне он сказал, что справится. И что ты справишься. И пока вы не справитесь по отдельности, вам пизда, — она передразнила его пафосный, немного наигранный тон. — Дуристика, конечно. Но он так сказал. Он закрыл глаза. Внутри все переворачивалось. Гнев, обида, страх — голова болела от протворечий. Но сквозь этот шум пробивалась болезненная мысль: он был прав, а Дима его послал. Сережа, со своим неадекватным бредом про сокола и бабра, был прав. Они оба застряли. Один — в поле, другой — в иллюзии прошлого. И чтобы сдвинуться с места, им пришлось разорвать эту цепь взаимозависимости, которой они так удобно друг друга опоясали. — Поедешь в город? — Нет. . Письмо пришло в простом конверте с городской маркой. Без обратного адреса, но Дима узнал почерк на конверте еще у почтальонши на дороге — тот самый нервный, скачущий, будто буквы писались на ходу. Он принес его в дом, положил на стол, долго не решался открыть. Сначала заварил чай, потом переставил кастрюли, подкинул дров в печь. Ритуал откладывания. Боялся, что внутри окажется очередная правда матка от Сережи, любившего философствовать, или еще хуже — деньги. Ему. Вскрыл наконец тупым кухонным ножом. Внутри — не письмо, а стопка аккуратных копий. Бумаги. Официальные бланки, печати, подписи. Наверху — уведомление из арбитражного суда. «О рассмотрении заявления о признании банкротом…» Название их старого продюсерского центра… Дима пробежал глазами по строчкам: «…задолженность перед кредиторами… частичное удовлетворение требований…» Под ним — выписка по счету. Несколько скромных, но регулярных переводов. Суммы, за которые в прошлой жизни они даже бы чесаться не стали. И еще один лист. Рукописный. На обороте какого-то счета за связь. «привет прости, что не звоню, мне просто страшно, если честно, а так проще ты всегда говорил, что я ничего не делаю. ну вот теперь делаю :) пока ты там свое поле пашешь, я тоже кручусь из такси меня выперли, кстати. это если майя все же передала. если нет, да, я работал в такси. но больше не хочу светить еблом. и теперь у меня другая темка. может быть, скоро привезу тебе рика. с таобао, правда, но надо же с чего-то заново начинать? многое пересмотрел напиши мне тоже что-нибудь например, что ты не злишься на меня? я был бы очень рад скучаю и люблю, 9» От последней строчки на лицо напросилась глупая лыба. Ну-у тупо-о-ой… Переехать бы его трактором, реально… Потом пересобрать, как и хотел. Мозги там положить, еще улучшений добавить — примерить на себя роль Волшебника Изумрудного города. Или еще можно детали от трактора забрать и сделать из него киборга без чувств, чтобы такой хуйни больше не писал… Дима медленно поднялся, подошел к окну, прижал лоб к холодному стеклу: — Блядство, — тихо, почти беззвучно, выдохнул он облако пара на него. Не нужен ему другой Сережа, этого достаточно. Он отыскал на полке с книгами Стивена Кинга завалявшийся обрывок тетрадного листа в клетку. Ручка была одна — синяя, «космонавт», с разбитым колпачком. Солнечный луч, пробившийся сквозь грязь на стекле, лег на стол, поймав в свет пылинки. Через пару часов приедет Майя, она передаст письмо, надо писать сейчас, пока есть время. «привет ты видимо гений и идиот в одном. конечно, я на тебя не злюсь. чуть-чуть злюсь, но ты молодец. хотя темки звучит не очень убедительно, но хоть какие-то бабки. ты писал про таобао? это твоя темка? а что с твоей курткой рика? не хочешь ее продать на авито как супер нишевый архив? «куртка как у найнмайса» у меня все понятно: земля, дождь, трактор. никак его не отремонтирую, к сожалению тоже скучаю и люблю, твой бабр :)» Сразу стало неловко, улыбку замазал кругами, чтобы нельзя было понять, что там было нарисовано. Он почти