Диктатор

Премьера была оглушительной в прямом и переносном смысле. Вспышки фотокамер, гул голосов в переполненном зале, громкие комплименты. Никита парил на адреналине, но всё это время его взгляд искал в толпе только одно лицо. ‎‎И нашёл. Ваня стоял у колонны в глубине зала после сеанса, в простой тёмной водолазке, и улыбался своей особой улыбкой – только уголками губ. В этой улыбке была вся тишина, весь покой, которого так не хватало сейчас Никите. ‎ ‎Дорога к Ване на машине была их островком спокойствия. Тишина в салоне не была неловкой — она была насыщенной. Ваня был одной рукой на руле, а другой держал Никиту за колено, и это простое прикосновение будто прожигало ткань брюк и достигало кожи. ‎ ‎— Не устал? — спросил Ваня уже у подъезда, взяв его за руку. ‎— Устал от них всех. Не устал только от тебя, — честно ответил Никита. ‎ ‎Дверь закрылась, отсекая внешний мир. В прихожей пахло свежим кофе и Ваней — его парфюмом и любимым гелем для душа. Они не стали зажигать яркий свет, только маленькую лампу в гостиной. ‎ ‎Их первый поцелуй здесь, в тишине, был как глоток воды после долгой жажды. Медленный, глубокий. Но сегодня в Никите было что-то иное — не просто благодарность за поддержку, а жгучее, плотское желание взять. Признать своим. Он обхватил Ванино лицо ладонями, углубил поцелуй, почувствовав, как тот отвечает ему с такой же ненасытностью. ‎ ‎Они двигались в спальню в танце из прикосновений и поцелуев. Никита снимал с Вани одежду, а потом позволил тому раздеть себя. Вся скромность, вся публичная сдержанность осталась за порогом. Здесь были только они с Ваней и властная, тихая уверенность, пульсирующая в его крови. ‎ ‎Он мягко прижал Ваню к кровати, оказавшись над ним, и на мгновение замер, любуясь картиной. Ваня снизу, с растрёпанными волосами и тёмными, полными ожидания глазами — доверяющий, открытый. ‎ ‎— Ты так прекрасен, — сказал Никита, его голос звучал низко и немного хрипло. ‎ ‎Его ладони скользнули по Ваниной груди, ощущая учащённый стук сердца под кожей. Он наклонился и начал целовать. Его губы, язык, зубы — всё было исследованием и заявлением на территорию. Шея, впадина у ключицы и твёрдый, розовый сосок, на который он обрушил всё своё внимание, пока Ваня не застонал, впиваясь пальцами ему в волосы. Никита опускался ниже, оставляя влажные следы по животу, по дрожащей коже на внутренней стороне бёдер, дразня и подготавливая. ‎ ‎Он ласкал его ртом — нежно, но безжалостно, чувствуя, как тело под ним выгибается и слыша прерывистые, задыхающиеся мольбы. Вечно сдержанный Ваня сейчас был в его власти и он пользовался этим, даря наслаждение и получая его в ответ. ‎ ‎— Никита... пожалуйста... ‎— Что пожалуйста? — Никита поднял голову, его губы блестели, глаза сверкали в полумраке. ‎— Я хочу тебя. ‎ ‎Это было всё, что ему было нужно было услышать. Никита потянулся за презервативом и смазкой на тумбочке, не отрывая взгляда от Вани. Его движения были сосредоточенными, точными. Он смотрел, как Ваня закидывает голову на подушку, когда его пальцы, щедро смазанные, готовят его, осторожно и настойчиво. ‎ ‎Их соединение было глубоким, окончательным выдохом. Никита вошёл медленно, давая мышцам приспособиться, принять его, наблюдая за каждой эмоцией на лице Вани — за болью, растворяющейся в наслаждении, за любовью, за полной отдачей. Когда он был поглощён полностью, он замер, опустив лоб на Ванино плечо, чувствуя, как их сердца бьются в унисон в этой точке максимального слияния. ‎ ‎А потом он начал двигаться. Ритм был не порывистый, но неумолимый, властный. Он держал Ваню за бедро, меняя угол, находя то самое место, от которого у того перехватывало дыхание и в глазах темнело. Их взгляды были сцеплены. Никита видел себя отражённым в этих тёмных зрачках, но видел не актёра, не героя, а просто мужчину, которого любят и которому отдаются полностью. ‎ ‎— Я... я не смогу долго... — простонал Ваня. ‎— Не надо, — прошептал Никита, ускоряясь, чувствуя, как его собственное тело напрягается как струна. — Со мной. Давай со мной. ‎ ‎Это был приказ, мольба и обещание в одном. Его губы нашли Ванины в отчаянном поцелуе в тот самый момент, когда мир взорвался. Ванино тело выгнулось в немом крике, тепло разлилось между их животами. А Никиту накрыло волной его собственного экстаза, спровоцированного сжимающимися вокруг него внутренними мышцами Вани. Это был обвал, падение в бездну чистого, белого света. ‎ ‎Он рухнул на Ваню и замер, прильнув к его шее, вдыхая его запах, смешанный теперь с запахом секса и любви. Они лежали, тяжёлые и мокрые, слушая, как их сердца успокаиваются. ‎ ‎Первым зашевелился Ваня. Он обнял Никиту, слабо, без сил, и губы коснулись его виска. ‎ ‎— Диктатор, — прошептал он хрипло, но в его голосе звучало только обожание и полное удовлетворение. ‎ ‎Никита слабо усмехнулся, не открывая глаз. ‎ ‎— Только твой. Всегда твой, — выдохнул он в его кожу. Это была не роль. Это была единственная правда, которая имела значение в этом тихом, тёплом мире их общей постели. ‎