Паразит

      На улице в темную осеннюю ночь сидят два человека на ссохшейся и потерявшей краски скамейке, по факту, человек один, но мыслей сполна хватает на двоих, и ощущения льются через край, и эмоции давят, вынуждая придумывать все новые и новые отговорки уйти в мир неизведанный и философский, забыв о том, что когда-то происходило снаружи. То, что даже не касалось, но усугубляло ситуацию: убийства, перестрелки, взрывы. Ничего из этого не коснулось сидящего человека. И с неба летел какой-то снег, и если бы человека не было, валил бы он также с неба или понял бы, что никому не нужен? Как же этот человек хотел просто найти кого-то, с кем они поздним вечером могли бы сидеть на улице в любую погоду: снег, дождь, душная жара... просто сидеть и разговаривать. О книгах, о философии, о смысле жизни, просто отвлечься от всего, что имеет значение и давит в каждодневной рутине. Или молчать, не говоря ни слова, потому что слов и не нужно будет, чтобы описать мысли и то, как красиво это тихое ночное мгновение, не запятнанное такой уже привычной современному человеку кровью и жестокостью. И так хотелось просто найти того, кому можно выговориться именно в живую, каждый день приходилось восполнять этот недостаток тепла воображением, надеждами, что когда-нибудь что-нибудь будет, просто надоедало пытаться искать тепло в фантазиях. И он понимал, что он глубже и глубже уходил от реального мира. И как же он корил себя за то, что не пресек свои попытки «бегства» в самом начале. И читал он не потому что любил читать, а потому что хотел просто уйти. Если бы он любил читать, то бы и описания, и рассуждения читал, но он не мог. Он читал только сюжет, чтобы просто уйти в вымышленные миры и забыть о том, что происходит в реальной жизни, чтобы не решать проблемы, которые уже сжимали голову тесным металлическим кольцом. Чтобы при малейшем упоминании проблем он вспылил и оттолкнул всех, потому что он не привык к ним и не умел справляться. Даже уже эти мечты не приносили удовольствия. Фантазии, мечты, реальный мир - все пустое, все наскучило и осточертело.       А снег все продолжал падать, даже когда этот человек исчез. Исчез в своих мыслях. И валили с неба мерзкие влажные снежинки, прилипающие к волосам, их было не сосчитать, в свете фонаря она плотной стеной закрывали все остальное, казалось, протяни руку, натолкнешься на снежные кирпичи. Ветра в тот вечер не было, так что стена эта была статична, не было выхода из нее. Вязаный шарф на шее не грел, он весь был облеплен холодными снежинками, любое движение головы, и шея касалась его, становилось противно и холодно.       Кем он станет? Когда сегодня или завтра ситуация может поменяться, когда дальше следующего дня не видит своего будущего. Да и кто видит? Человек продолжал сидеть, и снег продолжал валить, и казалось, что не было конца как мыслям, так и влажным снежинкам.       С каждым днем становилось все холоднее, снег скапливается в глубокие сугробы. Солнце появляется все реже, кажется, что скоро оно совсем спрячется за серыми отвратительными тучами. И только те, совсем не отталкивающие, до хруста ребер родные и до металлической проволоки на сердце чужие, те темно-карие глаза, что смотрели на мир отстраненно и устало. Так хотелось сидящему человеку увидеть их еще хотя бы раз, только они заставляли его каждый день снова и снова вставать, идти куда-то, дышать и питаться, лишь бы посмотреть в них и с таинственным дрожащим ужасом разглядеть в них свое отражение. И каждый раз казался последним, он обязан был избавится от этой зависимости, но опять и опять он шел на то же место, чтобы ранить себя их недоступностью. Как наркоман, человек нуждался в этой дозе темно-карих глаз, пусть они смотрели с презрением. И вот опять он думал про них, они заполнили все его мысли. Вся жизнь превратилась в старую фотопленку, отчужденную и незнакомую, она мелькала перед глазами в пожирающей ее тьме, но каждый раз причиняла новую и неизвестную ранее боль. Открытые старые раны вновь напоминали о себе пронзающим скрежетом. Где-то что-то хлопнуло, звук эхом