Ночь в городе ангела

Хадсон Уильямс находится на вершине мира. Точней, на шоу Джимми Феллона, но это практически одно и то же. Чёрт, он так долго об этом мечтал! Наконец-то к нему пришли слава, всеобщее признание и народная любовь. Вспышки фотокамер. Толпы фанатов, которые караулят на улице, чтобы только увидеть его. Знаменитости, которые чуть ли не в очередь выстраиваются, чтобы сфотографироваться с ним. Подписчики в инсте уже перевалили за полтора миллиона. Его приглашают на новые передачи и ток-шоу. Он просто на разрыв. Ю-ху! Хадсон чувствует себя в этом как рыба в воде. Это его стихия, его место силы, его родной дом. Для него не существует неловких вопросов. Неловко может стать только человеку, который их задал — от ответов Хадсона, — но ни в коем случае не ему самому. Он заряжается энергией и позитивом от каждого человека, с которым общается, с радостью удовлетворяет любопытство интервьюеров, много шутит и эпатирует публику хоккейной растяжкой прямо посреди съёмочной студии. Он 90% сериала простоял в этой позе — да что там, 90% жизни она ставила его раком, но сейчас всё ровно наоборот. И он этим, мать его, наслаждается. Единственное, что слегка омрачает веселье, — отсутствие Коннора рядом. Они вели весь промоушн-тур вместе, и это было круто. Но его пригласили отдельно на шоу к Феллону в Нью-Йорке, а Коннора — на презентацию коллекции Coco Crush от Шанель в Лос-Анджелесе. И это тоже очень здорово! Хадсон безумно рад за своего друга и бро. В перерыве между съёмками он не упускает возможности посмотреть, как там дела на вечеринке Шанель. Коннор выглядит восхитительно: чёрный шёлковый костюм подчёркивает идеальную фигуру. Хотя, конечно, Хадсон знает, что любая одежда сосёт по сравнению с тем, как Коннор выглядит без неё. Украшение в глубоком вырезе жакета и вовсе заставляет сердце учащённо биться. Хадсон ведь та ещё сорока, всегда был падок на всё блестящее… Ох, что-то жарко у них в студии, надо попить водички. Немного поплутав по коридорам, Хадсон находит кулер и с жадностью осушает стакан. Пока перерыв не закончился, можно посмотреть ещё фотки. Коннор на фоне Порше-911 — чисто эстетика Ильи Розанова, фаната спорткаров. Коннор тоже любит красивые тачки. Хадсон прикидывает, как скоро сможет позволить себе подарить ему такую малышку или новинку от Бентли или Феррари. Его уже зовут продолжать съёмки, когда он досматривает снимки со знаменитостями. Вот Коннор сидит с Дереком Бласбергом, а вот блистает рядом с Мэгги Роджерс. А это — подумать только — сама Грейси Абрамс, амбассадорка новой коллекции Шанель! Сердце наполняется гордостью за коллегу и друга, но ровно до того момента, как взгляд не выхватывает ещё одно фото. Коннор стоит в неудобной позе, его улыбка слишком напряженная, а в глазах… в этих прекрасных глазах, в синеве которых Хадсон давно утонул, застыло отчаяние. Коннору там неуютно? Его обижают? Что происходит? Хадсон хмурится, просит дать ему ещё пару минут и включает видео. Да, так и есть, ему не показалось. Коннор переминается с ноги на ногу, теребит свой безупречный костюм, без конца закусывает нижнюю губу — и это было бы чертовски горячо, если бы Хадсон не знал: Коннор так не заигрывает. Он жутко волнуется. — Я никогда так много раз не слышал своё имя, — произносит тот с экрана, и вся картина складывается перед Хадсоном, как на ладони. Волна успеха и популярности, которую оседлал он сам, накрыла его друга с головой. Коннор устал от внимания. Ему нужно зарядить социальную батарейку: она не просто погашена, она в минусе, и откуда он черпает резервы, одному богу известно. Потому что это не самоуверенный плейбой Илья Розанов, это Коннор… Его Коннор. Уязвимый и совершенно беззащитный перед навалившейся на него славой. Хадсон возвращается на съёмочную площадку и продолжает вести непринуждённый диалог с Феллоном. Только