Гарри Поттер и воскрешающий камень.

Сентябрь 2000 года. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокие окна дома на Гриммо-плэйс, рисуя на полу длинные, искажённые тени. Гарри Поттер сидел за кухонным столом, но не видел ни разбросанных бумаг, ни потухающего камина. Перед ним лежал один-единственный листок. Приговор Сириусу. Приговор, вынесенный слишком поздно. Он в сотый раз перечитывал сухие строчки, пытаясь найти в них что-то, что он упустил, какую-то деталь, вскрывающую ложь, ошибку… Надежду. Но её не было. Была лишь окончательная, тяжёлая правда, ставившая крест на всех его попытках оправдать мёртвых. Внезапный, глухой стук в дверь вырвал его из омута мыслей. Не совиный почтальон, не волшебный гул — просто обычный, магловский стук кулаком по старинной деревянной двери. Гарри насторожился. Он подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял мужчина в потрёпанном коричневом пальто. Его лицо было бледным, но в больших, водянистых глазах застыл не испуг, а живой интерес. Гарри узнал его. Это был Эрни. Почтальон из Литтл-Уингинга. Старик, который всю жизнь разносил почту по Тисовой улице и всегда с любопытством поглядывал на «того странного мальчишку Поттера». — Эрни? Что случилось? — Добрый вечер, сэр. Вам письмо, — Эрни протянул конверт. — Передал молодой мистер Дурсль. Сердце Гарри ёкнуло. — Попросил найти вас и передать. Ну, а я как раз знал, где вы живёте, и согласился, — продолжил старик. Гарри взял конверт. Магловская марка, дрожащий, неровный почерк. «Гарри Поттеру. Лондон». На обороте: «От Д. Дурсля». Он сунул Эрни в руку несколько монет. — Спасибо. У них всё в порядке? Они… они мои родственники. Старик задумчиво кивнул, не сводя с Гарри любопытного взгляда: — Да, вроде ничего... — И, сделав прощальный жест, почти побежал прочь, оглядываясь на мрачный фасад дома. Гарри закрыл дверь и долго стоял в прихожей, сжимая в руках конверт. Два года. Два года тишины. И вот это. Он вернулся на кухню, разорвал конверт. Взгляд его упал на горшок с живым, шевелящим листьями жаброцветом на подоконнике — один из первых «обитателей», которых Джинни принесла в этот когда-то мрачный дом. Рядом, прислонённая к стене, стояла её метла, а на столе лежала забытая тетрадь с заметками по тренировкам «Холихедских Гарпий». Всё здесь дышало их совместной, пока ещё непривычно спокойной жизнью. Гарри. Пишет Дадли. Надеюсь, письмо дойдёт. Дал почтальону, он старый, знает все адреса, говорит, что помнит тебя. Я не знаю, с чего начать. Наверное, с того лета. Мне до сих пор иногда снятся кошмары. Эти твари… дементоры. И чувство, будто всё хорошее навсегда ушло. Я тогда впервые понял, каково это — быть по-настоящему беспомощным. Каково это, наверное, было… тебе. После того как вы уехали, папа не выдержал. У него случился приступ. Сердце. Месяц в больнице. Потом его уволили. Теперь он работает в своём гараже, чинит газонокосилки соседям. Он почти не говорит. Мама… мама стала какой-то тихой. Она всё время вяжет и смотрит в окно. Иногда я слышу, как она ночью плачет и шепчет: «Лили… прости…» А я… я встретил девушку. Мэрилин. Она работает в библиотеке в городе. Она не знает… всего. Про нашу семью. Про тебя. Для неё я просто Дадли, который любит смотреть футбол и плохо разбирает машины. Она мне нравится... И с ней мне спокойно, но я... я не могу с ней поговорить о тех снах. Я пишу, потому что не могу больше молчать. Потому что я должен это кому-то сказать. И ты, наверное, единственный, кто поймёт. Про дементоров. Про этот холод внутри. Надеюсь, у тебя сейчас лучше, чем у нас. Дадли. P.S. Я тут перечитал... Я правильно написал «дементоры»? Просто не хочу выглядеть глупо. Гарри откинулся на спинку стула. Письмо было тёплым в его руках. Он на пару мгновений задержал взгляд на своём отражении в окне. У него были очень тёмные, вечно торчащие во все стороны волосы, которые невозможно было уложить. И, конечно, круглые очки в тонкой оправе — без них он не видел дальше своего носа. Прямо на лбу, чуть в стороне виднелся тонкий шрам в форме молнии — немой свидетель его знаменитой истории. Но сегодня даже эти знакомые черты казались немного другими. Его зелёные глаза, обычно такие живые, сейчас выглядели задумчивыми и немного печальными. Он поднял голову, но не видел ни свежепобеленного потолка, ни комнаты... Вместо этого он ясно представил другую кухню — кухню на Тисовой улице. Там, при