принял ситуацию, но не настолько готов все отпустить, окей? И еще… Кто же, блять, такой бабр? . Машина была «девятка», как иронично. Цвета грязной грязи, с дребезжащим глушителем. Она выкашляла клуб сизого дыма и замерла у покосившегося забора, будто и сама не верила, что доехала. Дверца скрипнула, открылась не до конца — мешал разбухший от сырости край. Сережа вылез и потянулся так, что хрустнуло все, что могло хрустнуть. Выглядел он неприметно, как человек, который долго ехал по плохим дорогам, к тому же научился не привлекать лишнего ненужного внимания. Он вошел в дом без стука, и первое, что сделал — сбросил возле печки сумку, которая глухо бухнулась на пол. — Привет, — хрипло сказал он. Дима стоял у стола, застигнутый врасплох этой будничностью. Он кивнул, не зная, что сказать. Между ними пробежала молчаливая, быстрая проверка взглядами — цел? жив? — и напряжение слегка спало. — Я приехал за тобой, — он многозначительно поднял брови. — Нашел продюсера нам. Сказал, есть потенциал для перезапуска. Все на прозрачных условиях. Без ебалы. Чтобы мы писали то, что хотим. А он будет искать, как это продать. Дима опешил. И это были его первые слова? Они не виделись… Сколько? Полгода? — Ты в это веришь? В волшебного мужика, который возведет тебя на Олимп? — Если не продаст — ну, хоть попробовали, — сразу ощетинился Сережа. — Я хочу опять на сцену. И это же шанс, блять, Дим. Вернуть себе фейм. Он не верил, что это все взаправду: — А если я не согласен? Уедешь? — нахмурился Дима в ответ. Ему не нравилось, что его ставили перед фактом. Что в своих письмах Сережа ничего такого не писал. И что заявился без предупреждения. Вообще все сделал наперекосяк. — Я должен все бросить? — он махнул рукой в сторону окна, в сгущающиеся сумерки. — Пока ты был в отъезде, я все тут наладил. — Что ты приебался к этому полю? — создавалось впечатление, что Сережа сейчас взорвется. — Я говорю, это шанс выйти из ямы. Нахуя тебе тут копать картошку? Дима слушал, глядя в пол, где между половиц зияла щель. Казалось, он считает эти щели. Когда Сережа договорил, он поднял глаза: — Да потому что я рационально думаю, — попытался объяснить он. — Ты за все готов хвататься, я понимаю. Но мы щас еще раз в говне встрянем, и чё дальше делать? Тишина. В ответ тишина. Воздух в доме будто остыл. Ни скрипа половиц, ни потрескивания в печи — только тяжелый, вязкий, приглушенненный ток крови в ушах и ровный, холодный свет весеннего дня, лившийся через грязное стекло и деливший комнату пополам — на свет и тень, на него и на Сережу. Сережа смотрел на этот знакомый затылок, на напряженные мышцы шеи, и думал-думал-думал. Дима отвернулся к окну. Застыл, вжавшись плечами в раму, будто хотел просочиться сквозь стекло и убежать как какой-нибудь герой Марвел. Или DC… Как же ему не хватало сейчас приставки… Как же ему не хватало своей прежней хаты. Но у него остался только этот скромный уголочек в глубинке, который предстояло развивать и развивать. Сережины шаги за спиной звучали как предсмертный приговор. Он подошел вплотную. Дима не обернулся, только плечи больше ссутулились. Сережа наклонился, провел по спине ласковым прикосновением. — Хватит выдумывать, — прошептал Сережа прямо у уха, и его голос, тихий и низкий, вибрировал в тишине комнаты. — Я же тебе не враг. Дима не ответил. Он все еще смотрел в окно, на знакомый пейзаж, который за полгода стал для него и тюрьмой, и убежищем. Пальцы Сережи скользнули ниже, обхватили его талию, прижали к себе. Дима вздрогнул, но не воспротивился. Тепло другого тела, уже успевшее забыться, прошло сквозь одежду, путая мысли. — Я скучал… И скучаю, — продолжал свое наступление Сережа. Дима развернулся в его объятиях, теперь