делать это становится в разы тяжелее: мысли витают у западного побережья США. Он отыгрывает на чистом профессионализме, уже не испытывая интереса к мировым знаменитостям и вспышкам телекамер. Как бы он сейчас хотел оказаться рядом с Коннором! Он бы нашёл слова утешения и даже без слов смог бы поддержать. Коннор очень тактильный, как и он сам, и одного прикосновения ласковой ладони к кудрявой макушке уже бы хватило, чтобы сильно облегчить его состояние. А ведь всего этого и вовсе можно было избежать, если бы их позвали вдвоём. Хадсон принял бы на себя львиную часть внимания, если бы заметил малейший дискомфорт друга. А возможно, и не было бы никакого дискомфорта, появись они на вечеринке вместе — Коннор всегда хорошо себя чувствовал в его компании. Неужели Шанель не могли позвать звёзд нашумевшего сериала вдвоём? Они что, зажопили место за столом?! Отписка и пересмотр средств ухода. И да, Хадсон с лёгкостью отказался бы от приглашения на шоу Джимми Феллона. Которое, кстати, заканчивается, слава богу. Он задерживается на фотосессию, подписывает несколько книг для фанатов и наконец оказывается один на один с проблемой, которая смотрит на него с экрана телефона с немой мольбой о помощи. Но что он может, находясь так далеко?.. Хадсон знает, что Коннор ненавидит переписки, и всё равно отправляет поддерживающее «Отлично выглядишь, Кон-кон! Лучше всех украшений на этой выставке». Сообщение грустно повисает с одной галочкой — он знал, но должен был попробовать. Из трубки доносятся длинные гудки. Возможно, Коннор вообще не взял с собой телефон на официальную часть, чтобы не отвлекаться. Вечеринка в самом разгаре, и шанс выдернуть Коннора для разговора невелик. Хадсона так бесит невозможность перекинуться хоть парой слов, что ему хочется орать в ночную пустоту Нью-Йорка. Его дела на сегодня завершены, в отеле ждёт уютный номер, а завтра самолёт в Ванкувер, но он не думает, когда велит таксисту ехать прямо в аэропорт. По дороге он заходит на сайт American Airlines и покупает билет в один конец до Лос-Анджелеса. Неважно, что в отеле остались вещи. Неважно, что у него дальше запланированы проекты. Хадсон знает только одно: он должен быть с Коннором, когда ему плохо. Всё остальное может подождать. Водила узнаёт Хадсона и всю дорогу до аэропорта Кеннеди рассказывает, что его жена помешалась на «Жарком соперничестве» и после просмотра сериала радует его не менее жаркими ночами. Он просит фото на память и отказывается от денег за поездку — мол, это наоборот я твой должник, сынок, и этому своему «спасибо» передай. Этому своему. Ага. Ещё бы дозвониться до него. Хадсон рассеянно кивает и снова набирает знакомый номер — несколько раз, но каждый — безуспешно. Он знает, что Коннор собирался остаться на ночь в отеле Chateau Marmont, где проходит тусовка Шанель, и сейчас молится только о том, чтобы тот не передумал и не уехал в свой городок на юге Калифорнии. Самолёт приземляется в городе ангелов уже за полночь, но при выходе на трап воздух окутывает тёплым облаком после нью-йоркской зимы. Хадсон чувствует себя бодрячком: он немного подремал в полёте и выпил крепкого кофе в аэропорту. Спать он точно не собирается — не сейчас, когда его личный ангел остаётся не утешен. И всё ещё не берёт трубку. Тревога заползает под рёбра противными змеями. А что, если с Коннором что-то случилось? Обеспокоенный мозг отказывается вспоминать, что это здоровый и сильный мужчина, который находится в отлично охраняемом месте в обществе кучи людей. Хадсон устроен просто: Коннор не отвечает — он переживает. Он снова ловит такси и едет на бульвар Сансет. Здешний водила оказывается не в курсе трендов и уточняет у Хадсона, не он ли снимался в Матрице. Видимо, шестичасовой перелёт и отсутствие любимого ночного крема сказались на его внешности сильнее, чем он думал. А