~
11 января 2026 г., 11:48
Светловолосая девушка, имя которой Давина Хани даже не спрашивала, поводит бёдрами, усаживаясь удобнее на чужих коленях. Она слишком резкая, хочет всего так быстро — чтобы и весь мир к её ногам, и свежую чёрную икру на завтрак. Хани поднимает сатиновую юбку выше на своих бёдрах, устраивает ладонь на изящной обнажённой спине девушки и смотрит той в глаза, пальцами другой проскальзывая под ткань трусиков. Звонит телефон, втыкаясь в реальность треком Леди Гаги, который установлен для единственного контакта в бесконечном списке бизнес-леди.
— Будь потише, — Давина берёт трубку, не разрывая зрительный контакт с любовницей, и медленными кругами водит по самой чувствительной точке. Девушка всхлипывает и кусает губы, не смея нарушать приказ. — Да, ангел мой, — начинает она диалог с подругой, настолько близкой, что, кажется, их уже соединяет одна кровь.
— Она сделала мне предложение! — раздаётся на том конце провода. Мир вокруг вдруг начинает сиять тысячью солнц, под которыми так же ярко сгорает. Пальцы Давины замирают. — Боже, я так ужасно счастлива! — Шарлин почти задыхается от дурманящей любовности, что множится в ней.
Давина отнимает руку от разведённых бёдер, хлопает по голой коже, обтягивающей плотные мышцы, заставляет этим жестом подняться с неё. С этой девушкой она встречается не в первый раз, и та не задаёт лишних вопросов, зная, что, если у мадам Хани пропал запал — он уже не вернётся. Как сейчас. Женщина поправляет юбку, застёгивает рубашку и исчезает из чужой квартиры также скоропостижно, как в ней оказалась. Шарлин продолжает говорить с подругой, получая в ответ пока лишь односложные ответы. Давина резкими движениями садится в машину, включается первая попавшаяся радио-волна, и женщина старается говорить с Шарлин в привычной манере. И умирает внутри. Тихо, прикусывая ладонь, чтобы не кричать от тупой боли, сжимающей горло большой когтистой лапой. Становится так невыносимо, почти до лёгкого бреда. Только она одна знает почему, и никогда не раскроет это никому, особенно Шарлин. Особенно после такой новости.
***
Шарлин с Давиной были вместе всегда, как кажется всем. Родились с разницей в три дня, в одной больнице, и их чуть не перепутали при выписке, но это быстро заметили. Их семьи жили в домах напротив, и девочки проводили всё время в одном из них. У Хани на заднем дворе росло большое дерево, на котором отцы Давины построили домик, а семья Дункан держала несколько породистых лошадей на конюшне, расположенной в двадцати минутах езды от их дома, и возили туда девочек каждые выходные и иногда в середине недели. Благодаря детям сдружились и их родители, и часто проводили праздники вместе. Шарлин всегда была нежной золотой девочкой с голубыми глазами, светлыми шелковистыми волосами и вздёрнутым носиком. Чудесное ангельское создание. Давина с ранних лет начала тянуться ко всему тонкому и прекрасному, чем и была подруга. Они сидели за одной партой, часто менялись одеждой и украшениями, читали одни книги, слушали одинаковую музыку — врастали друг в друга, подобно корням двух деревьев, посаженных очень близко. Шарлин начала слишком рано влюбляться в своих учительниц, таскалась за ними, спрашивала дополнительные материалы, просила объяснить тему после уроков. Понимала она всё сразу, но делала вид, что не разбирается. Хани никогда не пыталась отговаривать, и лишь держала руку на пульсе, чтобы уловить момент, когда чужое нежное сердечко треснет от осознания, что учительница не может так же полюбить свою ученицу. Хотя, почему чужое сердечко? У них с Давиной — одно общее, большое и крепкое. Не проблема, если тонкая оболочка даст небольшой скол. Несмотря на внешний вид Шарлин, её не считали поверхностной или стервозной, с ней хотели дружить, но она чрезвычайно осторожно подходила к выбору новых друзей. Зачем ей ещё. Они рассказывали друг другу обо всём, что происходило каждый день, делились секретами, которые доходили до родителей не всегда. Сторонние знакомые или друзья быстро сменялись, к ним терялся интерес и совершенно не хотелось искать точки соприкосновения, если они не выявлялись сразу. У Шарлин была Давина, а у Давины — Шарлин. Конечно, мир не замыкался на единственном человеке, но отталкивался от него. Когда они подрастали, разговоры становились ярче и откровеннее, а темы приобретали совсем личный характер. Они — одно целое, не способное иметь что-то неоговорённое. В какой-то момент их вкусы начали различаться, стили совершенствоваться, и появились новые интересы. Несмотря на это, почти каждую ночь Хани и Дункан засыпали вместе. Шарлин первой сказала о том, что любит женщин. На ухо Давине, когда они медленно покачивались в гамаке, висящем на толстой ветви дерева, разросшегося на заднем дворе. Будто это не было очевидным уже очень давно. Не раздумывая, Давина призналась в том же. Они рассмеялись, долго обнимались, переплетаясь руками и ногами, смешиваясь в аромате волос и сладости кожи. Хани не думала над тем, любит ли она женщин, знала лишь то, что любит Шарлин. Наверное, и других тоже, почему нет. На школьном выпускном балу Шарлин танцевала с одной молодой учительницей. Всё-таки девушка добилась своего. У них был совсем непродолжительный роман, о котором никто, кроме Давины, не знал, но мисс Бланш быстро сменила школу. Репутация — нечто очень хрупкое. Хани желала подруге только лучшего, радовалась, когда та была счастлива, грустила вместе с ней. В меланхоличные периоды они уходили тоже одновременно. У Давины первый, полностью обдуманный, роман случился с замужней женщиной. Скорее ради интереса и проверки самой себя, нежели для чего-то по-настоящему серьёзного. Какое может быть «навсегда» с человеком, не знающим значение этого слова. Всё-таки тоже женщин любит. Потом у обеих начались поиски самих себя, узнавание новых сторон, попытки бороться с назойливыми поклонниками и комплексами, сидящими в голове липкими пауками. Шарлин стала невероятно красивой, такой, что у Давины перехватывало иногда дыхание. Особенно когда подруга при ней переодевалась. Раньше же такого не было, с чего вдруг сейчас? С Давиной же наследственность сыграла очень злую шутку, и девушка начала