глядя ему в глаза. — Будто я не с тобой, а все еще еду, на что-то надеясь. — Замолчи, — иногда он не может его слушать. Это правда. И Майя была права тоже, когда передавала Сережины слова. Иногда это выше его сил. Слушать такие точные, выверенные слова, ковыряющие душу, вбрасывающие зерна сомнения в его идеальную стройную логику. Сережа — черт, знающий чем соблазнить. Сам дьявол во плоти с обложки Дэмеджа. Сережа ничего не ответил. Просто наклонился и прижался лбом к его плечу. Дима замер на секунду, а потом его руки сами вцепились в его спину, притягивая ближе, вдавливая в себя, как будто боясь, что он снова растворится в дожде и дорожной пыли. Как он мечтал о том, что они наконец перестанут бежать от себя и друг от друга. Но Сережа не мог жить как он, и он забыл, каково это — жить как Сережа. Такое глупое и сильное противоречие одновременно. Конечно, Дима мог бы попытаться, как он попытался для него. А какой будет итог? И если не получится, то что? Он сбежит так же, как Сережа? Сережа, будто вспомнив, что обычно является причиной всех его проблем, вдруг присел, обхватил его под коленями и спиной и, собрав все силы, поднял на руки. Дима ахнул от неожиданности, инстинктивно обвил его шею. — Краду тебя, — акульей улыбкой Сережа обнажил все зубы. — Пусти, еблан, — он слабо дернулся, боясь, что его сейчас уронят. — Не-а, — Сережа фыркнул, шатаясь под неожиданной тяжестью. Он был худой, а Дима — окреп от деревенской работы. — Теперь ты мой пленник. Он сделал несколько неуверенных шагов и повалился с ним на старый диван хуй знает каких годов. Дима приземлился сверху, отдуваясь: — Самый ебанутый из всех, — пробормотал он, но не попытался слезть. Опустил голову Сереже на грудь, слушая знакомое, частое сердцебиение. Как бы он не выделывался, он любил этого странного, дурацкого, аномального человека и не видел его… Прилично. И сейчас, отмеряя промежутки между ударами, ему было так восхитительно, до слез хорошо… Пусть Сережа пах нестабильностью, глупостью и безрасудством, он не мог не ухаживать за ним во время болезни, не слушать его сказки и не улыбаться его письмам. — Да, спасибо за комплимент, — Сережина рука медленно, будто сама собой, двинулась вверх. Пальцы почти лениво вплелись в пряди у виска. Движения долгие, тянущиеся, лишенные всякой цели, кроме самой простой — касаться. Он отстраненно перебирал витки волос, думая о своем. — Ну почему ты не хочешь со мной… — резал он по живому. — Серёнь… — ему нечего было сказать. Да и можно ли было выразить словами то, что его беспокоило изнутри? Он закрыл глаза и уткнулся ему носом в выемку под ключицей — туда, где всегда собирался его запах. Даже сейчас от него пахло сигаретным дымом. — Я хочу с тобой всегда, но я не хочу так. Это все слишком опрометчиво. Усталый и одновременно нежный смешок Сережи был похож больше на выдох. Какое-то время он просто лежал, обнимая Диму одной рукой за спину, а другой все так же медленно перебирая волосы у него на затылке — будто это было единственное, что удерживало его от срыва. Наконец он заговорил: — Мы равны перед друг другом? Ты так считаешь? Дима поднял голову: — Да, — твердо ответил он. — Я знаю, ты говорил Майе… — Иногда мне кажется, что ты все-таки равнее. Что всегда последнее слово за тобой. И сравнивали нас раньше только в твою пользу, — стыдливо признался он и тут же отвел взгляд. — Когда я уехал… Блять, я думал, пойму, чего хочу на самом деле? Ну либо сдохну, да, — в груди у Димы неприятно сжалось. Это были его слова. Слова, вкинутые, чтобы откупиться. — Я не хочу, чтобы ты все бросал. Ты ведь нашел здесь что-то? Какую-то отдушину, типа того? Изначально он спрятался за этой работой, чтобы не думать о