Now I'm just a dead man

      Фатальная бессонница.       Сначала Гониль даже не понял, почему доктор сказал ему подготовиться и начал издалека рассказывать что-то про его случай и абсолютно идиотские способы продления жизни. Разве у него не простая бессонница? Можно же было просто назначить хорошие препараты с мелатонином или травами, возможно, процедуры, зачем устраивать лекцию?       Гониль всего лишь пришел в больницу после недели отвратительнейшего сна за советом, а оказался в итоге втянут на несколько месяцев в нескончаемую череду обследований, тестов и анализов, за которые платили родители. Было стыдно принимать их деньги, но другого выхода он не нашел: выписанные снотворные переставали действовать чуть ли не через неделю, если вообще действовали, становилось все хуже, а ответа на вопрос до сих пор не было. И в конце концов ему, изможденному и похожему на загримированный труп, сказали вот это. То, что он впервые услышал только в этом кабинете.       Фатальная.       То есть он умрет? То есть он зря надеялся на то, что его сейчас успокоят, дадут новый рецепт и отправят домой лечиться? То есть…       После того как его одарили таким диагнозом, Гониль уже ничего не слышал и тем более не замечал монотонный голос врача за своими мыслями, появляющимися в голове одна за другой с бешеной скоростью. Ощущалась и какая-то пустота из-за того, что все эти беспорядочные мысли ни на секунду не задерживались. В уши будто затолкали вату, что еще сильнее погружало в пучину безысходности. Одновременно с этим все вокруг него звенело так сильно, что хотелось закрыть глаза и уши, спрятаться, как маленький ребенок от грозы, и надеяться, что ему это все показалось. Зрение будто замылилось, кабинет стал одним белым пятном, экраном со вставками цвета от грамот и фотографий, но Гониль при этом все равно мог различить каждый предмет.       Он даже попытался себя успокоить, называя про себя все, что видит перед собой. Одноцветная стена с еле заметными пятнышками. Высокая книжная полка с заумными учебниками о нарушениях работы мозга. В одной из секций стеклянная ваза с засохшей веткой. Четыре грамоты за вклад в науку. Две фотографии со счастливыми пациентами. Черный диван рядом, в углу которого кожа стала уже крошиться. Неподходящая к нему подушка с изображением Пороро. Мягкий ковер; Гониль бы на нем полежал дома. Стеклянная тумба справа, а на ней светильник и ручка.       Не помогло. Хотя Гониль вроде на секунду вернулся в реальность – через пелену снова ворвался голос доктора. Гониль почти ничего не понял из того, что старались ему донести. Разве что только то, что он дикий «везунчик»: узнать в двадцать шесть о болезни, которая обычно проявляется в пятьдесят, так еще и быть единственным больным в семье. Так вот зачем однажды просили прийти еще и родителей. Ну, хотя бы проживет чуть дольше, чем остальные «счастливчики».       Доктор наконец заметил, что его никто не слушает, и аккуратно позвал. Не получив никакой реакции на свои слова, позвал еще раз. В третий раз был только тяжелый вздох. Рабочее кресло скрипнуло – мужчина встал, чтобы подойти к кулеру с водой. Снова скрип – вернулся на свое место, поставив полный стаканчик перед Гонилем, и взял того за руку. Иногда доктор ощущал себя онкологом, сообщающим своим пациентам, что им предстоит путь из непрекращающихся мучений, в конце которого, скорее всего, их ожидает смерть. Сейчас было точно так же, только путь Гониля был гораздо короче и, возможно, мучительней.       Как Гониль оказался дома, он не запомнил. Вот он сидит в кабинете на стуле, а вот он уже дома на кровати с тем же отсутствующим взглядом и хаосом внутри. Изменилось только то, что ему, как и всем остальным, медсестры в коридоре сунули бумажку с рекомендациями по продлению жизни. Он ее даже не читал, но уже подозревал, какая там написана чушь. Чаще ходить и заниматься физической активностью, кушать фрукты и овощи, пить витамины и обращаться к доктору – ничего из этого его не спасет. Зато все с красивыми рисунками, будто подбирали специально для него.       Сколько он просидел в одной позе? Наверное, долго: окно уже кто-то прикрыл шторами, и через них пробивался скромный лучик от фонаря у дома. А ушел Гониль в больницу еще утром, когда все сияло и радовалось жизни под ярким солнцем. Проморгавшись, он осмотрелся, но не заметил вокруг ставшего привычным беспорядка. Он даже сначала не узнал свою комнату в отчем доме. Значит, его забрали родители, когда их вызвонил доктор.       Ужин прошел в полной тишине. Непривычно, хотя Гонилю было все равно. Он все еще оставался в своих мыслях, не замечая на себе взглядов родителей: жалостливый, на грани слез мамин и сложный – отца. Тот всегда так смотрел, когда хотел кого-то поддержать, но не мог. Например, в детстве, когда Гониль упал с велосипеда и расшиб все руки и ноги, отец поднимал его с асфальта именно с таким взглядом. Семилетний Гониль тогда испугался, что его скоро наругают, но ничего не произошло. Он этого не понимал еще долго и смог разгадать загадку только после смерти бабушки, стоя в поминальном зале рядом с рыдающей мамой.       Оставшийся вечер Гониль выполнял все действия на автомате. Убрал за собой со стола, не обращая ни на что внимания. Вернулся в комнату, не думая ни о чем конкретном, и просидел так на стуле до ночи. Помылся и почистил зубы, глядя в пустоту расфокусированным взглядом. Расстелил постель и лег, будто он был не здесь, а где-то далеко и смотрел на себя со стороны. И очнулся Гониль снова уже далеко за полночь, когда в доме все уснули. Захотелось заорать во все горло и разгромить комнату, чтобы не оставить в ней ничего. А еще хотелось упасть на колени и долго-долго плакать, проклиная всех вокруг, начиная с чертовой больницы и заканчивая самим Богом.       Сделал Гониль только последнее. Свернувшись в калачик, он притянул одну из подушек поближе к себе и уткнулся в нее влажным лицом. Руки сжали ее так сильно, что, казалось, еще немного и она порвется. И все рваные вздохи и стоны прятались в ней, пока Гониль вспоминал свою короткую жизнь.       Вот он, счастливый и уставший, возвращается с экзамена с мыслью, что сможет поступить в университет мечты. Вот с друзьями сидит в какой-то забегаловке после уроков, прямо перед курсами, и пытается не выплюнуть от смеха еду, которую набрал в рот минуту назад. Сохранить ее не вышло, и, кажется, Джэхён его обматерил потом за рис в волосах. Вот он с первой зарплаты покупает маме сумку, которую она долго хотела, и отцу набор снастей. Вот его первая любовь сама подходит к нему и с застенчивой улыбкой приглашает сходить куда-нибудь на свидание.       Затем возникло перед глазами, как он напился до беспамятства в баре в одиночку, а потом, еле стоя на ногах, возвращался в слезах домой. И все так получилось после их первого поцелуя. Ее разочарованное лицо с примесью то ли омерзения, то ли чего-то еще он никогда не забудет. Почему она так поступила? Только из-за того, что Гониль не ее соулмейт? Как-то все равно грустно и мелочно: так половина человечества и живет, почему они не могли?       Тогда он чувствовал себя убитым, будто весь мир сломался. Не ее соулмейт, забавно. Потерять ту, которую он любил, по настолько глупой причине значило в тот момент потерять жизнь. А сейчас это воспоминание казалось таким смешным и детским, особенно на фоне того, что он услышал несколько часов назад. Вся его жизнь, как оказалось, прожита зря. Зря отучился четыре года в не самом дешевом университете. Зря так долго искал хорошую работу и привыкал к коллегам. Зря выкладывался по полной, чтобы его заметили. Зря присматривал квартиру поближе к работе, чтобы не сидеть до конца жизни на шее у родителей. Зря… зря существовал.       