распространился между продрогшими панельными домами, фонари вздрогнули и на мгновение все замерло, время, шедшее до этого в безумном и пламенном танце, остановилось, снежинка так и не упала на лицо сидящего человека, а повисла в воздухе белой песчинкой среди других таких же снежинок, не достигших поверхности. А человек все сидел, как и сидел до этого, лишь его приглушенное дыхание и бегающие глаза выбивались из покоя этого статичного момента. Лишь когда он не ощутил мерзких снежинок на холодных и изрядно потерявших чувствительность руках, человек поднял голову и нахмурился, его покрывшиеся инеем брови сдвинулись к переносице, искусанные и обветренные губы сжались, глаза забегали еще быстрее, словно пытаясь осознать, что произошло. Как бы отчаянно его мозг не работал, логичного объяснения происходящему не нашлось, да и вряд ли оно нашлось бы, когда человек продолжал думать о своем. Окружающее его не столь интересовало. Однако через несколько минут человек со злостью смахнул нападавший снег со скамейки, тот разлетелся белоснежным фейерверком, но не опал на землю, а застыл, как миллиарды других снежинок. «Что за черт?» - слова жалящим шипением вырвались из уст человека, нарушив всю тишину и спокойствие момента.  Через мгновение он остановился, но не по той же загадочной причине, что и снежинки, а потому что не знал, что предпринять. Мысли проносились со скоростью света, но ни одна не задерживалась, кажется, они все смутно мелькали, но не подводили к разгадке ни на шаг, более того, мозг умолял оставить эту тему, забыть, как и все другие проблемы, просто сесть обратно и думать дальше, все же, он тут не виноват, значит, и исправлять не ему. Какое ему вообще до этого дело. Каждый день этот человек вставал просто так, его будильник давно охрип, его мелодия стала лишь фоном. Мозг и тело стремительно противились подъему, как и жизни. Была ли эта сила воли? Каждый день насиловать себя, оправдывать это жизнью, насиловать душу, переполняя ее ненавистью и злостью, но в то же время опустошая ее, пробивая дно, пока наконец она не рассыплется прахом некогда невинной новой души, устав от мира сего. И этот человек так привык к миру, он не хочет изменений, но он презирает нынешнюю жизнь, такую фальшивую, театральную, когда играют не на публику, а для самого себя. Мир остановился, в нем не осталось ни поэтичности, ни романтизма. Фальшивые купюры – начало трагедии. Куда хуже иметь фальшивую душу.       Застывшие снежинки отражали холодные лучики фонаря, их маленькие кристаллики, словно солнышки, продолжали свет, но обрывались и гибли от тепла этого света. Маниакально бледное свечение луны отражалось в серых, почти бесцветных глазах человека. Раньше бурный бушующий океан, течение которого сносило все на своем пути: разбивало скалы, топило корабли, унося жалкие их обломки на дно, куда не мог пробраться ни малейший лучик света. Теперь туман, пожирающий все, что видит, и не заполнить этот туман ничем, он обхватывает, душит и, наконец, скрывает в себе от чужого пытливого взора. Этот туман, идущий с океана, стал смертью. Две разрушительные стихии, слившиеся воедино и продолжающие свое противостояние.       Такая усталость накатила на этого человека. Когда всем вокруг помогаешь фразами «я не переживу, если ты с собой что-то сделаешь» или «все будет хорошо, я с тобой». Когда кончится энергия этих фраз? Если никогда не слышать их в ответ, они потеряют красочность и искренность, словно картридж принтера, не наполняемый чернилами, усохнет и со временем будет выдавать пустые листы. И такая ярость охватила этого человека. Его руки подсознательно сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в нежную кожу ладони, будто хотели причинить боль и успокоить грохочущее сердце. Хотелось подраться, но никого кругом. Все замерло, казалось, что нарочно, чтобы еще больше разозлить. Бесцельно глаза метались по статичному миру в поисках жертвы, в потемневшем от грозы тумане светилась тусклым фонарем отчаяние, и фонарь этот все ярче и ярче разгорался, пока вдруг слезой не упал на холодную куртку. И нет смеха без слез, как и слез без смеха. И тихие хриплые смешки болезненными стонами отражаются в груди, и уголки обветренных губ подрагивают в нервной улыбке, тотчас сползающей обратно в угрюмую гримасу. Брови неуверенно дергаются, впалые щеки дрожат от холода, но застывший ветер нем, его свист заглушен паузой и мыслями. Путаются в тумане зрачки, наталкиваясь на яркие фонари, и слезы одна за другой с глухим стуком падают на потемневшую от влаги куртку.       