может, это всё из-за волнения. За окнами машины проплывают южные красоты, но Хадсон туда не смотрит. Как он узнает, в каком номере Коннор? Тот присылал ему фотки и хвастался крутым видом на Голливуд. Это уже немало, но всё ещё недостаточно, чтобы идентифицировать помещение. Ночной отель не пуст — Лос-Анджелес никогда не спит, и это к счастью: Хадсон проходит в холл, не привлекая лишнего внимания. Какова вероятность того, что девушка на ресепшене узнает его и выдаст конфиденциальную информацию о номере звёздного постояльца?.. Выше нуля, но отчего-то рисковать не хочется. Приходится действовать самому. Соображай, соображай… Хадсон вспоминает, что вид, который скидывал ему Коннор, был с снят с довольно большой высоты. Не давая себе времени на раздумья, он проскальзывает в лифт вместе с другими полуночниками и нажимает кнопку последнего этажа. Которая из череды дверей?.. Да похуй, пляшем, он обойдёт их все! Хадсон стучится в первую — ему никто не открывает. Из второй выглядывает чернокожая башка с дредами и взглядом, как у Фредди Крюгера в Кошмаре на улице вязов. Ретировавшись, Хадсон испытывает удачу возле третьей двери, и наконец-то она ему улыбается. Коннор стоит на пороге в отельном халате — уставший, до жути удивлённый и… всё ещё очаровательный. — Хадди! Что ты здесь делаешь? Хадсон врывается внутрь подобно урагану и тут же сгребает его в объятия. — Боже, Кон-кон. Слава яйцам, я тебя нашёл. — Но ты же должен быть в Нью-Йорке, и… подожди. Где твои вещи? — К чёрту вещи, — отмахивается Хадсон. — Как, и косметику? Блин, точно. Это он погорячился. — Как-нибудь обойдусь. Не в этом дело! Ты сам-то как? Сильно переживал? Коннор отстраняется, смотрит ему в глаза. — Ты понял? — Шутишь? Конечно. Коннор опускает взгляд, и на его лице появляется едва заметная, вымученная улыбка. — Проходи, что мы стоим у порога. Выпускать Коннора из объятий совершенно не хочется. В конце концов, Хадсон пересёк страну с востока на запад не для того, чтобы между ними оставалось расстояние. Но Коннор выглядит обескураженным его внезапным появлением. Возможно, стоит дать ему чуть-чуть пространства. Самую малость. Ненадолго. Хадсон снимает пальто, проходит и осматривается в номере. Он обставлен роскошно, в стиле средневекового замка. Просторный балкон открывает вид на бульвар Сансет. — Красиво, — присвистывает он, откидывая занавеску. — Да, я как раз смотрел… Пытался успокоить мысли. — Расскажи мне, как всё прошло. — Ох… Это долгая история. — А я не тороплюсь. — Может, хочешь выпить? Хадсону всё равно, но Коннор явно хочет. Точнее, ему это нужно. — Давай. Коннор открывает мини-бар, достаёт бутылку джина и наливает им обоим на два пальца. — Разбавить содовой? — Не надо. — Хадсон плюхается на диван и стучит по месту рядом с собой. — Иди уже ко мне. Коннор кивает, снова — о, чёрт — закусывает губу, протягивает ему стакан и садится на противоположную сторону дивана. Хадсон закатывает глаза: — Ты бы ещё в соседней комнате приземлился. Ну ты чего, Конни, это же я, — добавляет он уже мягче. Никогда. Ни при каких взаимодействиях с Коннором Хадсон не чувствовал нарушения личного пространства. Как бы близки они ни были в процессе интимных сцен. Как бы ни дурачились во время интервью различным изданиям, раздавая фансервис большими порциями без смс и регистрации. Ни единого грёбаного раза не было так, чтобы Хадсон почувствовал: хватит! Это перебор. Здесь мы должны остановиться, иначе дальше будет некомфортно. Нет. Это всегда было комфортно. Именно так, как должно быть. Правильно. И он готов поклясться, что Коннор чувствовал так же. Что же, чёрт побери, произошло на вечеринке Шанель, что его словно подменили? Хадсон готов разорвать глотку любому причастному. — Ты прав, — говорит Коннор, придвигаясь ближе. — Скоро я буду в порядке. — Он отпивает из бокала: — Крепкий. — Ага. Давай, рассказывай, что пошло не так? Тебя кто-то обидел? Только назови мне имена, и эти люди не доживут до утра. Коннор усмехается, качает головой. Затем ставит стакан на журнальный столик, набирает воздуха в лёгкие, и тут его прорывает. — Всё было хорошо… сначала. В официальной части представили коллекцию, рассказывали про украшения — все эти цепи-кольца-браслеты. Взгляд Хадсона падает на вырез халата, в котором до сих пор болтается бриллиантовая подвеска. Он сглатывает — ювелирка от Шанель и правда впечатляет. — Меня так тепло встретили, везде водили, со всеми знакомили. Люди мне улыбались — те люди, на которых я ещё месяц назад смотрел только через экран. Они казались недосягаемыми, а сейчас они сами подходят ко мне, понимаешь? Хадсон кивает. Он понимает, как никто другой. — И это круто, правда. Я так рад, я всю жизнь об этом мечтал, — Коннор останавливается, всхлипывая, и Хадсон видит, как блестят его глаза. — Детка… Тот проводит пальцами по векам. Хадсон как завороженный следит за движением изящной кисти без часов и колец. — Я очень, очень счастлив, но это оказалось слишком для меня. Все эти звёзды… они такие крутые. А тут — я. И я не справился. Хадсон мотает головой, не в силах слушать продолжение этой мысли. — Ты справился! Ты здорово смотрелся. И, чтоб ты знал: ты круче их всех, вместе взятых. Коннор смотрит недоверчиво. — Ты так не думаешь на самом деле, — шепчет он, и у Хадсона джин идёт носом. — Осторожно, подавишься же. — Конечно не думаю! Я это знаю, — восклицает он, возможно, даже слишком громко. Коннор встаёт, идёт в кухонную зону и возвращается с коробкой салфеток. Протягивая Хадсону одну из пачки, он садится на диван ещё чуть ближе, чем до этого. — И я тебя уверяю, — продолжает Хадсон, вытираясь, — это так не только для меня, но и для наших фанатов. Посмотри, как они тебя любят! Открой любую соцсеть. Коннор качает головой: — Я отключил телефон. Мне было много и того, что навалилось в реале. — Да, я заметил. — Ты звонил, — догадывается Коннор. Ну да. Раз сто. — Неважно. Главное, что я теперь с тобой. — Прости. Как ты вообще здесь оказался? Хадсон рассказывает подробности трансконтинентального путешествия, но тут в голову стучится непрошенная мысль. Коннор устал, переобщался, а он свалился как снег на голову. Он обрывает себя на полуслове: — Может, ты хочешь побыть один? Мне уйти? — Нет, что ты! — быстро отвечает Коннор. — Я очень рад, что ты пришёл. Пожалуйста, не уходи. — Я никуда не денусь, — горячо заверяет его Хадсон и в свою очередь сокращает расстояние между ними, внимательно глядя на реакцию. Коннор вроде не проявляет беспокойства. — Ну, так и что было потом? — Мы сели ужинать. Всё было такое красивое, аппетитное — закуски, рыба, мясо, фрукты, морепродукты… А мне кусок не лезет в горло. Я еле запихнул в себя пару каких-то канапешек. Подумал, надо выпить, чтобы расслабиться — стало только хуже. Шампанское ударило в голову, и я был как чумной, при этом оставался трезвым как стекло. — Мой мальчик… — А люди всё подсаживались и подсаживались, говорили какие-то слова, смеялись, хлопали по плечу. И я почувствовал, словно меня разрывают на части. Как будто каждый из звёздных гостей забирает мою энергию, и в какой-то момент я был опустошён до дна. Я смотрел на лица и не различал их. Они слились для меня в одну массу. — О боже, мне невероятно жаль. — Ну и что я за актёр после этого? Если не способен элементарно справиться с наплывом чувств. Кажется, Хадсон тоже не справляется с наплывом чувств, потому что он с грохотом ставит свой стакан на журнальный столик и придвигается к Коннору вплотную. — Ты офигенный актёр, — выдыхает он, беря чужие руки в свои. — И ты имеешь право на эмоции. Имеешь право быть уставшим, необщительным и не в ресурсе. Потому что кроме того ты ещё и живой человек. И ты этим