От этого стало тошно. Слезы полились из глаз с новой силой. Нос заложило, из-за чего приходилось постоянно открывать рот, чтобы снова задышать. Голова начала раскалываться надвое, только не от отсутствия сна. Пальцы продолжили подрагивать, цепляясь за подушку. Беззвучные крики будто обрели голос и разнеслись по всему дому. Но никто не приходил. Он это себе придумал.       И что теперь делать? Гониль не знал, наверное, ждать конца. Сколько проживет? Гониль не знал, как и врачи. Что будет дальше? Гониль не знал, но, вероятно, ничего хорошего. Придется уволиться, выслушивая пустые утешения от коллег, переехать обратно к родителям и ощущать их жалость, мучиться от бессонницы и того, как его предает собственное тело. Или лучше просто всем облегчить жизнь и пойти повеситься?       Наверняка знал Гониль только то, что он умрет. Если говорить точнее, знал он это давно – смерть любимой бабушки давно дала ему понять это, – но не осознавал в полной мере до этого дня. Совсем скоро он умрет. Исчезнет. Растворится в небытии. Превратится в жалкий прах и будет стоять на полочке среди таких же урн. Но до этого, конечно, страдать.       Еле как Гониль уснул лишь под самое утро, нарыдавшись вдоволь. Сквозь сон он почувствовал, как мама подошла к его кровати, аккуратно погладила по голове и поцеловала в лоб. Отрывками слышал, как отец что-то бормотал ему, похлопывая по плечу. Видимо, заметили его опухшее измученное лицо, когда приходили проведать. Если бы не мало-мальский сон, Гониль бы снова заплакал от своей ничтожности.       После того дня он будто перестал жить. После больницы его уже не существовало. Осталась только оболочка, но не душа. Он исправно ходил на работу, читал до покрасневших глаз тексты, выделяя в них ошибки, помогал родителям по дому, но не жил. Пару раз, возвращаясь пешком до дома – один из глупых советов доктора, – он задумывался о том, что ничего не изменится, если он сейчас выйдет из окна ближайшей многоэтажки. Или бросится под машину на оживленной трассе. Или порежет себе вены в ванной. Да, родители поплачут, но через год они и так будут рыдать на его могиле, только умрет он уже по другой причине. Но мама и без того плакала – по ночам Гониль слышал тихие всхлипывания и шепот отца, пытавшегося ее успокоить.       Напоминали о том, что он еще живой, появившиеся незаметно судороги и неуклюжесть. Возможно, они были и раньше, а Гониль просто не обращал на них внимания – или не относил к своей болезни, – но теперь он точно понимал, почему тело дергается. Теперь он замечал, как за ужином могла упасть еда, а за работой не единожды карандаш. Девушка за соседним столом даже удивилась однажды в разговоре с остальными, что у Гониля стало так часто что-то стучать на столе. Видимо, это был знак, что время неумолимо двигалось дальше. Хотелось от осознания этого напиться, как тогда, в студенчестве, после первого расставания. В принципе, от этого никто не останавливал.       Через неделю после того похода к доктору появилось первое подозрение, что Гониль начал сходить с ума, но не от почти выпитой до дна за ночь бутылки виски и недосыпа. Весь день его сопровождало липкое ощущение чужого взгляда на себе: то на остановке казалось, что кто-то внимательно его разглядывает, то в офисе он оборачивался на коллегу, которая не отрывалась ни на секунду от экрана, переписываясь с утра с заказчиком, то дома то и дело обращал внимание на окна из-за шевеления за ними. Но там никого не было. Разве что в толпе на улице мелькало пару раз черное пятно и тут же исчезало, когда Гониль начинал в него вглядываться.       Лишь вечером Гониль понял, что ему не показалось. Он только погасил лампу на прикроватной тумбе, как в дальнем углу показался вытянутый человеческий силуэт, похожий на скелет. Человек не двигался, только казалось, что он следил взглядом за каждым движением Гониля. И не шелохнулся, когда комнату снова озарил яркий свет. Он даже не прикрыл лицо ладонью и не зажмурился, только продолжил пристально смотреть.       А Гониль, в отличие от него, несколько раз моргнул и протер глаза, чтобы привыкнуть к освещению. Не помогло, но из-за того, как яростно он давил на глазные яблоки, зрение замылилось, и человек действительно превратился в черное пятно. Прошло с полминуты, прежде чем Гониль смог рассмотреть того, кто стоял перед ним.       Странный парень в темной шляпе, какую раньше носили крестьяне. Долговязый, неуклюжий, бледный, похожий на труп. Впалые щеки, запавшие глазницы. На мраморного цвета коже сильно выделялись болезненная краснота век и длинные черные волосы. И, как бы странно ни звучало, сияла, как перья у ворона, полупрозрачная накидка на манер традиционного костюма. Именно из-за нее и создавался образ стереотипного жнеца смерти из бабушкиных историй. Хотя обувь, тяжелая и объемная, выбивалась из описания и возвращала к современности.       Гониль еще раз моргнул. Выключил свет и включил обратно. Парень никуда не исчез и по-прежнему безразлично смотрел в его сторону. Гониль бросил в него подушку, но она ударилась о его ноги и упала рядом. Не пролетела мимо, а встретила точно существующую в этом мире преграду. Гониль не придумал этого парня. Перед ним точно стоял некто и даже никак не отреагировал на то, что в него что-то прилетело. Это не было галлюцинацией. К Гонилю кто-то пришел.       По всему дому разнесся крик. Тут же прибежала испуганная женщина. Увидев состояние сына, она проследила за тем, куда он смотрел, задержалась на белой подушке в углу. Снова посмотрела на сына. Обвела еще раз взглядом комнату – и ничего. Она видела только Гониля и никого больше. Беспокойство на ее лице стало заметнее, несмотря на ее попытки скрыть его. У нее всегда это получалось плохо, и сейчас выдавали подрагивающие губы, словно она хотела что-то сказать, но никак не решалась, и рука, сжавшая ткань халата. Поняв, что только что произошло, женщина вернула шепотом мужа в спальню и осторожно присела на кровать к Гонилю. Ему хотелось только схватиться за волосы от того, какой он сейчас жалкий в глазах родителей.       Это желание усилилось, как только она прижала его к себе и принялась всячески утешать, как маленького ребенка, проснувшегося от ночного кошмара. Или как сумасшедшего в острой фазе, хотя Гониль таковым не был. Перед ним точно стоял этот парнишка. Он и сейчас видел этого парнишку собственными глазами. И этот парнишка наверняка насмехался над ним.       Еще час мама успокаивала его, отчего вспомнилось раннее детство. Иногда Гониль плакал во сне, и тогда она каждый раз приходила в его комнату, чувствуя сердцем страдания своего сына. Она крепко-крепко обнимала и водила ладонью по спине, тихо задавала вопросы о том, что же он увидел, и уверяла, что ему только приснилось. В детстве это казалось правильным и нужным, но сейчас это скорее было издевкой. Особенно потому, что потом ему, как раньше, дали кружку подогретого молока и в шутку наказали выпить все.       В ту ночь пришлось соврать, что это действительно ему привиделось. Не в первый раз Гониль обманывал маму, особенно пряча последнюю неделю пустые бутылки, но все равно в душе остался неприятный осадок из-за этого. Возможно, он ощущался еще и по той простой причине, что в груди все-таки проросло крохотное семя сомнения в собственной нормальности. Если мама – и наверняка отец – не видела странного парнишку, то почему видел он? Очевидно, что из-за болезни: у родителей не было никаких проблем со здоровьем, у них мозг не превращался постепенно в губку. Они не могли видеть на пустом месте галлюцинации.       