медленно седеть. Она рыдала, выщипывала серебряные волоски, красилась, остригла волосы самостоятельно под каре и, конечно, ничего хорошего не вышло. Пока не пришла Шарлин, Давина не открывала дверь в свою ванную, не пуская отцов уладить ситуацию. Почему-то они были уверены, что ранняя седина не затронет их дочь. Дункан, как смогла, поправила причёску подруги, сделав, действительно, нечто сносное и, укачав её в своих объятиях, пообещала что-нибудь придумать вместе с ней. После окончания школы Шарлин с Давиной целый год путешествовали по Европе, применяли знания языков в нескольких странах и просто ели жизнь ложками, как лимонный сорбет на берегу озера Гарда. Они курили французские сигареты, целовались с немками, по очереди пропадали у любовниц на одну ночь, чьи имена исчезали с первыми лучами солнца. Ходили босиком по горячей брусчатке, когда новые босоножки натирали ноги почти до костей, и слипались ладонями, испачканными каплями мороженого и морской солью. Навеки. Мир лёг к их ногам ещё задолго до того, как девушки укрепились в своих профессиях и в обществе. Яркоглазые юные богини, с гладко лежащим загаром на блестящей коже, пьющие по утрам шампанское с апельсиновым соком, а после захода солнца — чистый бренди со льдом. Они нехотя завораживали и привлекали много внимания, танцуя в душных барах или на мощённых улочках, в топах на таких тонких завязках, что они держались, должно быть, силой мысли. Никто не сможет сдвинуть их с пьедестала. Похожие друг на друга тысячами граней сознания, схожие в жестах и интонациях — разделённые на двух матерей близняшки. Они поступили в один университет, долго выбирая между разными вариантами. После, из-за какой-то ошибки в системе, Шарлин и Давину поселили в комнаты, расположенные в разных корпусах. Какая глупость. Сначала девушки посчитали это знаком вселенной, мол, постарайтесь пожить подальше друг от друга. Их хватило ровно на две недели, и, когда новые соседки окончательно утомили, девушки воссоединились в одной небольшой комнате. В быту сходились идеально — за столько лет выучили каждый вздох и лёгкое ведение плеча. Всего времени мироздания не могло хватить на то, чтобы они насытились друг другом, чтобы успели хоть немного надоесть. Начали появляться заграничные стажировки, подворачивалась хорошая работа, увеличивалось количество материалов для самостоятельного изучения, и из-за этого Давина с Шарлин просто существовали рядом, и то во время сна. В середине второго курса к Шарлин намертво прицепилось сокращение имени — Лин, очень милое и сладкое, почти скрежещущее песком на зубах. Давина не особо любила сокращённые обращения, тем более, если дело коснулось её подруги. Шарлин Эмилия Дункан — идеальная и слаженная до каждой буквы, выточенная в мраморе звуков звёздных систем, не нуждающаяся ни в каких сокращениях. Планета продолжала вращаться, сменялись сезоны, приходили и уходили люди, Давина продолжала седеть, и в какой-то момент просто смирилась с этим. Решила перестать закрашивать корни, потому что это стало совершенно невыносимым занятием, в чём Шарлин безоговорочно её поддержала. Она осталась бы на стороне подруги при любом раскладе, даже если бы пришлось свидетельствовать в суде. Хани — воплощение чувственности, скрытой под толстой кожей стойкости, и невероятной элегантности. Каждое её движение, взгляд, небольшая ухмылка подобны симфонии, которую способна разгадать лишь Дункан. Давина поразительно предрасположена к изучению языков, и каждый новый, кажется, давался ей проще предыдущего. Эта её способность сводила Шарлин с ума, почти подчиняя любым словам, сказанным даже на неродном языке, что звучали из уст подруги. Одна из бывших девушек однажды сказала Шарлин, что ужасно завидует той, кому дарована такая всеобъемлющая любовь. Шарлин на протяжении очень долгого времени не могла осознать тот факт, что такая дружба — великая привилегия, а не нечто, доступное по праву рождения.***
На следующий день после радостного сообщения, Хани приезжает к подруге в гости. Розовощёкая Шарлин встречает её самой чуткой хозяйкой, каких только днём с огнём искать. Дункан стремится полностью соответствовать разным выбранным ролям. Неоспоримым минусом взросления оказалось то, что подруги больше не могут быть рядом постоянно, даже на разговоры по телефону иногда не хватает времени и сил. Живут они теперь не напротив, но и не в разных концах города, работают в разных сферах, но всё равно время от времени даже пересекаются в некоторых делах. Вселенная как может помогает им держаться рядом, и это греет душу. — Смотри, смотри! — Шарлин, светящаяся сверхновой звездой, с радостным писком встречает Давину на пороге. Показывает кольцо розового золота с внушительных размеров камнем, крепко обнимает подругу, окутывая ту своей бесконечной нежностью к ней. — Теперь ты в новом статусе, — Давина целует подругу в щёки и улыбается. С сердца на какое-то неопределённое количество времени упал камень. — Я так рада за тебя, ты заслуживаешь всего самого лучшего, мой ангел. А Алексис на работе? — Нет, она дома, просто пока на созвоне. Идём, — Дункан берёт подругу за руку и тянет её в гостиную. Большое уютное помещение с окнами в пол, с открытой балконной дверью и разлетающимися полупрозрачными тюлями напоминает Давине квартирку в центре Рима, где они останавливались в давнем путешествии. Всегда было отчётливо заметно, кто был главной скрипкой в дизайнерских решениях. Красивая двухуровневая квартира дышит Шарлин, хоть и, конечно, присутствие Алексис видно, но не настолько ярко. У Шарлин всегда была эта удивительная способность заполнять абсолютно всё помещение даже просто фактом своего появления, не говоря уже о том, что случается, когда ей дают волю. Давина по-свойски падает на мягкий диван необычной, на её взгляд, фактуры под змеиную кожу и выдыхает, а под Шарлин материал, кажется, даже не прогибается. Нужно поменять план силовых тренировок, мимолётно думает Хани. — Винни, я знаю, что ты ужасно занята, — с придыханием начинает Шарлин, и её острый носик чуть дёргается. Хани невольно засматривается на нежные веснушки, усеивающие лицо и руки подруги. — Но, может быть, ты сможешь организовать нашу