том, как они все проебали. Как Дима его подвел, как недоглядел, как забылся в славе. Но со временем процесс начал приносить удовольствие, а что важнее — пользу. Ему стало легче от осознания, что он делает что-то во благо. Он так надеялся, что Сережа этого не поймет… — Типа того, — признал он. — Я боюсь, если я останусь, то ты меня возненавидишь за то, что я опять все буду делать не так. А если уеду — ты засядешь за свой ебучий трактор. Будешь дальше существовать один, потому что сильный и гордый, — он провел большим пальцем по скуле Димы. — А я хочу, чтобы ты жил, а не существовал. Жил со мной. Сережа замолчал. — Чет я разоткровенничался… — он нервно шевельнулся, будто собираясь встать. Дима поймал его плечи и уложил обратно: — Да, — ему самому было панически страшно слушать сторону другого человека — сторону уставшую и честную. — Я не успеваю думать вообще-то, — он улыбнулся, лихо, будто с вызовом, храбрясь. Старался вывести их диалог на нейтральную территорию. Сережа нарочно, ловя его сигналы, запустил ладони ему под свитер — жадные, загребущие, чуть нервные: — Я тебя не тороплю, — он медленно провел ладонью от лопаток вниз, по хребту, к пояснице. — Что мне остается? Только ждать. Дима ответил не словами — прижался ближе, скользнул рукой под кофту, ладонью по голой коже. Пересчитал бусины позвонков. Наклонился и поцеловал его — сначала в висок, затем в букву D под глазом, в переносицу и носик, и наконец нашел губы. Они встретились осторожно, почти вопросительно — как будто оба проверяли, не разучился ли другой. Его замурашило, отчего Сережа лишь рассмеялся: — Ты так дрожишь, когда я прикасаюсь. Забыл меня уже? — попытался засмущать. И правда смущал. Уши позорно горели. Дима чувствовал на языке легкий привкус табака. Но важнее были тепло и знакомая мягкость нижней губы, когда он чуть прикусил ее. Да, он так по-гадски откладывал их диалог. Но ему действительно нужно подумать. Взять тайм-аут, посидеть над стратегией. Такие вопросы не решаются в мгновение ока. Он всегда старался думать холодной головой, ведь столько раз обжигался — вспомнить ими ненавистного менеджера. То, что между ними сейчас — не даст ему этого сделать. Сережа — дурман-трава, а это сорняк. Как отвественный агроном, он должен запрячь свой трактор и… — Все норм? — Сережа выдохнул ему в рот — коротко, сдавленно. — Ты отвлекаешься, — пальцы на боках сжались сильнее. Он потянулся вверх, углубляя поцелуй, и Дима позволил — навалился всем весом, прижимая его к дивану и повел ладонью от нижней части живота к горлу, задирая кофту и открывая доступ к груди. Сережа лежал под ним, тяжело дыша. Грудная клетка красиво часто вздымалась — Дима изучал его глазами, пара новых царапин и незажившие синяки, которые он раньше так любил обцеловывать, когда Дмитриев прыгал со сцены в толпу. Губы сначала коснулись самого низа солнечного сплетения — там, где расходились ребра. Дима продолжил — прошелся цепочкой коротких, влажных поцелуев вверх по центру, ровно по той линии, где начиналась диафрагма. Сережа отвечал легким дрожанием мышц — не выгибался, просто позволял. Когда достиг нижнего края грудины, задержался, прижался сильнее, поцеловал длинно, с легким посасыванием кожи, желая поставить засос. Поднялся к самому верху. Сначала правый сосок — губы мягко накрыли его, поцеловали вокруг ареолы, потом взяли в рот целиком, нежно, без укусов. Сережа тихо хмыкнул носом, пальцы в волосах Димы слегка сжались. Дима перешел к левому. Сережа сглотнул, дыхание стало заметно тяжелее, но он все еще лежал спокойно, только бедра чуть раздвинулись. Дима опустил голову ему на грудь, слушая знакомое, частое сердцебиение. Стук был неровный, торопливый, будто Сережа до