Однако потом появились сомнения в том, что парнишка – выдумка Гониля. «Выдумки» со временем пропадают. «Выдумки» не находятся каждую секунду рядом, обращая внимание на малейшее действие. «Выдумки» не ходят по пятам, куда бы человек ни пошел. И уж тем более их нельзя потрогать. Но кем был этот неизвестный, Гониль все никак не мог понять. Но в какой-то момент подумал, что это личный Тайлер Дёрден, несмотря на уверения доктора в том, что до этой стадии его болезни далеко.       Еще одним (хлипким, на самом деле) аргументом за то, что Гонилю ничего не привиделось, оказалось умение парнишки разговаривать. Несмотря на то, что делал он это нехотя, он все же поведал немного о себе. Джуён. Действительно жнец, который скоро заберет душу Гониля. Старше него почти вдвое, просто оставил себе молодой образ. Не рад, что заставили следить за ним; в этом они сошлись: Гониль тоже не очень был рад такому сосуществованию. Но ничего поделать с этим фактом они не могли: Джуён отказывался из-за обязанностей, а Гониль прекратил все действия после пары проваленных попыток скрыться.       Вообще, общаться с Джуёном было в какой-то мере интересно, особенно в три часа ночи, когда вообще не спалось и не было возможности заняться чем-то помимо разговоров. Особенно интересным это было после долгого периода тотального игнорирования. Именно в такие бессонные ночи, находясь на грани между сном и явью, Гониль расспрашивал у него про все. Например, что никто не знает, когда Гониль умрет: даже на Небесах начальники не могли сказать точный день его смерти. Что забавно, Джуён каждый раз морщился на словах о Небесах и заметно останавливал себя от того, чтобы поправить.       Еще Гониль узнал, что его ситуация не слишком уникальная: множество людей в мире точно так же страдали от назойливых охранников их душ. Джуён с этим сам еще не сталкивался, но слышал от пары своих коллег, что им тоже давали раковых больных, которые не имели точной даты смерти. Единственное, что их отличало от Гониля, так это то, что они были невидимы. Никто из них не замечал рядом с собой жнецов.       Больше Джуён ничего не рассказывал и только молча смотрел на Гониля. Во время долгих прогулок по городу, чтобы быстро уснуть от усталости, это не особо злило: все равно Гониль на улице, и если будет говорить с пустотой, то ему наверняка вызовут санитаров. Это было скорее хорошо, что они в тишине проводили время вместе, если так вообще можно было сказать. Но дома подобное игнорирование выводило из себя хотя бы потому, что Гониль ощущал себя либо пустым местом, либо чокнутым; чаще второе. К счастью, родители его не слышали, иначе мама бы точно отвела его к какому-нибудь знахарю или шаману. Хотя она, вероятно, подумывала о таком, когда Гониль ни с того ни с сего разозлился и бросил пустую бутылку в потолок или когда вернулся только на следующий день, убежав из дома после безобидного на самом деле замечания.       Еще больше Джуён раздражал тем, насколько близко он был. Сначала Гониль относился к этому снисходительно – сам понимал, что бывают странные обязанности на работе, да и рассказ о том, зачем его охраняют, вполне объяснял такое поведение. Потом в какой-то момент это уже стало напрягать – никому бы не понравилось, когда в ванную или примерочную врывается фактически посторонний человек и начинает осматривать все вокруг. Такое он уже не мог оправдать никакой невидимой темной сущностью, которая поглотит душу в момент его смерти. Такое он бы не смог простить ни соулмейту, если бы он был, ни родителям, а про непонятного жнеца, который все еще помечался мысленно как галлюцинация, можно было даже и не говорить.       И, несмотря на такую близость, вел Джуён себя как обычный старик с улицы, считающий, что все его должны слушать. Он постоянно закатывал глаза, замечая оставленные на кровати Гониля вещи, хотя тот мог их сложить в шкаф рядом. Ныл об оживленных дорогах и просил ходить там, где людей поменьше. Вечно сетовал о том, что шататься на улицах по ночам – не самая лучшая идея, как и сажать свое здоровье, гуляя под проливным дождем. Жаловался, думая, что его не слышат, на образ жизни Гониля: то тот редко выходил на улицу, весь день валяясь в кровати с одеялом до макушки, то слишком часто гулял; то ел одни чипсы и шоколад, после чего мучился в ванной и пил лишние таблетки, то переходил на строгую диету врача, а потом снова заливал в себя алкоголь незаметно от родителей. И, конечно, Джуён вздыхал каждый раз, замечая Гониля перед экраном компьютера за чтением медицинских статей о своем заболевании, а после бурчал под нос что-то о его и без того унылом настроении.       В какой-то момент Гониль понял, что уже не может закрывать глаза на существование Джуёна и его возмущения. Его уже откровенно все достало, и не только Джуён был в этом виноват. Жалостливые взгляды родителей и их душащая забота во всем напоминали о том, что с ним что-то не так. Перешептывания коллег и косые взгляды при увольнении заставляли чувствовать себя каким-то грязным, неправильным, прокаженным. Собственное тело подводило с каждым днем, как будто он уже старый дед, а не молодой парень: спустя всего ничего сердце гулко забилось, все время начал чувствоваться жар и липнуть к телу пот, как при болезни, появилась заметная неуклюжесть при поворотах, хотя раньше он почти не задевал углы стен. Врачи, не знающие многого о его болезни, только разводили руками и выписывали рецепты на препараты, названия которых Гониль не мог с первой попытки выговорить. А после их покупки еще и заставлял себя принимать их каждый день с тщетной надеждой, что они помогут.       Все это довело до того, что после какой-то мелочи, которая не получилась с первой попытки, Гониль вспылил. Необычно для него, особенно после почти недели полной апатии ко всему, но так случилось. Гониль даже не вспомнил, что делал до того, как начал разбрасывать по кухне вещи и бить посуду. Он и об этом узнал только тогда, когда успокоился и увидел вокруг множество осколков и чудом оставшиеся целыми мамины вазочки и баночки для специй.       Не заметил в порыве гнева Гониль и того, как его успокаивали. Только потом, оказавшись на полу, он почувствовал, как чужие руки обхватывали его сзади и сильно прижимали к телу, а после аккуратно развернули к себе. Было тепло и отчего-то уютно, несмотря на то, что слезы продолжали градом литься из глаз, а мерзкая икота все никак не прекращалась. Гониль вообще часто стал плакать в последнее время. Даже в детстве, в детском саду и начальной школе, когда его иногда обижали, он не плакал столько, сколько сейчас.       Рукав накидки весь промок, и это наверняка ощущалось неприятно на коже, но никто ничего не говорил. Колени наверняка болели от стояния на твердом паркете, но не прозвучало ни единого возмущения. Джуёну наверняка не очень хотелось утешать взрослого парня, мужчину, но все-таки он не отталкивал и продолжал неловко обнимать и похлопывать ладонью по спине. Джуён ни разу не скривился, пока Гониль медленно приходил в себя и восстанавливал сбивчивое дыхание. Его тихий голос тоже не переставал бормотать что-то успокаивающее; Гониль не различил ни единого слова в потоке речи Джуёна из-за собственных громких всхлипов и поскуливаний, но хотел снова заплакать от того, как это было… мило?       Гониль не мог подобрать другого слова для описания его поведения. Ни когда его, всего дерганного и залитого слезами и соплями, держали в объятиях и не позволяли отстраниться, ни когда его всего осмотрели, чтобы убедиться, что истерика закончилась и он не поранился, ни когда аккуратно усадили на стул рядом, лишь бы он не наступил босыми ногами на осколки. Подобная забота со стороны Джуёна удивляла, особенно после долгого времени холода и пренебрежения. Возможно, в пылу Гониль сказал что-то такое, из-за чего тот вдруг изменился.       