Психотерапия Дарьи Пименовой

      Внутри сетевого продуктового «Мегамаркет» было так холодно и промозгло от нещадно работающих кондиционеров, что у разгорячённых после раскалённой улицы туристов запросто получалось подхватить простуду. Не с первого раза, так со второго. Даф зашла сюда, чтобы купить Redbull и взять полкило фермерского сыра фета на развес. Ей как всегда очень нравилось ходить между полок и рассматривать все продукты. Всё такое незнакомое, неизвестное, необычное.       Вот знакомые всем шоколадки марки «Milka» и «RitterSport». А вот целые полки порционных мини-паштетов всевозможных вкусов, расчитанных на один перекус. Девушка подошла к стеллажу с паштетами, и начала разглядывать все его возможные вариации от нескольких основных производителей. Больше всего ей нравились круглые жестяные формочки небольшого размера, приятного умеренно-бирюзового оттенка. На них чаще всего была изображена какая-нибудь рыба. Хотя нет, не какая-нибудь — либо тунец, либо лосось. Пикантные варианты с паприкой и острым перцем тоже присутствовали. Там где остро, были нарисованы маленькие красные перчики и подпись — «Ljuti».       Покрутив в руке одну баночку с «Ljuti» тунцовым паштетом, Даф остановилась в своём выборе и прошла дальше. Корзину она не взяла, потому что не планировала набирать много. Отчего ей часто приходилось нести в руках всё то, что было захваченно по пути. Уже начиная порядком подмерзать, она подошла к открытому холодильнику с газировкой и минеральной водой. Отыскала сбоку полку с энергетическими напитками, выудила красный арбузный Redbull. Рука, держащая энергетик, очень быстро перенимала леденящий холод алюминия, поэтому Даф поторопилась пройти к кассам. Попросив 2 пачки Marlboro Gold у кассирши, она оплатила покупку наличными.       Вроде ничего не купила, а вышло на двадцать евро. Вот тебе и жизнь заграницей. Про сыр она, кстати, забыла.

***

      Это было странное, сумбурное, жуткое лето, навсегда оставшееся в памяти многих людей. Конечно, все запомнили его разному. После магазина Даф ненадолго зашла в то место, которое на небольшое время послужило ей очередным «домом». Небольшие аппартаменты на первом этаже нового, но уже утратившего первозданный лоск комплекса, — их снимали её, если можно так выразиться — друзья — предложив пожить там несколько недель, на время их путешествия в соседнюю страну.              Замерев в прихожей, Дафна задержала свой взгляд на отражение в зеркале. Зеркало было большое, в пол. Узковатое, но оно вмещало её фигурку. Боязливо всматриваясь в своё лицо, нахмуренные светлые брови, окрашенные в разные цвета пряди, торчащие из-под ярко-синей кепки с эмблемой какого-то спортивного клуба (она досталась ей случайно), изнутри всё сжалось ещё сильнее, ещё невыносимее. Она не любила зеркала, не любила смотреть на себя. Каждая секунда, проведённая перед зеркалом лишь напоминала ей о том, сколько в ней всего неправильного, неидеального, недостаточного.       Кончики волос, длиною до середины шеи, были сухими, ломкими и уже сильно выцветшие после последнего окрашивания — ярко-голубой превратился в болотно-зелёный, розовый ушёл в лёгкую неприглядную рыжину, а зелёный остался чем-то, отдающим воспоминаниями о детской ветрянке. Под глазами серые полукружья, на носу кожа шелушится от переизбытка солнечного света, а губы все искусанные, с красными тёмными пятнышками в местах, где небольшие лоскуты кожицы были оторваны совсем недавно.       Она не любила зеркала, потому что из них на неё смотрела она — голодная, несчастная, жаждущая хоть какого-то внимания пустота. Пустота, из которой рождались все её ночные кошмары, все необдуманные, импульсивные поступки. Все пьяные истерики, горькие слёзы, панические атаки и нервные срывы. Но Даф могла видеть это всё, лишь когда обращала свой взгляд к зеркалу. К сожалению, звуковое сопровождение не требовало от неё зрительного контакта с отражающимися поверхностями. Ей не нужно было себя видеть, чтобы слышать эту отравляющую безысходность. Она всегда была с ней, внутри, она была ею.       Она — Даф — была носителем этого всепоглощающего вакуума, который расптространял на всё споры плесневеющей злой иронии. С силой отрывая свой взгляд от отражения, когда на глазах уже начали выступать горячие капли горечи и страха, Даф втряхнула головой.       « — Я не могу себе сейчас это позволить, у меня есть дела,» — попыталась она отмахнуться от пышущего гнилью водоворота, закручивающегося где-то в области сердца. Попыталась и вроде даже успешно. Едва проступившие слёзы не оставили после себя никаких следов.       Сняв потрёпанные серые кроссовки, она прошла в основную комнату. Самая типичная евродвушка, где спальня была отдельно, а кухня и гостинная совмещённые. Но в спальню она не заходила и держала закрытой, потому что туда могли забраться кошки, попадающие в квартиру с открытого почти всегда балкона. Текущие арендаторы их прикормили, на балкон первого этажа уже подрастающим котятам было попасть очень легко. Они и внутри гостиной ощущали себя, как дома. Но сейчас их нигде не было видно, значит они спали где-то в теньке на улице. Также в спальню она не совалась, потому что явственно ощущала её чужой.       Ведь обычно на ней спали два человека, находящиеся в отношениях. Она ощущала себя там слишком неуютно, слишком чуждо. Поэтому спать предпочитала на кожаном диване в основной комнате. Кожаный диван летом в качестве кровати — не самое удачное решение, но другого у неё не было. Тонкая простынь немного избавляла от неприятных ощущений, и впитывала пот, неизбежно проступающий ночью. Всё таки лето здесь было жаркое, душное и влажное. Совсем не такое, как в России.