прекрасен, Конни. Прохладные пальцы чуть подрагивают в его ладони. Повинуясь непонятному порыву, Хадсон прижимает их к губам. Боже, как от них приятно пахнет. Он дует горячим дыханием и, не сдержавшись, целует каждый палец по очереди. Грудь распирает от переполняющих чувств. Коннор сидит перед ним — такой милый и непосредственный, с дрожащими руками, растрёпанными кудряшками и закушенной губой. Его хочется спрятать в кармашек, укрыть от целого мира, который его не заслуживает. Потому что Хадсон — самовлюбленный сукин сын — знает, что такое сокровище заслуживает только он сам. — Послушай, Коннор, — говорит он, пытаясь успокоить бешенное сердце. — Все эти звёзды, о которых ты говоришь. Так вот, никто из них не стоит даже твоего ногтя. — Хадди, ну ты опять… — Тш-ш. Ты безумно талантливый. Очень трудолюбивый. Ответственный. Ты настоящий друг. Ты самый лучший человек из всех, кого я знаю. И это им повезло быть рядом с тобой, а не наоборот. И они это понимают. Вчера каждый из них пытался погреться под твоими лучами, а знаешь почему? Коннор шмыгает носом, по щекам текут слёзы. — Почему? — Потому что ты солнышко. — Господи, Хадди. — Коннор сгребает его в объятия и утыкается носом в плечо. У Хадсона всё переворачивается внутри. Он прижимает Коннора что есть силы, водит руками по волосам, по плечам, по широкой спине. Сейчас всё правильно, почти что идеально — Коннор в его объятиях, он скоро успокоится, и Хадсон даже малодушно рад, что события на вечере Шанель привели их в эту точку. Вот только ему этого чертовски мало. Вот только, обнимая Коннора, Хадсон хотел бы обнимать его по-другому. Вот только, гладя по светлым волосам, целуя в лоб, в макушку, в кончик носа, он представляет себе совсем другие поцелуи. Коннор опускает руки на талию, продолжая крепко прижимать его к себе. Хадсон начинает возбуждаться. Чёрт. Как же это неуместно, не то чтобы такое приключилось в первый раз. Не то чтобы он не обдрочил все туалеты в перерывах между съёмками интимных сцен, представляя, как Коннор — именно Коннор, а не хоккейный хулиган Илья Розанов — входит в него на всю длину. И это каждый раз сходило с рук. Поскольку Хадсон такой же скорострел, как и его герой, никто не замечал его недолгого отсутствия. Но сейчас Коннор расстроен, ему требуется тепло и участие друга, а не похотливое животное, пускающее слюни на его идеальное тело. Хадсон делает глубокий вдох, считает от нуля до десяти, пытаясь совладать с прерывистым дыханием, и тут Коннор целует его в шею. С языком. Это ни разу не по-дружески и не по-братски. Он выпускает воздух с тихим стоном. — Прости, — шепчет Коннор на ухо, но в голосе не слышно раскаяния. — Не знаю, что на меня нашло. — Сделай так ещё раз. — Хадди, мы не должны… Он отстраняется, смотрит внимательно. Коннор тяжело сглатывает. Светлую радужку почти не видно из-за огромного зрачка, а на щеках горит румянец. — Да, точно, — говорит он медленно, весомо. — Мы никому. Ничего. Не… Эффектной речи не выходит, потому что остаток фразы теряется у Коннора во рту. Тот целует его — неистово, голодно, долгожданно. Его язык врывается в рот, сразу занимая всё пространство, сводя с ума хаотичными движениями с привкусом джина. Господи, как же давно Хадсон этого хотел! С первого дня проб. С первого взгляда на поразительно красивого незнакомца, которому суждено было стать его главным партнёром по съёмкам. Хадсон влюбился, словно глупая школьница, и всё это время скрывал, отрываясь на эротических сценах и выдавая за умелый фансервис то, что на самом деле было правдой. Ему не приходилось играть страсть в сериале. И он ни разу не шутил, когда говорил, что его можно сгибать пополам и закручивать в крендель. Коннору — можно. И только ему. Он всегда хотел больше, чем дружба. Он всегда мечтал, чтобы Коннор трахнул его до разъезжающихся, как в хоккейной