И вместе со слезами выходила боль. Боль, привыкшая к нему, паразитирующая сердце и мозг. Казалось, не было выхода в тот момент, казалось, больше нельзя высмеивать свои проблемы, казалось… как обычно, много чего казалось в тот момент. Когда мысли толком не укладывались в голове человека, лишь отрывками мелькали, он чувствовал их сполна, переживал их полностью, но выразить мог лишь тихим всхлипом и слезой.       Больно быть ненужным. Еще больнее видеть, как плачет самый сильный человек. Как рушиться его образ каменной стены, превращаясь в горстку пыли, сносимую даже легким дуновением ветра. Когда тот, кто поддерживает, не ощущает поддержки и выгорает свечой, растратившей и воск, и пламя. Кто защитит защитника, который откусил больше, чем смог прожевать? Рисунок кирпича на картоне смылся. Страх сказать лишнее слово, страх повести себя не так, как этого ожидают другие, столько различных масок, что сложно выбрать из них себя. Они смешиваются между собой, не скрывая правду, но просто теряя ее, расчленяя и расфасовывая по личностям. Боязнь боли, боязнь перепутать окно с дверью, боязнь сойти с ума. Этот человек болен, но не простудой. Что-то мерзкое съедает его сердце, отключает мозг, заставляет открываться не тем людям. Как паразит, подчиняющий своей воле переносчика и не волнующийся о сохранности хозяина. Мир замер - замер паразит.       Человек сидит один. Движение лишь в сердце, оно яростно стучит, выбивая отвратительную, горячую зараженную паразитом кровь, пытаясь откашляться от нее. И слезы перестали течь, пропали силы. Затуманенные глаза поднялись к черному небу. Серые снежные облака, висящие в воздухе снежинки.       Человек встал. Мысли прояснились. Потемневшая от слез куртка тихо зашуршала, словно, только что вырвавшись из сна, шепотом просила еще пять минут. Руки в прямом смысле опустились. Тихо заскрежетали ботинки по снегу, он продавливался под шагами, как будто снежинки с хрустом звонко ломались, искривляясь в причудливые, но страшные формы, словно очень тонкая пластиковая трубка.       Ветер, замерший, резко дунул, и невидимый удар обжег щеку человека, исподтишка, стремительно и больно. Как пощечина от самого близкого человека, только больнее. Пустота, пространство, которому можно доверить абсолютно все мысли и секреты, не боясь осуждения и предательства. И пощечина от самого преданного слушателя так сжала сердце, сдавила артерии и перевязала тугим узлом вены, что конечности начали холодеть и теряться в воздухе.       Все снова остановилось. Человек покачнулся, его потерявшие от холода чувствительность ноги, неловко и инстинктивно раздвинулись, стараясь принять более устойчивое положение, в горле резко стало сухо и начало першить, уши заложило и послышался отдаленный, но будто бы стремительно приближающийся звон. Стало мерзко, такое глупое отвращение оттолкнуло от жизни и «друзей», от всего, что он сделал и о чем мечтал. Игра «третий - лишний»: снег, фонарь, он. Все замерло, все статично. Планета, воздух, он. Как ни крути, ответ один. И как бы мозг судорожно ни сопротивлялся, сложно было найти другое решение этой однозначной задачи.       Рука с слегка посиневшими пальцами аккуратно поднялась в воздух, разрывая застывшее снежинчатое полотно, из которого кусками выпадала темнота ночи.       Упала одна снежинка, вторая, за ней и третья, после рухнул момент ожидания, снова замигал фонарь, ветер прорвался сквозь занавес и откинул струящуюся блестящую штору. Не было больше поэтичности момента, как зверек, которого легко спугнуть тихо хрустнувшей палкой, она убежала в ту темную и снежную ночь, гонимая теплым светом фонаря.