Все то время, что Джуён прибирался на кухне, Гониль думал о случившемся и наблюдал за чужими перемещениями. Заварив горячий чай и вложив в руки кружку – практически единственную оставшуюся в живых на стойке, – Джуён принялся собирать вручную крупные осколки и только потом искать, куда это добро деть. Найдя измятый пакет, сложил туда все и ушел в кладовку за веником, однако пропал там минут на десять. Вернулся нахмуренный и без веника, а когда заметил его в углу, тяжело вздохнул и начал подметать с комично серьезным лицом: губы надулись, как у утки, а брови сдвинулись друг к другу. Гониль бы усмехнулся от всего, что перед ним происходило, если бы не страх ненароком облить себя кипятком и не редкие признаки только-только прошедшей истерики. Правда, каждый раз, когда вспоминался тот день, слова благодарности, за которые было немного неудобно тогда, и гораздо более неловкое «э-э-э» от Джуёна в ответ, смех все-таки пробирал Гониля.       Мысль, что он все-таки сказал в пылу что-то, отчего Джуёну стало совестно, укоренилась в голове Гониля: с того момента жнец постепенно стал более открытым и перестал совсем игнорировать. На улице, конечно, они все еще не разговаривали по понятным причинам, но дома стало лучше. Джуён спокойно подсказывал, где лежит потерянная вещь, и направлял, отвечал на кучу вопросов Гониля о своей жизни, а если не мог из-за непонятных правил, то хотя бы предупреждал об этом, не глядя молча в пустоту, как раньше. Еще он старался поддерживать Гониля не только физически, когда ногам стало не хватать сил стоять ровно, но и психологически, когда тот проваливался в очередной раз в пучину отчаяния и надумывал сброситься с крыши.       Выходило это слегка топорно, словно Джуён никогда раньше такого не делал, но и так это было лучше и приятнее, чем от коллег. Практически все слова от них Гониль пропускал мимо ушей, ощущая их поддельность, или, как сказал Джуён, «пластиковость», а потому притворно принимал все и поддакивал, пока не уволился. Однако от Джуёна та же примерно поддержка воспринималась иначе: Гониль не видел в ней той жалости к себе, а потому не чувствовал себя ничтожным. Хотя на это наверняка влияли действия жнеца: если разговоры и попытки глупо пошутить выглядели привычно, то вот то, как он прилагал усилия, чтобы принести с кухни поднос еды и накормить с ложечки или засунуть в Гониля гору бесполезных таблеток, было потешным. На маму с таким Гониль бы наверняка обиделся, возможно, снова вспылил.       Поэтому как-то само собой сложилось так, что и Гониль что-то делал для Джуёна. Те несколько месяцев, пока еще мог спокойно гулять, он старался ходить не по оживленным улицам, где постоянно собирались толпы народа, а по тихим дворам; было порой трудно и напряжно, но это и впрямь помогало лучше уснуть, как писали на одном из форумов. И, конечно, перестал устраивать ночные походы по не самым безопасным районам. Спрашивал, удобно ли Джуёну все время стоять, предлагал сесть на рабочий стул, а через время еще и заказал специально для него удобное мягкое кресло. Родителям было сложно понять причину такой спонтанной покупки, особенно потому, что Гониль не сидел на этом кресле, но они смирились со странным поведением своего сына. Еще Гониль, понятное дело, не переставал благодарить за помощь, когда Джуён сам делал что-то за него: мыл посуду и убирался из-за усилившихся миоклоний (Гониль никак не мог понять, что это такое, и просто повторял слова врача); переодевал, потеплее укрывал и выключал свет, когда не было ни на что сил и желания; или, что самое неожиданное, что-то готовил специально для Гониля в те редкие дни, если его мама не успевала сделать это утром, а потом уговаривал поесть, даже если Гониль отказывался и прятался в одеяле.       Если бы его спросили, то Гониль назвал бы своим другом Джуёна. Мысленно он и называл Джуёна своим единственным другом, хоть тот и был мертвым жнецом, а не человеком. Больше приятелей и знакомых у Гониля не осталось. Первое время было обидно и гнусно на душе: до больницы его почти каждую неделю звали пойти куда-нибудь выпить или просто посидеть в кафе, а после все окружение как-то позабыло о его существовании и не отвечало на сообщения. Сейчас уже Гониль не обращал на это внимания и не думал об этом даже в свои тяжелые дни. Пропали – да и пускай, все равно они были бы все как один со своими нескончаемыми вздохами и непрошенными советами купить хорошего снотворного.       Ему нравилось быть в обществе Джуёна. Он веселился от глуповатых шуток, сказанных порой даже невпопад, и внимательно слушал все рассказы из его долгой жизни (если чуть больше пятидесяти считалось «долгой жизнью»). Сам шутил обо всем, что происходило, подтрунивал над Джуёном и делился какими-то странными фактами о себе. Например, о том, как он один раз случайно испачкал диван, а потом лет пять успешно скрывал от родителей красное пятно на желтой ткани. Или разбил раму картины и еле склеил ее за несколько минут до прихода бабушки; почему-то трещину никто до сих пор не заметил.       А особенно сильно Гониль дорожил их ночными разговорами. Если днем они общались о чем-то бытовом: об ужине, о прогулках, о том, что сейчас достаточно трудно устроиться на работу, – то ночью все было куда интимнее, словно под покровом темноты было проще раскрывать себя и обнажаться друг перед другом. От простых вопросов об увлечениях, детстве и юности они перешли плавно на жалобы и плач, когда все становилось совсем плохо, или настолько личное, что никому бы не рассказали. Однажды они за разговорами провели почти всю ночь, пока Гониль наконец не заснул под голос Джуёна, утешающего его после внезапной истерики.       Но больше всего запомнился другой вечер. Джуён случайно обмолвился о своей маленькой семье, о своей паре, а после рассказал о том, как они познакомились, подружились, влюбились и прожили бок о бок до самой его смерти. Все это время сквозь полумрак комнаты виднелись румянец, проступивший на бледных щеках, смущенная улыбка, которую едва могли сдержать, и заигравшее в глазах нечто, чему Гониль не нашел названия. Он видел то же в глазах родителей, когда они тайком смотрели друг на друга. Это было похоже на безграничное тепло или любовь к другому. Появилась даже небольшая зависть, что Джуён такое испытывал и в роли жнеца. Гониль бы тоже хотел это когда-нибудь прожить.       Особенно сильно врезались в память слова Джуёна в ответ на внезапно вырвавшийся из уст Гониля вопрос:       – Конечно люблю, что за вопрос? Любовь не прошла ни у меня, ни у него, просто она уже не та, какую ты можешь ожидать, – и снисходительное выражение лица, будто его спросили что-то настолько глупое, что можно было понять и самим.       Гониля удивляло такое. Он долгое время не мог понять, почему Джуён искренне радовался за свою пару, которая буквально на следующий год после его смерти стала встречаться с их общим другом. Или как Джуён мог до сих пор навещать их в доме, в котором они так долго жили вместе, несмотря на то что он этому человеку не приходился родственной душой. Или что тот человек, стоя рядом с его прахом, спустя почти пять лет мог плакать, рассказывая о своих буднях и спрашивая совета. Гониль не был особо подвержен всяким стереотипам о соулмейтах из книг и кино, но все-таки не мог представить себе такой любви до гроба у обычных людей. И пускай его родители были точно такими же неразлучниками без «небесной связи». Может быть, дело просто было в том, что он еще слишком молод? Или он разочаровался в жизни?       