свете одинокой лампы, сидел его двоюродный брат Дадли, большой и неуклюжий, и с трудом выводил буквы. Писал о страхе, печали, вине. О болезни. О том, как ему одиноко. Дадли. Когда-то он был тем, кто дразнил и обижал Гарри. А теперь... теперь он просто человек, который протягивает руку дружбы, потому что больше не знает, к кому обратиться. Он взял не обычную ручку, а перо, подаренное когда-то Гермионой, его лучшей подругой. Им он выводил слова примирения на пергаменте, который мог свернуться в свиток сам собой. Какая ирония — самым сильным заклинанием в этот вечер оказались простые человеческие слова. Дадли. Письмо получил. Спасибо, что написал. Мне жаль слышать про дядю Вернона. И про тётю Петунью. Передай им… не знаю, что. Но пусть знают, что я не держу на них зла. Это важно. Про дементоров… Да, я понимаю. Этот холод не забывается. И да, ты написал правильно. Но он проходит. Со временем. Ты должен верить, что проходит. Свет и тепло возвращаются. Это не просто слова. Я рад, что у тебя есть Мэрилин. Держись за неё. За тот покой, который она тебе даёт, даже не зная всей правды. Это дорогого стоит. У меня… сейчас сложный период. Но я справляюсь. Работаю. Учусь жить в мире, за который боролся. Это странное чувство. Но у меня есть Джинни, есть друзья, которые, как и твоя Мэрилин, наполняют мою жизнь смыслом. Пиши мне ещё, Дадли, я буду рад тебе ответить. Береги себя и своих. И Мэрилин. Гарри. Он не писал о том, как он спас мир, о Сириусе, Люпине, Фреде и других близких ему людях, погибших в этой войне. Это было их перемирие. Их мост. И начинать его строить с груза своих собственных ран было бы нечестно. Годы текли. Мост креп. · 2001 год: Короткая открытка от Дадли с фотографией: он и улыбающаяся женщина с тёмными волосами перед небольшой церковью. «Поженились. Всё прошло тихо. Мэрилин передаёт привет». · 2004 год: Гарри написал с непривычной нежностью: «У меня родился сын. Джеймс Сириус. Он кричит так, что, кажется, стекла трескаются. Я счастлив». · 2006 год: Ещё одно письмо от Гарри: «Похоже, у нас будет пополнение. Джинни ждёт. Она уже вовсю строит планы и придумала, как украсить колыбельку в красно-золотые цвета. Надеюсь, на этот раз будет потише». Позже: «Родился мальчик. Альбус Северус. Всё хорошо. Джеймс уже ревнует». · 2008 год: Трогательное, сбивчивое письмо от Дадли: «Родилась Хлоя». И ответ Гарри: «От души поздравляю. Поздравь и ты нас, у нас тоже родилась Лили». · 2010 год: Короткая записка: «У нас родился сын. Уильям. Хлоя пытается его «кормить» своим плюшевым зайцем. Хаос, но хороший». Между крупными событиями они обменивались открытками по праздникам с поздравлениями, и их переписка стала тихой хроникой отцовства. Той самой обычной жизни, полной маленьких катастроф и больших радостей, о которой они раньше и не думали. ...Гарри жаловался, что Джеймс не даёт спать по ночам, а днём носится по дому на игрушечной метле, сшибая вазы. Дадли в ответ сокрушался, что Хлоя упорно отказывается есть овощи и прячет морковку в карман папиного пальто. «Одна история нас вообще позабавила, — продолжал Дадли. — Хлоя потеряла свою любимую куклу, клялась, что оставила на диване. Мы с Мэрилин и Уильямом облазили весь дом — нет нигде. Решили, что на детской площадке выронила. А она дулась на нас, что не верим. И что бы ты думал? Через пару недель Мэрилин убирается в её комнате, а кукла лежит прямо посередине под кроватью. Я тебе клянусь, мы туда заглядывали раз пять! Мэрилин говорит, что, должно быть, она закатилась в самый угол и мы не разглядели. Но как мы могли не заметить? В общем, теперь Хлоя ходит и всем рассказывает, что она была права, а мы — слепые кроты». Гарри, читая, на секунду задержал дыхание. Кукла... неожиданно нашлась... в месте, которое уже обыскали... Его пальцы непроизвольно постучали по краю стола. Он вспомнил, как в детстве, после очередной стычки с Дадли, его собственные очки, отобранные и спрятанные кузеном, внезапно оказывались у него под подушкой. Он всегда думал, что это жалость тёти Петуньи. Теперь он был не так уверен. «Невнимательность, — строго сказал он себе, отгоняя догадку. — Они устали, пропустили. Так бывает». Он сделал глоток чая, но он казался горьковатым и остывшим. Они делились усталостью, смеялись над нелепостями и по-новому, уже как отцы, понимали слова «счастлив» и «вымотан». Две вселенные, которые постепенно сближались...