***

      В коридоре было темно и тихо, два человека сидели на полу друг напротив друга, но глаза их были устремлены на потолок с облезшей краской и странной квадратной люстрой. Оба человека были одеты тепло - в квартире не было отопления. - Как думаешь, скоро мы умрем? - раздался тихий женский голос одного из сидящих, в этом голосе не было отчаяния, лишь чистый интерес, смешанный с ненавязчивой ноткой усталости. На мгновение повисла комфортная тишина, словно вопрос и не подразумевал ответа. - Что за глупость... - недовольно ответил мужской голос, казалось, человек не просто недоволен вопросом, он недоволен тем, что сам не знает ответа. Человек медленно поднял руку и отломил от штукатурки на стене небольшой кусочек, кроша его на пол. - Я не буду это убирать. - тихо возмутился женский голос, но слишком слабо, чтобы это было похоже на настоящий протест. Женская рука слабо перехватила мужскую, отводя ее от стены, забрав почти полностью раскрошившийся кусок и положив его на холодный пол около плинтуса.       Снова стало тихо, словно эти два человека общались без слов, а может они и не хотели общаться друг с другом вовсе. Их руки больше не соприкасались, оборвав последний видимый контакт. - А как думаешь, я переживу тебя? Ты ведь старик. - девушка с наглой и дрожащей улыбкой посмотрела на парня, в ее глазах коньячного цвета быстро промелькнула искорка веселья, но тут же скрылась за расширенными зрачками. - Не переживешь, от передозировки раньше сдохнешь - недовольно пробормотал парень, грубо хватая ее за руку и закатывая рукав красной изношенной рубашки, выдаваемой всем работникам «Красного & белого». Ее руки были бледными и холодными, вены выступали на тыльной стороне ладоней, почти вылезая наружу. Пальцы были длинными и тонкими, почти как паучьи ноги.  - Опять? - Представь себе, я наркоманка. - глупо хихикнула девушка и сползла по стене вниз, полностью ложась на пол, оставляя лишь голову в вертикальном положении. Ее затуманенный взгляд скользнул по стене, далее по руке парня, держащей ее запястье, затем перескочил на его лицо и, наконец, нашел финальную точку на потолке на люстре. - Нарколыга несчастная... - устало вздохнул парень и отпустил ее руку с некоторым отвращением, одного взгляда на исколотые вены, красные полопавшиеся капиляры глаз и черные зрачки, вытесняющие теплый коричневый цвет радужки, хватало, чтобы вызвать рвотные позывы. Он растерянно и рвано вздохнул, встал, опираясь на стену, и выпрямился. Спина его издала характерный хруст, но он не обратил внимания ни на него, ни на темноту в глазах от резких движений и пошел на кухню. Выключатель был сломан, тусклая лампа горела постоянно, ее света едва хватало ночью, чтобы отличить нож от стакана, но сейчас, светлой и снежной ночью, очертания были четче. Парень оперся на столешницу и усталым взглядом окинул поверхность, стараясь сосредоточиться.       На газовой плите стоял чугунный советский чайник со сломанным носиком, справа рядом стоял холодильник «Тамбов», он был едва ли младше чайника, слева было окно, занавешенное старыми кружевными тряпочками, стол, на удивление пустой, клеенка на нем была в жирных разводах, мерзко было не то что есть, даже прикасаться. На полу стоял кулер с полупустой бутылкой. Двух ритмичных нажатий хватило, чтобы из пластиковой трубки полилась вода в старую кружку. Вода была холодная, как и батареи под окном. Парень вернулся в коридор, по привычке хлопнув рукой по выключателю и с досадой обнаружив бесполезность своего действия. - Выпей. - приказным тоном  велел он, протягивая сосуд с жидкостью лежащей на полу девушке, та слабой