Ближе к зиме прогулки резко сократились не только потому, что на улице стало невыносимо холодно, но и потому, что теперь Гониля надо было постоянно поддерживать: мышцы будто отказывались работать, и он падал, если ни за что не держался. Маме тоже пришлось уволиться, не обращая внимания на протесты сына, а потому она сидела с ним и приходила чуть ли не по первому его зову, даже если он просто жаловался в пустоту. Если же она не была дома, то либо уходила «на пять минуточек» в магазин или куда-то «по своим делам», либо вывозила на прогулку Гониля на инвалидном кресле. Он никогда бы не подумал, что станет спустя почти полтора года после злополучного похода в больницу вот таким беспомощным.       Иногда, когда Джуён был занят чтением взятых из шкафа книг, Гониль тайком посматривал на него и сравнивал себя с ним. Теперь он тоже был похож на живой труп со своим осунувшимся, болезненно худым телом и ввалившимися глазами с мешками под ними. От былого здорового цвета кожи ничего не осталось – были только серо-синюшные пятна, разбросанные тут и там по побледневшим конечностям и туловищу. А отличало от мертвеца только то, что Гониль был еще теплый, в состоянии двигаться, пусть и с чужой помощью, и более или менее говорить. Последнее с каждым днем будто давалось все труднее и труднее: его все еще могли понимать родители и Джуён, хоть и просили иногда повторить, но выговаривать быстро сложные слова он уже не мог.       Лекарства тоже почти не помогали. Его врач выписывал первое время вещество, название которого было где-то на уровне понимания слова «миоклония», и оно действительно работало, но даже так все потом вернулось на круги своя. Хотя доктор продолжал колоть ему странную жижу и надеяться на лучшее. У Гониля же надежды уже не было.       Возможно, скорое и необратимое ухудшение состояния сына заставило маму Гониля, примерную христианку, посещающую церковь каждое воскресенье и молящуюся перед важными событиями, пойти к шаману. Возможно, она подумала, что если врачи не помогают, то можно обратиться к кому-нибудь еще. Но Гониль сомневался, что причина в докторах: из длинного неразборчивого монолога шамана он мог выловить выкрики о страшных демонах и сущностях, которые должны оставить Гониля в покое. Наверняка мама просто застала однажды их с Джуёном за очередным разговором и подумала, что ее сын сошел с ума; в чем-то она была даже права.       Гониль в душе радовался тому, что и до болезни не особо хорошо выражал эмоции, а после у него почти все время было либо каменное лицо, либо недовольное. А еще он завидовал Джуёну, потому что его заливистый смех, гримасы и издевки никто не видел и не слышал, кроме Гониля. Он бы тоже хотел хоть немного расслабиться и начать пародировать безумный танец шамана. Однако его ограничивало не только присутствие родителей, но и слишком слабое для этого тело.       Низенький полноватый мужчина под собственные выкрики все прыгал из угла в угол, выбивая незамысловатый ритм в бубен, чем походил на самца павлина в брачный период. Наряд дополнял этот образ: ярко-красные штаны с традиционной рубашкой, золотистые витиеватые вставки на груди и бедрах и аляпистый рисунок на спине. А больше всего выделялись разноцветные перья на голове, которые будто были не от этого костюма. Но если от танца настоящего павлина все были бы в восторге, то от представления шамана только болела весь оставшийся день голова. Хотя сначала этот шум забавлял.       Родители не замечали в происходящем ничего странного или плохого, по крайней мере, мама точно. Она охала на каждое предсказание и молилась за здравие и успех, сложив ладони друг к другу, как всегда делала в церкви. Отец же лишь сидел с прямой спиной, устало поглядывал то на жену, то на местного клоуна перед собой, и поглаживал плечи жены, давая ей мало-мальскую поддержку. Ему, видимо, не нравилось быть здесь так же, как и Гонилю, но если это могло дать надежду отчаявшейся любимой, то он был готов терпеть.       По ощущениям, этот цирк длился не меньше часа. К оглушающему стуку бубна добавлялись временами трещотки, от которых кривилась даже мама, и рис, бросаемый куда ни попадя. Пара горстей чуть не попала Гонилю в лицо: на его же благо Джуён гораздо быстрее замечал намерения сумасшедшего «павлина» и предупреждал о них. Но одна из горстей застряла в волосах не слышащей чужих предупреждений мамы. Ближе к концу весь этот шум-гам стал надоедать, и Гониль уже не стеснялся зевать, желая прилечь и немного вздремнуть, но полноватый мужчина не переставал скакать. Его вообще не волновало ничего, кроме своих танцев, молитв против демонов и взятых с потолка «божественных» пророчеств.       Первые слова шамана понимала только мама. Она удивительным образом вычленяла из чужих воплей какой-то смысл, из-за чего то падала ниц со слезами на глазах, то поднимала руки к потолку, взывая к Богу. Через час у «павлина» уже заканчивались силы на активные прыжки и безостановочные удары, потому шум стих, и его фразы стали слышны всем в комнате. Снова на Гониля накатила волна попыток поиздеваться в голове над глупостью происходящего, а Джуён, уже успев заскучать, только усмехался.       Шаман упал на колени и аккуратно сложил изношенный бубен с палочкой, похожей на леденец, себе на колени. Посидев с минуту в полной тишине, словно ожидая просветления, он заговорил натужно низким загробным голосом, будто без этого его слова не производили бы должного впечатления. «Он скоро умрет». Для Гониля это не было новостью примерно полтора года, как и для его родителей, да и Джуён бы не пришел к нему, если бы не скорая кончина. При этом мама раскрыла глаза так широко, будто услышала это впервые, и вскрикнула от испуга. «Заработает гору денег». Смешно. Даже отец, казалось, оживился и подавился воздухом, пряча смешок. А Гониль прикрыл глаза и закусил губу, готовый уже расхохотаться: в его-то компании, где он работал на должности простого редактора и уволился через несколько месяцев, он бы точно заработал миллиарды. Только потом в голову пришла мысль о том, как интересно сочетаются два этих предсказания между собой. Даже для него, с постепенно отмирающим и тупеющим мозгом, было очевидно такое противоречие.       Загробный голос сменился на что-то менее пугающее – шаман слишком быстро устал поддерживать и этот свой образ, – однако теперь нагнетали атмосферу частые стуки палочки о барабан и распевное мычание. Промычав так какое-то время, мужичок наконец придумал нечто новое, что точно, как он думал, удивит поверившую в него женщину. «Будет жена – родственная душа». Гонилю пришлось сделать вид, что он чихнул, а не что чуть не рассмеялся только что от абсурда. Джуён в ту же секунду озвучил его мысли о том, что эта эфемерная девушка, прямо сейчас упав с неба, сразу же заставит регистрировать себя в их семейном реестре, и захохотал вместо него. Это даже не объяснялось никак логически: откуда ей взяться, если Гониль сейчас лежит на кровати, недвижимый и похожий на больного раком в терминальной стадии, и постоянно либо все игнорирует, либо ни с чего заводится? Но маме было все равно – она лишь бездумно кивала, соглашаясь со словами шамана, и вслушивалась в новые предсказания.       После последнего пророчества Джуён, который лежал, развалившись в своем кресле, с полчаса, резко стих, хотя противоречивость никуда не делась. Это выглядело действительно странно: ему не было свойственно верить такому, и то, как он только что насмехался над всем, притворно обижался на «злобного демона» и корчился, будто умирает от молитв и провонявших всю комнату трав, доказывало это. Тогда почему вдруг перестал, едва услышав от шамана, что истинная любовь Гониля его погубит? Почему на его лице вдруг появилась хмурость, а через секунду куда-то ушла, словно это хотели как можно быстрее скрыть?       