свадьбу? — она смотрит открыто, чисто, с искрами в глазах, хранящимися в радужках ещё с самого детства. — Мне кажется, тотальный смысл моего ивент-агенства заключался именно в этом, — Давина легко усмехается и берет подругу за руку, переплетает их пальцы, ощущая бегущее между ними тепло. — Конечно, мой ангел, организую. Я сама хотела предложить, но ты опередила, как всегда. — Ты знаешь, я ужасно нетерпелива, — Шарлин садится, скрестив ноги, чтобы смотреть подруге в глаза. — Мне бы очень хотелось чего-нибудь необычного, — девушка прикусывает нижнюю губу. — Алексис-то знает, чего ты хочешь? — усмехается Давина, написав помощнице, что нужно заняться организацией прямо сейчас. Шарлин — только всё самое лучшее. — Конечно. То есть, она сказала, что я могу быть идейным двигателем, — Дункан поправляет сползшую с плеча широкую рубашку из тонкой хлопковой ткани, приятно холодящей кожу. Конец мая выдался непривычно жарким для их города. — А в этом никто не поймёт меня лучше, чем ты. — Она это, конечно, зря, — Давина усмехается. — Тебе дай волю — в космос полетим вас расписывать. Шарлин отвлекается на стук каблуков, направляющийся в их сторону из соседней комнаты, и прерывается на полуслове. В гостиной появляется Алексис. Грациозная, как большая дикая кошка, готовая разодрать любого, кто посмеет посягнуть на её близких, и яркая, как последний весенний закат, предвещающий бесконечное лето. Густые русые волосы с природным рыжим оттенком, пронзительные жёлто-зелёные глаза, взгляд которых так отчаянно напоминает Шарлин взор Давины, что иногда сводит скулы, и подчиняющий тембр голоса. Шарлин она не просто любит, но боготворит. Её личный криптонит, кровоточащее больное место и самый сильный анестетик. — О, Алексис, — Давина привстаёт, чтобы учтиво коснуться щекой чужой. — Поздравляю с помолвкой, багира. Такую девочку захватила, аж завидно, — беззлобно говорит она, чему Ван де Форд искренне улыбается, оголяя острые клыки. Истинная хищница. — Само небо мне послало Шарлин, — Алексис берёт протянутую руку Дункан в свою и легко сжимает, воздух вокруг них моментально электризуется, и от этой пары просто невозможно отвести взгляд. — Благодарю за поздравление. «почему я позволила себе так медлить?», проносится в мыслях Давины, но она не фокусирует на этом внимание. Точно не сейчас. — Ты на работу? — спрашивает Шарлин, оценив внешний вид невесты. Классические тёмно-синие брюки и такого же цвета жилет, надетый на голое тело. Недостаточно скромно для поездки по делам, но вполне позволительно для одной из владелиц медиа-холдинга. — Я думала, мы обсудим свадьбу. — Да, мне нужно срочно встретиться с Ричардом и Пратчеттом. Почему-то до сих пор ещё не все вопросы можно решить удалённо, — женщина вздыхает и склоняется к кисти Шарлин, чтобы поцеловать аккуратные пальчики. Дункан улыбается и прикусывает губу. — Давина, ты всё-таки сможешь заняться организацией? — обращает она внимание на женщину. — Само собой, я уже включила свою ассистентку, — Хани легко кивает и заправляет прядь за ухо. Свежеостриженное каре лежит красиво, но волосы совершенно не хотят слушаться. Седина никуда не исчезла, как бы ей ни хотелось, и теперь Давина вышла в новый для себя цвет — платиновый блонд, за которым ухаживать оказалось сложнее, чем могло быть. — Займусь лично, всё будет по высшему разряду. Но, Алексис, ты зря даёшь карт-бланш Шарлин — её полёт фантазии не предугадать, — она усмехается, и подруга закатывает глаза от такого заявления. Это, конечно, правда, но её всегда так ужасно трудно принимать. — Я полностью поддержу все её идеи, — Алексис вздыхает, нехотя отпустив руку Шарлин. — Надеюсь, не задержусь надолго. Может быть, обсудим вместе, как вернусь? — Это было бы чудесно, моё сердце, — губы Шарлин трогает нежная улыбка, Алексис коротко целует женщину и прощается с обеими. — А пока мы с Винни будем судачить за твоей спиной! — вдогонку предупреждает Дункан, корпусом развернувшись в сторону коридора, где скрылась Алексис. Это совершенно безвинное заявление пробуждает в Шарлин какой-то детский азарт, из-за которого сверкают её небесно-голубые глаза. За них можно и душу продать. — Хорошо! Но оставьте и мне интересные сплетни послушать, — достаточно громко говорит Алексис с усмешкой. Дверь за ней с лёгким щелчком закрывается, оставив при входе облачко её аромата. Белый чай, сандал и амбра — этот парфюм достаточно долго носила Давина, и теперь он вновь окружает Шарлин. Необъяснимый круговорот духов в природе. Что-то в Дункан неуловимо изменилось, и Давина, как бы не высматривала и не выслушивала, не смогла понять что именно. Она списала это на новый статус подруги, в котором Шарлин оказалась невероятно органична. Невеста. Получается, Давина будет её главной подружкой или свидетельницей. Хотелось бы другого, но уже в какой-нибудь параллельной реальности. Дневной воздух нагревается и густеет, лёгкие занавески совсем мелко колышутся, из-за этого очень хочется уехать за город купаться в озере и пустить все дела на самотёк. Чтобы как в детстве — лишь Давина и Шарлин, и никого в ближайшем радиусе. — Я хочу свадьбу на яхте, — гордо заявляет Шарлин после недолгого обдумывания. Брови Давины вопросительно приподнимаются, но она принимает к сведению. Такое вполне можно устроить. Зная Дункан, ничего чересчур пышного она не захочет, да и гости с обеих сторон будут из самого близкого круга. Незачем распыляться просто так. Планирование торжества разворачивается чуть ли не наполеоновским размахом. Шарлин хочет утончённо и изысканно, подстать ей самой, с морем цветов и без душащих бабочек на шеях. Должно быть комфортно абсолютно всем. Погружаясь в обсуждения, подруги уходят в исключительно свой мир, спрятанный под тонким хрустальным куполом, которому не страшны никакие катастрофы. Сразу забывается всё: и жара, и жизнь вдали друг от друга, и звонки по работе, и исчезает ощущение расстояния, залёгшего между ними. Пусть в непостоянстве этого индустриального мира остаётся маленький островок стабильности.***