растяжке, коленей. Шальной взгляд и выпуклость под халатом не оставляют сомнений в том, что желание взаимно. Так почему, во имя всего святого, они должны останавливаться?! Кровь шумит в ушах, унося любые причины, даже если они были. Хадсон тянет за пояс, срывает халат с плеч Коннора. — Вау. Какой ты красивый. — Не красивей тебя. — Ерунда, — фыркает Хадсон и тянет руки к боксерам Коннора, на которых расплывается мокрое пятно. Боже, как он возбуждён. — Эй, подожди, так нечестно. Ты до сих пор одет. — Так говорил Илья. — Знаю, — отвечает Коннор и снова закусывает губу. Но теперь в этом жесте совсем другое — кокетство, страсть и… смерть одного Хадсона Уильямса. — Ну так исправь это, чувак, — выдыхает он и поднимает руки вверх. Коннор стаскивает его свитер через голову и бросает на пол — Шейн был бы в шоке, но его здесь нет. Следом летит футболка, затем её судьбу повторяют джинсы и боксеры. Коннор смотрит на него, будто хочет сожрать, и Хадсон уверен, что и сам выглядит точно так же. Тысячу раз они видели друг друга голыми, но будучи собой — ни разу. Не в роли Шейна, Ильи, Дейна и Финна и ещё многих героев, которых, Хадсон уверен, им предстоит сыграть. Коннор опускается сверху приятной тяжестью, целует его в ухо, в грудь, в живот. Хадсон стонет, впечатывая его голову в себя. — Родной, я та-а-ак тебя хочу. — Чего ты хочешь? — шепчет Коннор фирменным сексуальным баритоном, от которого мурашки на коже устраивают Самбу-ди-Жанейро. — Трахни меня, — просит Хадсон, не заботясь о том, что звучит как влюблённая нищенка. Которой и является по сути. — Если ты ждёшь девять дюймов… — Если ты думаешь, что мне хоть капельку не похуй, — обрывает его Хадсон и затыкает поцелуем. Он не намерен слушать ничего, что не было бы восхищением в сторону Коннора. Даже от него самого. Тот отстраняется с пошлым звуком, встаёт и куда-то уходит. Хадсон любуется его движениями в мягком свете луны. Коннор возвращается с маленьким тюбиком — слишком маленьким для аппетитов Хадсона. Завтра канистра лубриканта будет покупкой номер один, — и это последняя мысль, которая успевает оформиться в уплывающем в нирвану мозгу. Потому что дальше входа касаются нежные пальцы — такие же ласковые и заботливые, как их обладатель. Потому что каждое его движение кричит о невысказанной любви. Потому что Хадсон, у которого с момента их знакомства не было ни одного партнёра, едва ли не взрывается от переполняющих эмоций. — Да-а, детка, вот так. Коннор целует его, не прекращая работать пальцами, а сам Хадсон беспорядочно шарит руками по его телу. Прикосновение к простате пронзает неожиданной вспышкой, он выгибается дугой и умоляет: — Конни, давай. Тот что-то бормочет о том, что ещё рано, но Хадсон не желает слушать. Он хочет его внутри — здесь и сейчас. Подумаешь, потом будет ходить как краб. Это всё мелочи. Коннор снимает своё бельё, просовывает диванную подушку Хадсону под бёдра и нависает над ним прекрасной, мощной и до ужаса трогательной глыбой. Бриллиантовая подвеска шлёпается на грудь. — Уверен? — Более чем. И тогда в его тело плавно въезжает член. Он идеально заполняет изнутри от крупной головки до основания, и нет — в него не встроена линейка, но интуитивно Хадсон чувствует: Коннор не уступает своему персонажу. — Зачем было пиздеть про размер, зная, что я проверю? — с трудом выдавливает он, привыкая к давлению на стенки. Коннор смеётся, и движения грудной клетки передаются в пах, ещё теснее вжимая Хадсона в подушку. — Хотел удивить тебя. Ну и порадовать тоже. — Дурак. Я хочу тебя, а не твои легендарные дюймы. — Точно? — спрашивает Коннор, легонько толкаясь вперёд. — А-а-ох, пошёл ты. Я не буду свидетельствовать против себя-а-а-а. Коннор так осторожен. Он двигается мягко, тягуче. Всматривается в лицо, выискивая малейший намёк на дискомфорт. Внутри с непривычки горит огнём, но