***

Не лето и год другой.

— Вы очень часто рассказываете о разных людях в вашей жизни. О друзьях, коллегах, начальстве. Но никогда не упоминали о своей семье, — средних лет женщина в очках, с бежево-серым платком-шалью на плечах, по интонации не выделила ни единого слова. Её наводящий подразумевающийся вопрос не звучал как-то агрессивно, или слишком лично. Наверное, это был самый обычный вопрос для психотерапевта. Как там было — все проблемы идут из детства?       Даф заметно напряглась. Она вообще редко когда могла позволить себе расслабиться. Напротив неё в кресле сидела Бондарева Елена Анатольевна. Практикующий врач психоетрапевт, с более чем десятью годами в профессии. Не один диплом, много сертификатов — Даф не проверяла, но выглядело онлайн портфолио внушительно. Она всё равно в этом ничего не понимала. А контактом с ней поделился кое-кто из знакомых. Сама она бы уже ничего не нашла. Хорошо, что нашли её.       Такая, казалось бы, естественная тема как семья для Даф была совершенно неестественной. В памяти независимо от её на то желания пронеслись самые разные картины и лица. Почти потерявший цвет кусочек неба в Эдеме, почему-то Улита, такая юная, сидящая за столом в канцелярии. Ей тогда было примерно столько же лет, сколько и Даф сейчас. Только теперь она вдруг оознала, на сколько же Улита была взрослее своего возраста. Невзгоды, выпавшие на её долю представлялись непереносимыми. Потом в череде кадров интерьера канцелярии постепенно начала вспоминаться комната в злополучном общежитии озеленителей. Даф даже поморщилась, оттого неприятно было натыкаться на это в воспоминаниях. Физиономия Мефодия, конечно, проскочила тоже. Но лицо его было искаженным, самодовольным, каким-то непроницательно жадным. Нет, конечно, никакая он Дафне не семья, даже в прошлом. Хотя тогда именно так это всё и казалось.       Конечно Даф не раз задумывалась на тему того, что от людей она всё-таки сильно отличается отсутствием родителей. Это очень сложная даже для стражей Света тема. Но в её, Даф, голове, не было никаких воспоминаний о так называемых родителях. Шмыгалка, — да. Строгие златокрылые из спец отряда — да. Глава — ха-ха — всего светлого представительства, Троил — ну да, виделись. Но какие-то более ранние воспоминания и без того сильно поблёкшие в лопухоидной памяти не подсказывали ничего, кроме первых нотных уроков с уже известной Шмыгалкой.       Даф казалось, что она молчала вечность. Конечно, ей было из-за этого неловко. Ей было так тяжело выдерживать спокойный, ровный, словно «тихий» взгляд из-за очков со стороны её психотерапевтки. Весь вид Елены Анатольевны внушал Дафне какое-то умиротворение. Какие-то забытые, необьяснимые ощущения и позывы. Её очки со стёклами где-то на минус два, темные волнистые которых уже коснулась проседь, доверительные морщины у рта и глаз, эта шаль — весь её внешний вид вызывал у Даф щемящее чувство несправедливости. Несправедливости не злой, скорее несчастной и без права на оспаривание. Вот бы был в её жизни кто-то такой же, спокойный, стабильный, не торопящий и просто… разделяющий эту пустоту без необходимости что-то сказать, оттенить, заполнить. Позволяющий просто быть.       В это мгновение перед мысленным взором Даф почему-то возникло лицо сурового мужчины с чёрной бородой и безобразным шрамом на переносице. Тут же она ощутила пощипывание в глазах. Она вообще на каждой сессии со всех сил хотела разрыдаться, но не разрешала себе. Говорила слова через силу, отделяя их иногда по слогам, чтобы голос не сорвался. Конечно, Елене было очевидно, в каком состоянии находится её клиентка в такие моменты. Но реагировать на это как-то по особому было не нужно. Иногда — молча подвинуть салфеток, или налить стакан воды. Она, Дафна, так часто пила воду на этих сеансах. Как будто бы даже чаще, чем в обычной жизни. Глотательный рефлекс ненадолго позволял проглотить вместе с водой и слёзы. Правда эффект от этого быстро сходил на нет, и приходилось пить ещё, ещё и ещё.       