Алексис в их жизнях появилась семь лет назад. Нарисовалась — не сотрёшь. Тогда Шарлин с Давиной отдыхали в Андорре, где полюбили проводить рождественский отпуск, и наслаждались местными достопримечательностями. Имена которых часто не запоминали. После одного особо долгого дня на склонах, который завершился метелью, набравшей к ночи обороты, подруги проводили вечер в небольшом спа-комплексе при отеле и отогревались в сауне. Давина старалась растереть лодыжку, подвёрнутую из-за неожиданно въехавшего в неё мужчины у подножья склона, а Шарлин праздно размышляла о том, что после они могли бы спуститься в бар и насладиться чем-нибудь пряно-горячим перед сном. Их уединение нарушилось двумя девушками, тоже ищущими тепло в суматохе метели. Давина не особо хотела тесниться, но Дункан все устраивало, и они остались ещё ненадолго. Случайно завязался общий разговор, девушка с лисьими чертами лица и фамилией, достойной графини, сразу навострила уши в сторону Шарлин, лавируя во флирте с ней и ненавязчивым обсуждением работы с Давиной. Лана, подруга Алексис, вмешивала тему здешних красот и вскользь предложила собраться в городе, купить сыра и вина, и познакомиться поближе. Казалось бы, куда ещё. Погулять по рождественским ярмаркам и впитать дух праздника, насытиться им до следующего года. На целое тысячелетие вперёд — потому что ни одна из них не знает полумер. Тем вечером Лана раньше всех вернулась в свой номер, а Алексис закрыла счёт на троих в баре. Среди них не создалось неловкости, и никто не старался перетянуть одеяло, хоть и сразу стало заметно искры между Шарлин и Ван де Форд. Давина, считав настроение подруги, оставила свободолюбивых дев, сославшись на неожиданно появившиеся рабочие дела. Сама Дункан, ради приличия, чуть расстроенно вздохнула, но в глазах ярко горели все планы и намерения. Намного ярче, чем всегда. Давина думала об этом, пока не заснула с книгой в руках. Шарлин вернулась в их просторный номер лишь утром, без макияжа, в лёгком румянце и в почти ослепляющем благостном расположении духа. Завалилась на кровать, где мирно сопела Давина, и залезла в её тёплый сонный кокон, устроившись под чужим боком, как кошка, соскучившаяся по хозяйке. «Ты пахнешь этой рыжей сучкой», ленивым тихим голосом произнесла Хани, по-свойски обняв подругу. Давина уже проснулась, но ещё не до конца, поэтому Шарлин позволила себе продолжать неспешный диалог. Она прижимала холодные ладони к груди и прикусывала губу. «Она не сучка. Алексис очень милая», легко смеялась Дункан, с тем знакомым звуком, какой Давина слышала достаточно часто. Сколько бы лет ни прошло — ясноглазая нимфа влюбляется с полувздоха. «А этот её ужасный южный акцент?», цепляла Давина, ещё не открыв глаза, но хитро улыбаясь уголками губ. Её пальцы вплетались в светлые волосы на затылке подруги, и сознание медленно запускалось. Действительно, Шарлин пахла чем-то чужим, совсем неуловимо, но ощутимо для Давины. «Фу, какая ты снобка спросонья. Давно тебе перестал нравиться южный акцент?», усмехаясь над подругой, сказала Шарлин, перевернувшись под её рукой на живот. «Вставай, я хочу на завтрак и на йогу. Потом мы спустимся в город погулять», выстраивала она план дальнейших действий, над чем Давина, ещё не до конца вошедшая в состояние активности, вздыхала. «Присмотрись к Лане, она тоже хороша. В твоём вкусе». Во вкусе Давины, правда, всегда был определённый типаж. Хоть сама женщина и не признавала этот факт — со стороны было очевидно. Недолгосрочные отношения точно были вещью «в её вкусе», которая не менялась на протяжении многих лет. Потому что у Давины была Шарлин, а у Шарлин теперь начинается Алексис. Тонкое полотно зимнего мира покачнулось в утренней дымке и сверкании снежного покрова, кремовое постельное бельё комкалось и чуть мялось под двумя женскими телами, спорящими о последовательности завтрак-йога. Давина настаивала на обратном варианте, ссылаясь на то, что она неудобно спала и теперь болит не только нога, а у подруги сегодня всю ночь были сплошные асаны и кардио-тренировка. Вечно голодной Шарлин было сложно найти тогда аргументы против, поэтому она согласилась. «Не ревнуй. Люблю я только тебя», Шарлин коротко поцеловала Хани в лоб и, разворошив чужие волосы, ярко улыбнулась. Давина ничего не ответила, точно чувствуя, что теперь всё начнёт медленно меняться. Она всегда была особо точна в вопросе расчёта рисков. Шарлин хотела говорить об Алексис, предложить Давине работать с ней, начать расширять компанию, но посчитала нужным оставить эти рассуждения на неопределённое «когда-нибудь». Заедала часть слов клубникой в шоколаде, задержавшейся в мини-баре на непозволительно долгие два дня — обычно Дункан с таким справлялась за десять минут и, превозмогая себя, оставила Давине три штуки. В номере было холодно, поэтому Шарлин закуталась в одеяло, сидя на краю кровати подруги, и наблюдала за чужими сборами. Пришло сообщение, вспоровшее звуком оповещения утреннюю идиллию. «Давайте в час встретимся в холле, и вместе поедем. Лана взяла машину», пришло сухими буквами от Алексис, Дункан прикусила губу и вздохнула, передав написанное подруге. Как будто хотелось немного больше. «Как насчёт поехать вдвоём на термальные источники завтра?», пришло следом, и Шарлин посмотрела на Давину. Тем взглядом, который можно было прочесть без слов и дополнительных вопросов. Последние несколько дней отдыха Алексис с Ланой проводили вместе с новыми знакомыми. Давина не сказала вслух, что была очень рада, когда те две уехали раньше них, и они с Шарлин снова остались наедине. Нужно расширять горизонты общения, чтобы использовать ещё больше связей в своих корыстных целях, но именно в этот отпуск Давина не горела желанием, потому что совсем недавно разорвала отношения со сложной, даже для неё, женщиной. Оказывается, она всё ещё могла попасть в сети абьюза, но вовремя соскочила. Неправильно за нос водить таких хищниц, поэтому Давина, немного подсуетившись, добавила неудобств в жизнь бывшей. Шарлин особо такое не поддерживала, но почему-то любила эту неярко выраженную мстительность в подруге. В каждом существуют тёмные, текущие чёрной кровью, изъяны, добавляющие искренности и жизни. Если Давина была женщиной с тьмой, Шарлин — её мягким светом, якорем в непроглядной пучине, камешком преткновения в бесконечной духоте человеческой