рукой взяла стакан, вылив на себя половину и растерянно улыбнувшись. - Спасибо, Сережа. - она подмигнула и начала жадно пить. А с именем даже не близко... - Меня Коля зовут. - пробурчал парень и, не дождавшись, когда она закончит пить, вернулся на кухню, он сел на табуретку, прислонился сутулой спиной к стене и раздраженно поправил очки, они были старые, выписанные еще 2 года назад, но менять не было ни нужды, ни денег. Из окна сквозь узоры прорвалась полоса света, но тут же, изогнувшись, пропала, видимо, во дворе проехала машина. И правда, через секунду раздались одновременно глухой стук люка, шарканье подвески и тихий бас, бормочущий ругательства. Голос был прокуренный, с табачной хрипотцой, было трудно разобрать слова - мешали стекло в окне и звон в ушах. В глазах тоже будто  было стекло, немытое, запотевшее и треснувшее в уголке. Или это была трещина в очках?       Вибрация, боль в голове. Он проснулся, ничего не произошло, он был в своей кровати, в комнате было холодно, видимо забытое на ночь открытое окно. Ни  девушки, ни старой квартиры, показавшейся ему странно знакомой. Глаза медленно забегали по комнате, мозг медленно и неохотно стал думать, что его разбудило. За окном было темно, как могло бы быть темно и утром, и ночью в это время года. Его брови сползли к переносице, рука медленно потянулась к телефону, почему-то лежащему рядом, видимо он заснул, пока читал очередную ссору в интернете. Экран резко загорелся, больно ударив по глазам, от чего проснувшийся невольно поморщился и тихо зашипел, стараясь не нарушать тишину темноты. Было два часа ночи, не самое идеальное время, чтобы проснуться, раздражение заиграло в нем взрывом сотни петард.       Что его вообще разбудило? Сообщение от контакта «Полинка», глаза устало пробежались по буквам, чтобы понять смысл написанного, пришлось перечитать раза на два. «Прости, я сегодня с крыши спрыгну.»       Сердце замерло, сонный мозг, протестуя, судорожно начал работать. В нем боролись две мысли: отвращение и жалость. С одной стороны, хотелось поддержать друга, сказать, что не все так плохо, пусть это и было очевидной для них двоих ложью, смерть словно дышала ему в шею, обжигая ледяным дыханием. Не хотелось терять дорогого человека, было страшно. С другой стороны, отвращение к ее слабости, к ее попыткам дотянуться до внимания. Пальцы набрали текст прежде, чем мозг успел осмыслить что-нибудь, решив  навсегда судьбу. «Поль, ты достала ныть, давить на жалость. Если бы ты действительно хотела спрыгнуть, ты бы сделала это молча.»       Тут же стало плохо, вздох застрял в горле плотной ватой. Удалить сообщение, пальцы медленно на несколько миллисекунд удерживают кнопку, но сердце замирает и тяжелым чугунным ядром падает вниз, кажется даже, что взаправду ломаются доски деревянного пола под его тяжестью. Ведь было слишком поздно, сообщение было не только получено, но и прочитано. Стало стыдно и мерзко, он выключил телефон, чтобы не видеть ничего, да и что он мог там увидеть. Через пару секунд по его пальцам пробежала легкая вибрация, а экран загорелся, извещая о новом сообщении. Любопытство взяло верх, но его быстро оттолкнуло раздражение. С каких пор он должен оправдываться или быть чьим-то личным психологом? «Ладно, тогда если я решу еще что-то, я тебе не скажу.»       Почему снова на душе что-то скребет, словно ногти по меловой доске? Он встал, подошел к розетке, где был провод, поставил телефон на зарядку и, подавленный, лег обратно.       Что он должен был написать? Думать поздно, ничего не изменить. С другой стороны, если бы она взаправду решилась, она не стала бы давить на жалость, ожидая, что кто-то ее остановит...       