Шаман, закончив с нелепыми пророчествами и немного полежав на полу в окружении своих приблуд, обклеил комнату желтыми талисманами со страшными на вид красными иероглифами и давно ушел к себе в храм, а Гониль все думал. День сменился на ночь, ночь перешла в утро, а Гониль все недоумевал. Неделю Джуён спрашивал, что случилось и почему Гониль такой задумчивый, но Гониль и сам уже перестал понимать, что с ним не так. Что-то не давало ему покоя, однако не было никакой идеи, что именно.       Постепенно эта ситуация позабылась, несмотря на то, что они оба изредка отпускали какие-то шутки. Гониль перестал искать причину своей задумчивости, но тяжесть в груди никуда не делась. Списывал он это, конечно, на никудышное здоровье и новые проблемы и переживания в жизни. Мама вроде бы немного успокоилась после обряда, но различные талисманы все равно чудесным образом появлялись на тумбочке рядом с кроватью. Она думала, что именно благодаря ним Гониль перестал общаться с невидимым другом. А Гонилю было еще рано до галлюцинаций, хотя болезнь все равно прогрессировала: он уже не мог так хорошо думать, как раньше, и пугал всех проблемами со зрением. Сам он не замечал, конечно, что с головой что-то не так, но в результатах тестов, видимо, было слишком много ошибок, раз врач глубоко вздохнул и что-то долго печатал в медицинской карте. Скоро, опять же по каким-то заметкам с форума, он точно будет дружить не только с Джуёном и наблюдать за не существующими в реальности событиями. И, самое страшное, думать, что он на самом деле ничем не болен.       А еще его клонило в сон уже и днем, правда, пользы это давало примерно никакой: за десять минут беспокойной дремоты не выспишься и не вернешься к нормальной жизни. Больше всего напрягало, что тело совсем обессилело и Гониль не мог поднять даже головы, а потому ел он теперь только с рук родителей и только какие-то жидкие пюре. Раньше, когда он только узнавал, что его ждет, еще не было настолько сильного ощущения собственной беспомощности, от которого сейчас хотелось выть. Теперь он понимал маму, решившую обратиться к провидцам и шаманам, лишь бы хоть что-то сработало и вернуло единственного сына в нормальное состояние.       А Джуён, видимо, понимал Гониля, который только и делал, что всматривался в потолок и бормотал себе под нос, будто молил кого-то о помощи. Он обращал внимание на это каждый раз и старался отвлекать. Чтение книг вслух в этом деле не помогало – Гониль совсем не слушал, – так что специально завлекал в разговоры, теперь уже тихие и осторожные: тратить еще час своей жизни на прослушивание раздражающих речей клоуна никто не хотел. В такие моменты Гониль криво и неразборчиво, но задавал вопросы о чем-то, сдавленно фыркал на шутках, когда понимал их, и будто меньше думал о своей смерти как о конце.       Вообще, когда Джуён однажды поднял тему того, как именно стал жнецом, он не думал, что Гониль этим так сильно воодушевится. Для него это не было такой уж интересной работой – учитывая такую особенность, как ежедневный контакт с умирающими людьми и забор их душ через подобие поцелуя, – но Гониль упорно спрашивал и хотел все-таки разузнать, чем он занимается. Наверное, Джуёну не стоило упоминать причину, по которой он согласился на такое. Он стал нехотя отвечать на некоторые вопросы, слишком обтекаемо рассказывать о том, что именно он делает, и, в конце концов, просто отказывался делиться подробностями. Помогло закончить разговор лишь то, что Гониль ненадолго заснул и сделал вид, что забыл, о чем шла речь до этого.       Идея обратиться таким же жнецом прельщала Гониля, однако не тем, что он будет жить дольше, и уж тем более не самой работой с почившими. Желание Джуёна наблюдать изредка за своей парой и помогать в случае необходимости отзывалось в Гониле, что лишь усилило странную тяжесть в груди. Она была не болью, как у матери, отправляющей сына на войну, не переживанием за чужую жизнь, а чем-то другим и весьма странным.       Нашел описание для своих чувств Гониль тогда, когда меньше всего того ожидал. Джуён вполголоса читал вслух любимую книгу Гониля по его просьбе, изредка поднимая глаза на него. Он останавливался, когда замечал, что его не слушают, и продолжал с легким хихиканьем, едва со стороны кровати раздавалось недовольное мычание. В первый день жнец вряд ли стал бы делать что-то подобное, как и в первую неделю или месяц. Может быть, после той истерики, когда пострадала половина кухни, он бы еще со скрипом согласился, чтобы не произошло что-нибудь похуже, но и это Гониль представить не мог – не в стиле Джуёна так резко начать заботиться о ком-то.             Но через год это было бы действительно так по-его, что представить обратное было бы сложно. Джуён как-то сам изменился за это время, которое они провели вместе. Дело было совсем не во внешности: она осталась ровно той же, что и полтора года назад. Высокий и щуплый, бледный, как будто давно не был на солнце. Немного неуклюжий и пугающий для того, кто видит его впервые, из-за полностью черного одеяния, как у вестника смерти.       Все осталось таким же, кроме его отношения. Теперь Джуён для Гониля почти не выглядел как серьезный жнец, которому нужно как можно скорее забрать чью-то душу. В глазах Джуёна уже не было прежнего безразличия и холода, и чужая обеспокоенность это ясно доказывала. Каждый раз, когда Гониль его окликал, он или забавно пугался, как после той истерики, или проявлял явный интерес к тому, что сейчас скажут, или нежно смотрел на Гониля, как на самое дорогое, что у него есть в жизни. Гониль не мог видеть так же точно, как раньше, но зато он мог ощущать, как на него смотрят. Например, сейчас Джуён, заметив подозрительную тишину, взглянул на него так же, как недавно отец посмотрел на маму, помогающую ему с заменой постельного белья. Или как в ту ночь, когда Джуён говорил о своей паре.       Даже не верилось, что это тот же самый человек – жнец, – который раньше жаловался без остановки и ничего не делал. А сейчас по своему желанию и без единого возмущения предлагал что-то послушать или, например, помогал Гонилю лечь поудобнее. В груди разлилось тепло не только оттого, что Джуён это делал для него и что Гониль был за это благодарен. Помимо благодарности родилось и другое сильное чувство – желание быть рядом и после смерти. Любовь? Очень может быть. Возможно, даже та самая, о которой говорил давно Джуён.       Джуён по-прежнему ждал от Гониля сигнала, что можно продолжать, и зажимал палец на одной из строк. Наверное, думал, что Гониль снова скоро провалится в непродолжительный сон, и не подозревал о том, какие мысли были у него в голове, а потому слегка удивился, когда услышал свое имя. Решив, что это все же было недовольство из-за остановки, он приготовился продолжить. И стоило ему произнести первое слово, как его опять позвали, только чуть громче.       Было заметно, что Джуён не ожидал этого. Появилась обеспокоенность, которую он попытался скрыть за легкой улыбкой. Он аккуратно подошел к кровати, оставив книгу на подлокотнике, и приблизился к Гонилю, чтобы расслышать все, что тот скажет. В первый раз это не помогло, и Гониль разозлился на себя за то, что говорил так же, как и несмышленый ребенок двух лет от роду. Или даже хуже, раз Джуён ничего не понял. Поэтому, сделав глубокий вдох, он приложил все силы, чтобы как можно четче донести свои мысли, которые так терпеливо ждали.             – Я.. лю-ю… ебь-я.       Вышло все равно не так, как он хотел, но Джуён и так каким-то образом понял. Уголки его губ опустились, улыбка померкла. Послышался выдох, после чего наступила тишина, в которой выделилась ночная жизнь дома. Заскрипел за дверью пол – мама прошла мимо его комнаты, наверняка чтобы взять свои таблетки на кухне. В спальне родителей же звучно переливался храп отца – явный признак, что он лег на спину; значит, скоро он проснется и пойдет вслед за своей женой.       Несмотря на молчание, повисшее между ними, Гониль не думал о том, что сейчас случится что-то плохое или ему откажут. Наоборот, была необъяснимая уверенность, что Джуён не испугался, а просто… не ожидал? Иначе бы он не стал так вглядываться в его лицо.       Джуён забавно моргнул пару раз, не поверив до конца в услышанное, и на коленках подошел поближе. Последнее, что Гониль заметил, – это как жнец пошатнулся, наверняка из-за боли от твердого пола, и пробормотал себе что-то под нос. Потом веки опустились вопреки его желанию бодрствовать в этот момент. Как не вовремя. Хотелось узнать, что же Джуён ему сказал и какое лицо он принял. Наверное, он все-таки вернул свою милую улыбку, но увидит Гониль ее только после короткого и беспокойного сна.       Проснулся он действительно быстро, наверное, не прошло и получаса. Джуён уже облокотился о кровать, протянул руку к его лицу и мягко, едва касаясь поглаживал волосы, боясь ненароком разбудить. Даже так от нее исходил жар, хотя жнец точно считался олицетворением смерти. Гониль и раньше замечал такой контраст, но не обращал большого внимания. А сейчас это было слишком приятно. Как только Гониль открыл оба глаза и Джуён заметил его пробуждение, на лице жнеца появилось непривычное смущение. На памяти Гониля такое было впервые.       И это стало безмолвным ответом на вопрос Гониля о том, что же пробормотал ему Джуён.       Спустя месяц практически ничего не изменилось, да и, на самом деле, не могло. Гониль по-прежнему лежал на кровати, похожий больше на овоща, чем на человека, и ждал своего часа. Мама ухаживала за ним целыми днями, прерываясь только на готовку, еду и сон. В разговоре с какой-то своей подругой она пошутила однажды, что вернулась в молодость с таким распорядком дня; удивительно, как в ней сочетались подобная несерьезность и отчаяние взрослой женщины, теряющей сына. Папа работал, судя по его усталому виду, вдвое больше, чтобы прокормить всю семью и оплачивать счета в больнице, а после дома помогал жене.       Джуён, на первый взгляд, тоже остался таким же заботливым. Он читал книги из домашней библиотеки, чтобы не дать заскучать, тихо напевал знакомые мелодии и песни и удивлял своими умениями. И, конечно, незаметно для родителей Гониля делал что-то за них: собирал обеды на работу отцу, кормил Гониля, пока мать отдыхала, убирался во всем доме. Но что-то будто поменялось, просто ответ на эту загадку никак не находился. Может быть, стал чаще улыбаться… или проявлять свои чувства.       А еще Гонилю становилось все хуже. Общение и прием пищи давались труднее, и доктор, к которому его до сих пор возили, настоял наконец на госпитализации. Родители, как и врач, наверняка опасались, что Гониль либо умрет скоро дома без медицинской помощи, либо впадет в кому после тяжелого периода галлюцинаций и буквального сумасшествия, а потому согласились на это предложение. Они уже все приготовили к отъезду: собрали вещи, расписали планы и просто настроили себя на худший исход. Видеть это было отвратительно не столько из-за них самих, сколько из-за жалости у Гониля к самому себе.       Идея прекратить свое существование с каждым днем укреплялась в голове. Она уже не была такой, как в прошлом году, после злополучного похода в больницу. Уже не было того низменного страха перед смертью, который останавливал его от самоубийства. Он давно ушел, и сейчас полная беспомощность вместе с желанием освободить близких от груза выходили на первый план. Все чаще вспоминался рассказ Джуёна о том, как он стал жнецом, – последний способ уйти от боли. Те несколько раз, когда Гониль просил поцеловать его, он совсем не думал об этом действии как о чем-то романтичном. Он помнил, что будет после поцелуя со жнецом. И раз Джуён отказывал с жалкими, в конце концов, словами, что еще не пришло нужное время, то он тоже понимал, зачем его просят, и не воспринимал это как нечто, что делают все влюбленные.       Гониль не считал, что такая смерть действительно слишком ранняя, и не думал о последствиях. Может быть, такое самовольство могло обернуться проблемами в дальнейшем. Может быть, Джуёну вообще не нужен был некто в виде такого же жнеца рядом, поэтому он просто отдалял этот момент. Хотя звучала подобная отговорка странно, учитывая все его жесты, умиленные смешки и полные любви взгляды. Да и он бы в таком случае на третью просьбу не отвечал настолько неуверенным голосом, словно и сам не хотел наблюдать за чужими страданиями. При этом в первый раз Джуён отказался забирать душу раньше отведенного времени практически сразу. Гониль тогда вправду испугался давно забытого серьезного тона и твердости в словах.       Завтра он уже будет в больнице. Совершенно не верилось, что дошло до такого. Родители уехали из дома, переговариваясь о каком-то залоге и договоре, и оставили Гониля ненадолго одного с недаждой, что ничего не произойдет. Джуён лежал рядом и, поглаживая его руку, снова напевал смутно знакомую песню. Название долго вертелось на кончике языка, но вспоминались только мелодия и некоторые слова, которыми не хотелось нарушать чужое пение. А еще вместо нужной песни почему-то вспоминалась другая, даже не звучащая похоже на эту. И она была куда пессимистичнее задорной музыки Джуёна.       Гониль усмехнулся при этой мысли, но вышло из него лишь нечто, похожее на кашель. В последнее время такое происходило с ним все чаще – скоро он наверняка не будет в состоянии и говорить.       – Что такое? Все хорошо?       Джуён тут же прекратил петь и, повернувшись к Гонилю, начал быстро его осматривать. Опять его неподдельная тревога за жизнь. Взгляд пробежался по лицу и части грудины, незакрытой одеялом, и Джуён, не заметив ничего ужасного, вопросительно посмотрел на Гониля, словно ожидая, что он сразу же ему ответит. Но это было невозможно.       – А…й си-и… ю… – спустя время начал было Гониль, но очень скоро выдохся: не хватало ни воздуха, ни сил. Сделав короткий перерыв, он продолжил: – …а-ин э-кс… у.. и-и.       Если бы не голос в голове, Гониль бы и сам не понял, что только что сказал, так что не было ничего удивительного в том, что Джуён вскинул брови еще выше, пытаясь мысленно разобрать его ответ. Было заметно, как в голове на полную заработали шестеренки, выискивая ответ на эту загадку. Джуён растерянно смотрел на него с минуту, пока бессмысленные буквы наконец не сложились в знакомые слова. Он улыбнулся так широко, что обнажились десны, а в уголках глаз показались морщинки, и по-доброму усмехнулся.       – Еще скажи, что на тебя смотреть противно, потому что волос нет, – пошутил Джуён, поворошив его при этом его волосы, но после сразу стал чуть серьезнее. – Не считай дни, пожалуйста. И ты не один пройдешь свой путь, хорошо?       Хотелось засмеяться или хотя бы улыбнуться ему за то, что он все понял и продолжил его глупую, нелепую шутку. Однако пока Гониль не подал знак, что все услышал и запомнил, Джуён продолжал смотреть на него со слегка хмурым лицом. В глазах сильно двоилось, но даже так было заметно, как его зрачки подергивались от напряжения и будто перескакивали с одной точки на другую. Джуён бы подумал, что он сошел с ума, если бы он промолчал, и распереживался еще сильнее. Пришлось отвечать.       