глупости. В Шарлин тоже сидело нечто гнусное, совсем редко вылезающее на поверхность, и требовало оно каждый раз донельзя много — всего лишь чужой боли. Обидеть в школе того мальчика в больших очках, засмеять его перед всем классом, сказать несколько ядовитых слов какой-нибудь новой случайной знакомой, попрекнуть глупостью и незнанием какого-нибудь фильма или книги, указать на совсем незначительный изъян, вроде облупившегося лака, обязательно громко и в достаточно большой компании. Чтобы обязательно всё это запомнили, но не смогли повесить на Шарлин ярлык жестокой богатой девочки. Шарлин всегда оставалась примером для подражания и объектом воздыханий. В злых словах или поступках никогда не было ярых намерений — лишь импульс, иногда полностью подчиняющий сознание Шарлин. сделай это — то, чего нельзя. Изредка она могла причинять физическую боль, которая оставалась неглубокими, но заметными шрамами, а потом нежно их целовала, будто извиняясь за прошлую себя. Такого больше не повторится, никогда-никогда, и хлопала длинными ресницами. Лишь Давина наверняка знала, что повторится и не раз, и не два, а некоторым попадающим под руку могла шепнуть на ухо, чтобы бежали без оглядки. Иногда нужно уравновешивать чаши весов мироздания. «Давина», в манере высокосветской львицы поприветствовала Алексис, встретившись с ней в небольшом спортивном зале. Шарлин она одарила мягкой улыбкой и пронзительным взглядом, который, точно знала Хани, заставил сердце подруги содрогнуться. «Вы на йогу?». «Какая проницательность», постаравшись сказать это не слишком язвительно, кивнула Давина. «Шарлин убедила меня, что это очень полезное занятие». Алексис поправляет захваченные в хвост волосы, демонстративно разведя в стороны плечи, чтобы обязательно обратили внимание на её мышцы. И следы коготков Шарлин в форме робких полулуний на предплечье. Для зимы Ван де Форд слишком загорелая, будто только приехала с жаркого курорта. Её распушенный павлиний хвост было заметно издалека, и Давину сначала это ужасно раздражало. Тот день вчетвером они провели на узких улочках города, Лана много фотографировала на плёнку, Алексис грела руки Шарлин, потому что та, несмотря на предупреждение подруги, оставила перчатки в отеле. Всё шло гладко, без надрывных подколов, хоть Давине иногда и хотелось отпустить какую-нибудь незначительную шпильку. Они много смеялись, старались не перебивать друг друга во время обсуждений, пили горячее вино в достаточном для веселья количестве, а после — наелись почти до икоты, оставив непозволительно круглую сумму в видовом ресторане. В этот же день перестали пытаться друг другу что-то доказать, потому что находились на одной социальной ступени. Моментами Давина с Алексис начинали показательные выступления в виде словесных дискуссий, но подруги-якоря их вовремя останавливали. Позже, примерно через полгода, когда Алексис стала неотъемлемой частью всего, они с Хани нашли общий язык. Немаловажным стал тот факт, что жила Алексис в другом городе, и часто видеться не получалось, но Шарлин хваталась за любую возможность. Инициатива была не только с её стороны. Расстояние перестало иметь значение в неопределённый момент, а потом сократилось. Они втроём и ещё несколько знакомых переехали в один город, где было больше возможностей, начали вгрызаться в бизнес, держались друг друга, и Алексис с Давиной, несмотря на схожесть в твёрдых характерах, притёрлись. На поприще бесконечной гонки помогали, подставляли плечо и не лезли на чужую тропу. Доверие, выстроенное на честности, оказалось очень важным фактором, из-за которого Давина в обязательном порядке дарит подарки Алексис на значимые праздники. Это, нет-нет, да что-то значит.***
Подготовка свадьбы становится воздухом, которым дышит Хани. Как и обещала, она делает большую часть сама, и это помогает не утопать в своих мыслях. Кларисса, помощница Давины, была удивлена такой вовлечённости начальницы, но поняла, что та просто хотела быть уверенной в каждом действии. Всё-таки, не каждый день подруга женится, резюмировала Давина, и Кларисса с тенью улыбки кивала. Почему-то в воздухе висела некоторая недосказанность, какая-то аморфная вещь, она становилась почти ощутимой, но её успешно игнорировали. За несколько лет совместной работы, Кларисса научилась понимать настроения Хани, и почти сразу чувствовала изменения. С самого начала «яхты Шарлин», как кратко назвали организацию этого торжества, Давина стала сама не своей, и с каждым днём её состояние было разным. Конечно, Кларисса понимала в чём дело, но никак это не комментировала и не поддерживала сплетни. Сплетни она любила намного меньше, чем Давину. — У нас не получится перекрыть тот пирс, — сообщает Кларисса сразу, как приходит сообщение с яхт-станции. — Там в это время много туристических лодок и всего такого, перенести не могут. Но мы можем рассмотреть другой, чуть подальше, — Давина поднимает на неё взгляд. — На других пирсах нет нормального настила — на каблуках переломают ноги, — прекрасно зная контингент приглашённых, задумывается Хани. — У нас там не все прислушаются к тому, что нужно надеть обувь на плоской подошве, даже с учётом того, что на яхте все будут босиком. Списать на то, что сами виноваты, тоже нельзя — там есть очень специфичные люди. Поэтому я делаю скидку на них. — По спискам гостей я поняла, — Кларисса кивает и садится на угол чужого стола. Никаких намёков, всего лишь привычка ещё со времён школы, которая Давину, к счастью, не раздражает. — Я написала насчёт какого-нибудь антискользящего настила, пока жду ответ. Нам это выйдет в лишние деньги, — подсчитывая расширение бюджета, говорит она. «Бюджет не важен», говорила Алексис. — Или можем рассмотреть другой яхт-клуб, который предложил нам чёрную яхту. Она, кстати, тёмно-синяя, просто по фотографиям не понятно. — Главное, чтобы с датами было всё хорошо, потому что Шарлин с Алексис уже запланировали медовый месяц, — Давина покрутила ручку между пальцами. — Я с девочками согласую тёмную яхту. Опять же, щуриться не так все будут. Зачем лишние телодвижения ради настила — не люблю мелкую возню. — Хорошо, тогда я им дам отмашку, — Кларисса делает пометки в электронном