сих пор бежал — от себя и от него. Дима прижался ухом сильнее, закрыл глаза. Этот ритм всегда его заземлял. Даже когда все вокруг было в жопе, пока Сережа дышал вот так — живо, спешно, по-настоящему — Дима мог поверить, что все еще будет хорошо. — Ты опять… — Я считаю, — пальцы скользнули ниже, туда, где сердце стучало особенно отчетливо. Дима надавил чуть сильнее — не больно, ровно настолько, чтобы почувствовать, как волна ударов отзывается под кожей. Одномоментно Сережа протянул руку, находя Димину ладонь, сжал ее и неторопливо повел по себе. Вниз по животу — медленно, чтобы Дима почувствовал каждый миллиметр нагретой кожи — задержал их руки у самого низа живота, там, где уже начиналась выглядываящая резинка трусов, и чуть надавил. Сережа отпустил, и Дима самовольно потянул ткань вниз вместе с боксерами, освобождая член, который уже стоял, тяжелый и горячий, прижатый к низу живота. Он не торопился трогать сразу, сначала провел по внутренней стороне бедра. Распаленный Сережа взял и развернул его ладонь, чтобы она легла плашмя на основание члена. Сжал сверху своей рукой, не давая убрать, и просто держал — секунду, две, три. Пока Дима не ощутил, как под их пальцами член дернулся, как будто сам потянулся навстречу. — Чувствуешь? — рассмеялся он. — … — Давно не пел в этот микрофон? У обоих мгновенно треснули лица, и комната наполнилась истерическим ржачем: — Заткнись нахуй и никогда больше ничего не говори, — Дима ущипнул его за бедро и обхватил член. Сережа зажмурился, тихо застонав ему в шею. — Понял… — прошептал он, другой рукой скользнув к Диминым штанам. Они двигались медленно. Почти лениво. Просто касались друг друга, сливаясь в одно дыхание, иногда целовались — длинно, влажно, со вкусом железа от треснутых искусанных губ. . — Так ты ее закопал? — спросил он тихо, глядя куда-то в корни. Они стояли у старой яблони — той самой, полузасохшей, с корнями, торчащими из земли как пальцы мертвеца. Утро было серым, земля еще не оттаяла полностью после ночного заморозка. Сережа не ответил сразу. Просто смотрел на то место, где когда-то аккуратно уложил куртку — под корни. Теперь там была только небольшая ямка, чуть присыпанная свежей почвой, словно кто-то уже копал и не нашел ничего. Это немного страшило. Будто земля издевалась над ним. — Ты десятый раз спрашиваешь, — ответил Сережа. Голос ровный, но в нем сквозило что-то усталое и раздраженное. — Да. Чтоб вернуться и все такое. Дима беспомощно поднял глаза на небо. За что ему этот додик, который любит ебать себе мозг излишней драмой? Посмотрел на додика — тот стоял, засунув руки в карманы новой куртки. Не Рика. Ну или его пали для бедных модников. Дима не стал уязвлять Сережу и тактично не спрашивал, откуда шмотки. — Ну достанешь ты ее и?.. — спросил он беззлобно. Сережа шагнул ближе к ямке. Присел, провел пальцами по земле — холодной, влажной, пахнущей прелью. — Я ебу? — честно ответил он. — Не знаю. Сгнила — хуево. Если цела… — Можно без метафор? — он отодвинул Сережу и принялся копать. Сережа, немного удивленный, смотрел, не вмешиваясь. Только когда показался край ткани — темный, грязный, но все еще узнаваемый — он облегченно выдохнул. Дима поднял ее и осмотрел — мокрая, в комьях глины, но целая. Ура, блять. — Вот и все, — подытожил он. Сережа протянул руку, коснулся ткани — осторожно, боясь, что она рассыпется под пальцами: — Я в ахуе. Они молчали. Дождь снова начинал моросить, мелкий, холодный. Дима наконец вытащил куртку целиком, отряхнул от земли — не дочиста, но достаточно, чтобы понять: она уцелела. Пережила зиму и забвение. Доказательство, что иногда вещи и люди выдерживают больше, чем кажется. В общем, кто такой бабр, он в городе загуглит.