После слабого короткого мычания Джуён вернул свою мягкую улыбку и прилег обратно. В этот раз тишину комнаты заполняла мелодия той песни, которая вспомнилась Гонилю. Удивительно, как у них так получилось. Пел о неполноценности Джуён, а чувствовал себя таким Гониль, за которого делали буквально все. Пел о безысходности Джуён, а выхода, кроме как умереть, не оставалось у Гониля. Пел грустно о последних словах Джуён, а странное состояние между сном и смертью было у Гониля. Интересно, а считал ли Джуён свою любовь требовательной? А что насчет жизни?       Мысли в голове Гониля продолжали сменяться одна за другой, пока Джуён хрипловато пел. На последнем слове, произнесенном чуть ли не шепотом, захотелось тоже пойти домой, несмотря на то что он был еще в своем родном доме, где провел все свое детство. Странное чувство, как будто это уже перестало быть его местом. Может, потому что он не ощущал себя счастливым? Или хотя бы живым?       Пришло время четвертой просьбы. Она звучала слишком явно в тихой комнате, но была такой невнятной даже для собственных ушей. Но его каким-то образом поняли. Джуён медленно приподнялся на локте и посмотрел прямо в глаза Гонилю. Снова забегали зрачки, выискивая что-то на его лице, но ничего, видимо, не нашли. Веки опустились, голова слегка ударилась о живот. Послышался тяжелый вздох, как если бы ему пришлось делать сложный выбор. Джуён, задумавшись, накрыл своей ладонью чужую, немного сжал ее и стал нежно поглаживать большим пальцем, будто это передаст его отказ. Он поднял голову и жалобно посмотрел на Гониля.       – Еще нельзя.       В этот раз голос был еще слабее, чем в прошлый: Гонилю пришлось читать ответ буквально по губам. Почему? Возможно, это было эгоистично, но Гониль не понимал, что останавливало от этого простого действия, если он все равно скоро покинет этот мир.       Чем дольше Гониль смотрел на Джуёна, тем сильнее Джуён качал головой и ниже прижимался к его животу, не желая соглашаться на это. Пока в конечном итоге не кивнул с такой неуверенностью, что можно было бы подумать, что это было случайно. Об обратном говорили лишь глаза.       Джуён, прикрыв снова веки, замолчал. Казалось, что он читал про себя известную только одному ему молитву и пропал где-то внутри себя, но при этом он не отпустил ладонь и даже сжал ее чуть сильнее. Просидев так немного, он взглянул в последний раз на Гониля. Нестерпимое желание поскорее закончить страдания никуда не ушло, а только будто стало сильнее. Вторая рука потянулась к щеке и ласково огладила ее. Жарко, непривычно, но приятно.       – Я тебя жду, – пробормотал Джуён одними губами, словно боялся, что их кто-то услышит, и прижался своими губами к Гонилю.             Не было никаких фейерверков перед глазами, о которых не раз писали в романах, не было никакого сияния вокруг их тел, которые все изображали в фильмах. Не было вообще ничего сверхъестественного, кроме ощущения необъяснимой связи между ними, появившейся в этот короткий миг, жара в груди и того, что душа понемногу уходит в темноту. Все просто и привычно, но в то же время не так, как было с его первой неудачной любовью. Сейчас все будто расцветало, хоть и заглушалось наступающей смертью. Без причины вспомнился «павлин» со своими пророчествами. Как же ему повезло, что он ткнул пальцем в небо и попал. И вот почему Джуён тогда нахмурился. Знал ли он об этом уже тогда или просто испугался?       На щеку упала маленькая капля и покатилась вниз, спрятавшись в волосах, за ней еще одна. В уголках собственных глаз тоже защипало. Ладонь переместилась и мягко провела по волосам, оставив и там фантомное ощущение. Гониль сам бы немного коснулся Джуёна или хотя бы сказал ему что угодно, чтобы успокоить и показать, что ему тоже жаль, но он не мог. Сознание уже ушло – всего за каких-то пару секунд. Какая ирония, что они узнали о своей связи лишь сейчас, когда он превратился в мертвеца.

***

      Горло перехватило настолько сильно, что стало трудно дышать. Глаза сильно жгло от слез, которые уже готовились политься вслед за первыми каплями. Подгоняло их еще и то, что связь, образовавшаяся только что, практически исчезла. Стать соулмейтами всего на двенадцать секунд – какая ирония судьбы, какая насмешка от тех, кто соединяет всех людей на планете. На их же счастье, связь лишь ослабела, а не разрушилась полностью; видно, потому, что Гониль еще не умер окончательно. Хоть Джуён и забрал его душу из тела, она никуда не исчезла, оставаясь в груди жнеца.       Джуён медленно оторвался от губ и открыл заплаканные глаза. Все было размытым, пока он не вытер своим длинными рукавом слезы. Прядка на лице Гониля, измученном и одновременно отчего-то счастливом, выбилась и закрыла немного покрасневшие веки. Джуён аккуратно заправил ее за ухо и стер еле заметные дорожки влаги. Гониль казался живым, просто спящим, крепко уснувшим после долгой бессонницы человеком, а не бездушным телом. Радовало лишь то, что скоро он наверняка снова будет в этом мире, только немного иной. Какой он облик захочет себе взять? Скорее всего еще свой здоровый, до того, как он пошел в больницу с жалобами на сон. Такого Гониля Джуён видел только на фотографиях в коридорах его дома.       За окном просигналила машина, послышался шум открывающихся ворот. Наконец вернулись его родители. Стало немного любопытно, что они почувствуют, когда поднимутся к своему сыну. Будут они грустить или же ощутят облегчение, как и он? Наверное, все вместе. Наверное, даже немного будут счастливы, что его мучения наконец прекратились и он обрел покой. Но узнать это Джуён бы не смог.       Взглянув в последний раз на Гониля, он приблизился к нему и оставил мягкий поцелуй на лбу на прощание. Скоро придут родители, и незаметно уйти потом станет трудно. Сейчас они точно обратят внимание на внезапно открывшуюся входную дверь.       На улице неожиданно похолодало. Джуён не обращал раньше внимания на погоду, но сейчас это стало заметнее, наверное, из-за сильного жара в груди. После возвращения в компанию он должен уйти из него вместе с душой Гониля, однако казалось, что хотя бы капля тепла все же останется вместе с ним.       С неба начали падать крупные хлопья снега. Можно было бы пошутить, что наступило белое Рождество, если бы сегодня не был февраль, вокруг на стеклах не висели праздничные украшения в виде сердец, а по улицам не ходили толпами парочки с одинаковыми красными шарфами и шапками. Все-таки вышло немного символично, что их первый поцелуй с Гонилем случился именно в этот день. Гониль даже и не догадывался, что так получилось, но потом он тоже будет глупо улыбаться от этого, как и Джуён сейчас. На его же благо, никто из прохожих его не видел и не смотрел так, как будто он сошел с ума от любви.       Ноги сами завели Джуёна в знакомый квартал, в уютную квартиру на четвертом этаже, в окнах которой уже горел свет. Там его тоже никто не увидит, но почувствует, а потому будет искать глазами повсюду и забавно хмуриться оттого, что никак не удается найти. Невидимость совсем не мешала Джуёну иногда приходить и рассказывать о своей жизни, работе и трудностях, плакаться о проблемах и шептать слова любви на прощание. А сегодня, спустя почти два года, поводов задержаться в своей квартире было слишком много, и самый главный появился совсем недавно. Хёнджун бы обрадовался, если бы узнал, что его пожелание для Джуёна осуществилось, и заплакал от счастья.       А после Джуён обязательно пойдет встречать своего соулмейта. Мальчишку, по сравнению с ним совсем юного, который внезапно запал в самое сердце.