блокноте. — Что ты на обед хочешь? Давай стажёрку новую пошлю, чтобы не болталась под ногами. — Тебя, — Давина почти безразлично пожала плечом. — Можно даже без гарнира, — она легко ухмыльнулась, столкнувшись взглядом с чужим. Кларисса давно привыкла к таким шуткам и почти сразу перестала считать их харассментом — Хани никогда не выглядела серьёзно, когда говорила что-то подобное, и, тем более, ничего не делала. Кларисса, может, и хотела бы чего. У них почти незначительная разница в возрасте — каких-то шесть лет, и рабочий статус, не позволяющий вольности. Иногда Кларисса, оставаясь в одиночестве своих четырёх стен, уходила в глубокие размышления, почти не отдавая себе отчёт об их смыслах. Всё равно в какой-то момент всплывала Давина и всё — хоть на голове стой, — никуда не исчезала. Наматывая на пальцы пряди белокурых волос, Кларисса делала вид, что ей всё кажется, и, вообще, бренное волочение в горевании по отсутствующим отношениям — просто от скуки. Молочно-холодный взгляд Хани заставлял её дыхание на секунду сбиваться. Обедать в офисе Хани не захотела наотрез, и Кларисса пошла с ней в ресторан неподалёку. Суета стеклянного города в дневное время стихала последние несколько дней, потому что было слишком жарко для нахождения на улице. Аномально, да-да, никогда такого не было, главное, чтобы поскорее температура опустилась — невозможно работать. Давина из-за этого начала ходить в тонких хлопковых костюмах, надевая под рубашку лишь неплотные топы, и чувствовала себя как никогда свободной в рамках начальницы. Иногда такие мелочи приносят неожиданно много удовольствия. Всем окружающим. — Кстати, ты просила узнать насчёт видеографов, — сделав заказ продолжает Кларисса. — Марго занята в другом проекте, поменять её не выйдет, а вот Алисия сможет, но ей в напарники придётся дать Роббинса. — Ладно, это не проблема, — Хани заправила прядь волос за ухо. — Он хоть и надоедливый, но в деле хорош. Всё, давай не о работе, не воруй моё личное время, — уголки её губ легко приподнимаются, незаметно переменяя настроение на более неформальное. За достаточное количество лет работы Давина научилась выделять время на передышку в сумбурных будних. — Расскажи, как там твой котёнок, привык к новому дому? — Да, Виконт осваивается, уже получше себя чувствует, когда остаётся один, — Кларисса расплывается в нежной улыбке, вспоминая про маленького питомца, который пока больше похож на большой клубок серой пыли. — Переживаю за него немного, но присмотреть некому, — её выражение лица всё ещё расслабленное и почти благостное, но вдруг проскальзывает толика грусти. — Очень необычное имя для такого комочка, — Давина усмехается и отвлекается на мигнувший уведомлением телефон. Шарлин. — Почему-то это был первый и единственный вариант, когда я его забирала, — продолжила Кларисса, на секунду подумав, что собеседница уйдёт в переписку, хоть Давина делала так очень редко. Она старалась идти по жизни об руку с принципом «как хочешь, чтобы поступали с тобой». — Наверное, навеяло моим инфополем сейчас. Насколько я знаю, осенью должен выйти сериал, основанный на «Опасных связях», мне нравится эта история, я решила освежить в памяти. Там как раз все эти виконты, графы, баронессы — полный комплект. — Да? — Хани старается переключиться. — Даже не слышала про новую экранизацию, надо будет тоже посмотреть. Ой, это, случайно, не тот, который делает Нетфликс? Вот про него Алексис рассказывала. — Нет, — Кларисса усмехается. — За кого ты меня принимаешь. Который я жду — французский, с Дианой Крюгер. Будет что-то очень стильное. — Ты мне маякни, когда выйдет, а то столько всего мимо проходит, хоть бери отпуск только чтобы пересмотреть новинки, — женщина вздыхает. — Я только недавно посмотрела «Анору» и «Бруталиста», и то он как сериал у меня был. Шарлин с меня живой не слезла, если бы я не закрыла эти гештальты. — И как тебе «Анора», стоил стольких Оскаров? — выходя на плато одной из самых безопасных тем, интересуется Кларисса. — Если честно, я первые полчаса не могла понять. Потом, когда пружина начала закручиваться, я прониклась всеми переплетениями, не могла оторваться. Я ещё русский знаю, конечно, не на самом высоком уровне, но достаточно, чтобы понять перемешку их языков в фильме, — достаточно однотонно отвечает Давина. Фильм ей, действительно, понравился, но она не привыкла особо ярко эмоционировать. — И Юра Борисов такой классный, было бы интересно ещё его увидеть в зарубежных картинах. В целом, с количеством Оскаров я согласна, — подытоживает она. Кларисса хмыкает — она болела за победу Деми Мур в категории «лучшая актриса», а гонка с молодой Мэдисон показалась ей сюжетом «Субстанции» в реальности. Индустрия зла. — Шарлин ещё из-за образа главной героини на Рождество вплела в волосы блестящие нити, потратив на это полдня, но было очень красиво. — А вы давно дружите с Шарлин? — поняв, что никогда не задавала этот вопрос, Кларисса даже немного удивляется самой себе. — Всю жизнь, — коротко отвечает Давина, и её сердце тепло сжимается. — Знаешь, то чувство, когда есть не просто вторая половинка, а человек, с которым ты — одно целое? — Не знаю, — говорит Кларисса и делает глоток воды. Она Давине — об одиночестве и пустой квартире, а Хани — о человеке-доме и сентиментальности, которую иногда пытается отрицать. — Может, однажды что-то изменится. — Конечно, почему нет, — буднично говорит Хани. — Жизнь долгая. Приносят заказанные блюда, и это избавляет от необходимости искать причины для окончания разговора. Приличие — способность вовремя перестать задавать неудобные вопросы. Кларисса лишь беззлобно комментирует чужой выбор горячего: «я знала, что тебе не понравится», Давина вздыхает над сухим стейком форели. Она с самого начала знала, что небезопасно выходить за рамки привычного, но в кои-то веки надо это сделать. Утолив основную часть голода, они продолжили обсуждать кинематограф разных лет, литературу и немного снова затронули тему дружбы Хани и Дункан. Клариссе даже завидно совсем немного, до наигранной улыбки, зубы скрежещут и хочется сказать: «посмотри же, наконец, на меня». Получается только низкокалорийное: «интересно познакомиться с ними