Хадсону мало. Ему хочется глубже — и он закидывает ноги на чужие бёдра. Ему хочется жёстче — и он толкается навстречу сам. Несдержанные стоны Коннора служат ему наградой. — А-а, Хад, какой ты узкий и горячий. — Конни, сильнее, мой хороший. Да, так… вот так! Словно со стороны Хадсон слышит рваные всхлипы и шлепки кожи о кожу. Каждая его клеточка отзывается на движения Коннора. Удовольствие расцветает внутри подобно огненному шару. Коннор перехватывает его ногу под коленом, прижимает к груди — и это финалочка. Хадсон выстреливает себе на грудь с безумным воем, а вскоре Коннор мычит ему в шею, дёргается несколько раз и замирает. Тишину комнаты нарушает только их смешанное дыхание. В голове блаженная пустота, нет ни единой связной мысли. Всё, что знает Хадсон — они наконец-то сделали это. Он чувствует себя, будто оказался в единственной нужной точке после долгого пути, и она волшебным образом становится новым стартом для них обоих. Сперма вытекает из него на диванную подушку. — Оу, щит, — говорит Коннор и только тогда вытаскивает член. — Забей, — отвечает Хадсон, но тот уже вытирает его салфеткой. — Поверить не могу, — усмехается Коннор. — Я тоже. Думал, буду вечно пускать слюни на твою неземную красоту. Лицо напротив становится серьёзным. И оттого таким забавным. — Не смей принижать себя по сравнению со мной. — Кон, детка, ты канонически красив. Я бы даже сказал, коннонически. Это очевидно для каждого, у кого есть глаза. — Ты просто очень добр. — И влюблён. Да, Хадсон это сказал, и что вы ему сделаете? Щёки Коннора вспыхивают розовым, что очевидно даже в приглушённом свете. Это так мило — смущаться после секса. Если есть лучшее занятие, чем заставлять краснеть этого милого мальчика, то Хадсону об этом неизвестно. — Как мы будем теперь, — он обводит руками пространство, не договаривая повисшее в воздухе «вывозить вот это всё». — Не знаю, разберёмся. Мне так пофиг? Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — шепчет Коннор, целуя его в кончик носа. — С самого первого дня, как увидел. Окей, возможно, Хадсон тоже чуточку краснеет. Темно — ничего не докажете. — Наша хвалёная химия на пробах, верно? — Она. Коннор зевает, и тогда Хадсон вспоминает, какой это был долгий и тяжёлый день. — А в этом доме есть кровать? Я точно видел классный траходром, когда зашёл, но мы решили обесчестить диван. — Я думаю, ему не привыкать, — смеётся Коннор, встаёт и тянет его на себя. Они идут в соседнюю комнату, где заправленная кровать размера queen-size словно укоряет их за игнор. Хадсон собирается отдать ей должное завтра же утром. Коннор взбивает подушки, плюхается на постель и обнимает его со спины. — Спасибо, что приехал. Ты буквально вернул меня к жизни. Хадсон разворачивается к нему лицом. Задницу слегка саднит, но это служит приятным подтверждением, что произошедшее ему не приснилось. — Я не мог не. Хочу быть с тобой, когда тебе плохо. И когда хорошо. И вообще. — Я тоже. И я тут подумал… Если бы мы были вместе вчера, я бы так не загнался. Ну конечно! Хадсон ведь говорил. — Значит, отныне будет только так. — Но наши планы… графики мероприятий? — Перепишут. Я завтра же свяжусь с агентом. И позвоню в отель в Нью-Йорке, чтобы прислали чемодан. — Думаешь, они пойдут нам навстречу? Хадсон ухмыляется: — Если нет, пусть проводят промо-тур без нас. Коннор смотрит на него с восхищением. — Какой же ты самоуверенный нахал. — Но только не по отношению к тебе. Я люблю тебя до луны и обратно. — А я тебя — до солнца. Хадсон Уильямс — исполнитель легендарной роли Шейна Холландера, красавчик, плейбой, гордость корейского народа, король фансервиса и воплощение энергии black cat bitch — сворачивается калачиком и засыпает. Сегодня все его мечты осуществились. Он находится на вершине мира — точнее, на груди Коннора Сторри. Но это в принципе одно и то же.