Она не спрыгнула, он узнал это от ее родителей. Сердце заныло от разочарования, не было сил видеть этого человека. Ни видеть, ни представлять. Словно долгая привязанность рухнула звенящей цепью кандалов, сменившись свободой отвращения. Как странно, что было не первый, не второй и даже не третий раз. Зато впервые не было сожаления, не было раскаяния, желания слезно вымаливать прощение за свои слова.  Да и не было желания лить слезы. Как будто любые слезы - признак слабости. Слезы горя - неспособность стоически пережить утрату и боль, слезы смеха - неспособность контролировать себя в моменты радости. Плач и смех - две диаметрально противоположные эмоции - сходились,  как дважды пересекающиеся параллельные прямые.       А в чем он виноват? Разве мог он разбираться в других, не разбираясь в себе? Он не видел ни бревна, ни соринки - они лишили его зрения, он чувствовал лишь дискомфорт. Хотелось ли ему попытаться вслепую убрать их? Да. Пытался ли он их нащупать? Ведь он был не из тех людей, кто рыдает в плечо другому и умоляет о малейшей поддержке, он также не был тем, кто в ней не нуждался. Все, что ему было нужно, он давал себе сам, по крайней мере, он так думал. Никогда этот человек не бросился бы под машину, но и стоял всегда на самом краю тротуара. Не стал бы стрелять себе в висок, но и во время теракта, который он однажды мечтал увидеть, он ценой своей жизни предпочел бы кого-нибудь защитить, чтобы все думали, что он герой, не зная, что ему было  наплевать на жизни других людей. Как и везде, он был чем-то средним: и умереть боялся, и долго жить был не намерен.       Он не боялся умереть, но боялся пауков и насекомых. Он боялся звуков пролетающего самолета, но верно ждал, когда взорвется сброшенная на него этим самолетом бомба. Испытывал он себя, брал на слабо? Вряд ли. Паранойя съедала его, заставляя сомневаться в людях, мыслях, в самом себе. Идя по улице, он чувствовал сальный изучающий взгляд кого-то, кто явно хотел пока что оставаться инкогнито. Постоянное подтверждение верности - вот, что он ждал от других. И этим он только отталкивал тех, кто без подтверждения готов был встать рядом с ним. Но были ли такие люди? Он гордо мог заявить, что тонул в жалости к себе, но все же, слушая счастливые разговоры семьи, доносившиеся из кухни, он не мог не думать: «А может быть, лучше без меня». В его голове сразу всплывали картинки о том, как он срывался на родных, как он был груб и мерзок с теми, кто любил его. И еще большая жалость накатывала.       Он садился писать, не выходило, пытался играть на музыкальных инструментах - пальцы отказывались. Хотел рисовать - всегда смазывал податливые краски. И вот еще один вечер погружения в себя, будто он недостаточно протер свою душу наждаком, зная, что это лишь первый слой, что дальше открываются все более нежные, ранимые и настоящие части себя, что в середине этого яблока все равно скроется червь лжи, который вернет его в самое начало.       Он взял ручку. Чем дольше он писал текст, тем больше он понимал себя, словно погружался в еще неизведанные глубины души. Первые слова на листке появились почти сразу, впервые он не думал, впервые он просто лил душу, он мог себе это позволить. И вот, синими чернилами на смятом листе бумаги, вырванном из какой-то клетчатой тетради задали начало его истории. Была ли эта история его или о нем? Хотел ли он вымышленными образами заполнить потерю?  Все это с ним не происходило, так зачем же история? Его глаза пробежались по написанному: «На улице в темную осеннюю ночь сидят два человека...»