поближе», хоть Шарлин она уже видела, пообщаться не удалось. Остаток дня, потом — месяца, другого месяца, Давина с Клариссой проводят бок о бок, погружаясь в создание чужой свадьбы. Перфекционизм Хани местами смешивается с воздушностью Шарлин, пересекается с серьёзностью Алексис, и из них всех складывается красивый тандем, способный создать нечто утончённое и выверенное. Агентством было организовано большое количество свадеб и разных других торжеств, но Давина никогда не была настолько увлечена всеми деталями и малейшими изменениями. За этим было очень интересно и приятно наблюдать — невероятно завораживает, когда человек отдаёт себя течению любимого дела. До середины июля стойко держалась непривычная жара, от которой хотелось сбежать куда-нибудь в Альпы, но возможность была только съездить пару раз в спа-комплекс с открытыми бассейнами. Конечно, совсем недалеко залив, но Хани не нравится купаться в этой его части. В бассейнах было ужасно много людей, но от этого недоразумения Давину отвлекал вид на Клариссу. Белокожую, почти мраморную, недоступную для голодного солнца. Безусловно, красивую, подтянутую пилатесом и любовью к себе. Давина не понимает, почему такая нимфа позволяет себе киснуть в самобичевании из-за отсутствия отношений, но не затрагивает эту тему. Не ей судить. Всего лишь вытаскивает на низкокалорийные встречи вне работы, чтобы разгрузить голову. Постоянные созвоны, электронные письма, поездки по разным вопросам, которые требовали физического контакта — всё это ужасно утомляло, но почему-то по-прежнему приносило удовольствие. Шарлин, избавленная от бесконечной беготни, назвала это всё стокгольмским синдромом, и возмутилась, что из-за этого не получается увидеться с подругой за стенами работы.***
— Оставь ты свою эту девочку, — щебечет Шарлин по телефону. — Или в тебе материнский инстинкт взыграл, я понять не могу. — Мы с Клариссой проводим много времени вместе, ещё больше, чем раньше, — Давина вздыхает, удобнее сев в ванне, наполненной тёплой водой с лавандовым маслом и магниевой солью. — Мне просто немного совестно, что я краду её личное время. — Или ты просто хочешь это делать, — подмечает Шарлин. — Вроде, Кларисса хорошенькая. Только суетная, как по мне. Ты чем там занята? — Расслабляюсь в ванне, — Давина тыльной стороной свободной ладони обтирает лицо. — В зале вчера лишней нагрузки дала — нога снова начала болеть. — Значит, ты не занята? Планов нет на вечер? — встрепенувшись спрашивает Дункан. — Я только с работой разобралась, так хочу куда-нибудь выбраться. Алексис последние несколько дней злая, как фурия, и поздно возвращается домой. Не хочешь к Марго сходить? У неё в баре какое-то закрытое мероприятие только для своих. Мы же свои. Пойдём, а? — она звучит раззадоренной пташкой, которой ужасно хочется на волю. Даже силе неба было бы не по плечу противостоять этому нежному созданию с лазурными глазами. — Хорошо, пойдём, — Давина сдалась и покачала головой. — И верни мне туфли те, голубые. У меня на днях одна встреча — хочу выглядеть на ней как с обложки. — Какой из бывших хочешь насолить? — Дункан усмехается и поднимается в гардеробную. — Или у тебя свидание? — Ни то, ни другое, — переключившись на громкую связь, Хани решила вылезти из ванны. — У меня работа. Просто там встреча с одной дамой, которую раздражает голубой цвет, а мне нравится её раздражать. У нас что-то вроде абьюзивных отношений, но в другой плоскости. — Звучит как ментальный секс, — Шарлин находит туфли, мельком пробегается взглядом по вешалкам с одеждой, быстро выбрав что-то для сегодняшнего вечера. — Это не мешает работе? — Я тебя умоляю, — женщина качает головой с лёгкой улыбкой. Она обматывается полотенцем, наносит лосьон с шиммером, придавая коже нежный блеск с маслянисто-пряным ароматом. Эту линейку уходовых средств порекомендовала Кларисса, и Давина теперь следит за их обновлениями. — На войне все средства хороши, а с тётями на высоких должностях — тем более. Мы с ней ведём переговоры по совместным проектам, но почему-то ещё не сошлись во мнениях. — Может, она хочет побеситься от вида тебя в чем-нибудь голубом кружевном, — подначивает Шарлин, заставив Давину закатить глаза. Она может даже не видеть подругу — каждое чужое мышечное движение выжжено на полотне подсознания. — Я буду готова минут через двадцать. За тобой заехать или ты сама? — Ты с водителем? — интересуется Давина. — Если удобно, заедьте, конечно. Не хочу сейчас вызывать такси. — Нет, я на своей, — Шарлин задумывается над выбором украшений. — Я не буду пить — что-то с желудком не то. — Приехали, — вздохнув, Хани достала масло для волос и фен. — Смотри мне, чтобы к свадьбе всё было в порядке! — наставляет она. — Давай, напиши, как выедешь. Я быстро голову сушу и оденусь. — Хорошо. Чмоки в щёки. Шарлин отключается, но остаётся в чужой ванной чуть слышимым звоном, что забирается в синусы мозговой оболочки, облизывает ямки и впадинки, и Давина заглушает это шумом фена. Всё как обычно. Она закажет сухое белое вино со льдом и яблочный сок, будет говорить с Шарлин обо всём — лишь бы продолжить впитывать все интонации. Будто они не одно целое на протяжении уже тридцати двух лет. Всегда появляется что-то новое, совсем немного отличающееся от привычного, но заметное лишь недосягаемо острому взгляду. Когда они друг с другом — мир откатывается в прошлое, где не было никакой навязанной работой рутины, взрослости и необходимости искать предлог для встречи. Все рамки до невозможного утомляют, и это становится заметно лишь когда Дункан с грустным вздохом говорит «почему нельзя как когда-то: просто купить билеты на ближайший рейс — и уже к вечеру оказаться где-нибудь во Флоренции? Зачем мы так хотели повзрослеть?». Давине всегда казалось, что она взрослая, больше из-за седины, нежели из-за внутреннего ощущения, будто сама природа обязала её быть старше, чем есть на самом деле. Потом оказалось, что надо было ловить каждый момент, когда не простреливало спину или не болела голова из-за погоды. В таких мелочах было слишком много жизни. Смотря на закат с крыши высотки, где Марго устроила бар, быстро набравший популярность в социальных сетях, Хани ни о чём