Воспоминания об Арее начали выцветать только с переездом из Москвы, и с жизнью вдали от России. Семья, семья, семья… Так Даф могла лишь подумать о некоторых своих друзьях, и то — в конкретные периоды времени. Мир такой хаотичный и сложный, что иногда вы перестаёте даже здороваться на улице с теми, с кем за день до того целовались или обещали всю жизнь провести вместе.       Хотела бы она семью? Настоящую. Она не знает. Она слышала столько историй от дургих людей об их семье, родителях, братьях и сёстрах. О проблемах с наследством, о неприятии со стороны предков. О смерти дедушек и бабушек. О домогательствах со стороны дяди или отчима. Семья — это что-то не о ней и не для неё. Ведь она понятия не имеет, как оно должно быть.       Нет, она видела, конечно, дейсствительно хорошие примеры — но это были примеры чужих семей. Снова это не о ней, не про неё. Во время таких размышлений Даф словно стояла где-то у входа, не ощущая своего право на то, чтобы углубиться в такие мысли даже на уровне фантазий.              Нервно, как-то надрывно улыбнушвись одним уголком рта, Даф подняла лицо в сторону, по правой щеке предательски пополза горячая слезинка. Голос дрожал, потому что ей хотелось смеяться. Смеяться и плакать, рыдать навзрыд от боли, раздирающей её изнутри. Пытаясь спрятаться за совершенно недобрым юмором (который, к тому же, понятен только ей), она произнесла следующее:       — Знаете, у меня никогда не было родителей. А семьи и быть не может. Это что-то для людей, но не для меня, — довольная собственной иронией, Даф закашлялась, потому что в горле саднило и щипало, плакать хотелось нещадно. Даже думать об этом было тяжело, а уж вслух произносить — тем более. Это как встретиться с чем-то лицом к лицу, без права спрятаться и избежать.       Женщина в кресле напротив никак не дала понять своим видом, что как-то удивлена, или осуждает конфронтацию себя и всего человечества со стороны Дафны. Для неё — Елены — она была всё-таки Дашей, или Дарьей Афанасьевой. Отчество на месте, но отца в жизни девушки могло не быть — история до катастрофических масштабов повсеместная, и даже, увы, обыденная. Конечно, психотерапевтке и в мыслях не могло представиться глобальное отсутствие биологических родителей у кого-бы то нибыло. Ведь это невозможно.       И это, если так задуматься, действительно невозможно. Может, Свет что-то недоговаривает и на самом деле ворует младенцев у их настоящих родителей. Кто знает.       Только лишь черные брови Елены Анатольевны на пару миллиметров сдвинулись вверх, на такое она ответила:       — Мне жаль, что в вашей жизни не было опоры, и тех взрослых, на кого можно было бы положиться, — сказано это было без сильного упора на сожаление или сочувствие. Скорее констатация факта ровным, чётким голосом. От этой спокойной, уравновешенной интонации Дафне захотелось сползти на пол, обхватить свои колени руками, и задохнуться в беззвучных рыданиях.       Но позволить себе этого она конечно же не могла. И чтобы хоть как-то отвести остатки своих мыслей от падения в ментальные жернова самопрезрения, ей почему-то захотелось выпалить:       — Был один… один человек. Я не знаю. Но иногда он очень меня выручал. А иногда вёл себя отвартительно. Он вообще был ужасным… человеком. Для большого количества людей и… — «и не только» — хотела она добавить, но нести совсем-совсем ахинею пока не хотелось, — для многих, и с небольшим исключением в том числе для меня. Я ему очень благодарна за это и я… И я скучаю, — тут её организм и сотрясающееся в подступающем приступе тело уже не выдержали: она расплакалась прямо на сессии.

***