не думала. Вино забрало абсолютно все мысли, поселив в мозговой коробке медленно танцующую Шарлин и какое-то штилевое умиротворение. Захотелось написать Клариссе, послать глупую фотографию с незатейливой подписью с двойным дном, вроде «закат так прекрасен, почти как ты» или нечто более вдумчивое. В итоге, телефон помощницы вспыхивает уведомлением «отдохни завтра, я тебя совсем замучила», что вызывает в Клариссе сначала трепет, лишь на долю секунды, и более ощутимое огорчение после. Она взглянула в окно, смерила взором растёкшийся алой кровью жёлтый день и задёрнула неплотные шторы, чтобы ничего не отвлекало её от просмотра сериала на новом ноутбуке. «Ну и пусть Давина дальше слюнями исходится по своей Шарлин», в сердцах думает Кларисса и хмурится, отложив телефон. Мир, всё-таки, из-за одного человека не схлопнется. Грешным делом Шарлин раскрывает причину, из-за которой Алексис пребывает в праведном гневе. Она редко выносит из семьи что-то со знаком «минус», что для Давины просто и понятно: зачем лишний раз сотрясать звёздные нити мироздания, если всё уладится. Когда ситуация выходит за привычные рамки, которые Дункан может держать сама, она вытаскивает из себя всё, раскладывает горячим мясом перед подругой. Помоги уложить всё, как было, мне самой сложно. Родители Алексис наотрез отказываются приезжать на свадьбу дочери и всеми силами отговаривают от посещения этого мероприятия и младшую сестру Ван де Форд. Основным аргументом, ставшим невероятным открытием, которое подкосило внутреннее состояние Алексис, стало заявление отца, переданное через маму. «Мы были уверены, что с возрастом у тебя голова на место встанет — наиграешься в лесбиянство своё, и замуж выйдешь, как все нормальные женщины. Тебе дали абсолютно всё, чтобы ты выросла достойным человеком, а ты...», дальше Алексис не слушала, стараясь отвлекать себя на что-то приятное. Слова родителей больно врезались тупыми иглами под ногти, ржавыми железными обломками зашли глубоко в сердечные клапаны, заставив его сжиматься до боли. Шарлин искала любые фразы, которые могли бы встать в противовес, но ей было сложно тягаться с падением половины мира своей невесты. Алексис всегда была готова целовать руки родителей и благодарить их до гробовой доски, но в одно мгновение всё сломалось. Она не знает, как переживать в себе такое, как с этим бороться и, самое главное, как просто принять, отпустить и жить дальше. Но сейчас, перед одним из самых важных моментов в жизни, ей кажется, что всё — пепел. Неспособность собрать из него целое раздражает больше всего. Ван де Форд, действительно, научили быть, а не казаться, и добиваться всего. Когда что-то не складывается — в женщине на недолгое время всё выходит в крайности, и она переживает это через обострение. Именно в такие периоды рядом с Алексис почти опасно находиться в одном помещении — никогда не угадаешь, что может стать спусковым крючком. Рассказывая это, Шарлин стала заметно грустной, и Давина может её подбадривать лишь пространными словами. Они обе выросли в немного другой системе принятия, где главным лозунгом было и остаётся «счастлива ты — счастлива семья», и не существовало никакой гонки за лучшее место за столом. Из-за этого осознать весь масштаб чужой трагедии было сложнее. — Кстати, её брат с сестрой подтвердили, что будут, мне Кларисса говорила, — поддерживающе сказала Давина, перекатывая в бокале почти растаявший лёд. — Родителей мы, конечно, не выбираем, как и они — детей. Ты же с ними сидела за одним столом, всё было хорошо. — Видимо, они и изобрели лицемерие, — Шарлин пожала плечом. — В этой ситуации мы ничего не сделаем уже. Остаётся только согласиться с изменениями. Алексис на взводе, до свадьбы две недели, и, ты думаешь, мы выбрали шмотки? У меня уже скоро голова треснет, а я даже не занимаюсь организацией. Спасибо большое тебе за это, — она тепло улыбается, с благодарностью смотря в глаза подруги, и выдыхает. — Ладно тебе, это моя работа. Разберёмся со всем, я обещаю, — Давина вздыхает. — Решим вопросы по мере их поступления. У тебя будет такая свадьба, которую ты всегда хотела, — она берёт руку Дункан в свои ладони и легко сжимает. — И пусть на ней присутствуют только те, кого вы обе по-настоящему будете счастливы видеть. — Я даже в глубине души, наверное, рада, что это всё вскрылось заранее, — Шарлин посмотрела куда-то поверх рыжей полоски заката. — Было бы ещё хуже, если в закрытом пространстве вспыхнул скандал. — Да, в этом ты права, — согласилась Давина. — Может, всё-таки, что ни делается — к лучшему. Всегда хорошо знать, чего ожидать. Шарлин припадает щекой к чужому плечу и выдыхает. Ещё столько всего нужно утрясти и решить, а времени — всё меньше. Она безоговорочно доверяет Давине, и, если та сказала, что всё схвачено — так оно и есть. Когда начало по-ночному холодать, Дункан затянула подругу в помещение бара, где они устроились в уголке вместе с Марго, уже подуставшей от каблуков и необходимости стоять большую часть вечера. Её пышные тёмные кудри забавно подпрыгивают при каждом движении головой, и Давину, поведённую вином, это ужасно забавит и заставляет коснуться чужих волос. Совсем ненавязчиво, даже как-то неосознанно, будто её рукой управляет нечто извне. Марго над этим лишь усмехнулась, нисколько не смущаясь от чужих действий. Когда Алексис написала, что уже вернулась с работы и купила какой-то небольшой подарок невесте, Шарлин спокойно улыбнулась и засобиралась домой. Давина от этого быстро протрезвела, спустившись с небес на землю. У них есть жизнь отдельно друг от друга, и это до сих пор кажется чем-то таким неправильным, инородным, которое хочется оторвать и выкинуть. Лёжа в холодной кровати, Давина долго смотрит в окно, гоняя мысли из угла в угол черепной коробки, воссоздаёт в голове проекции свадебного оформления, выверяя их почти до доли сантиметра, и незаметно для себя растворяется во сне. Почему-то яркими бликами под веками танцует Кларисса в пене холодного серого моря. И зовёт в его тёмное синее сердце.***
— Если хоть что-нибудь будет идти не по плану, даже самая незаметная мелочь, не смейте, слышите, не смейте об этом сказать при гостях вслух или подать вид, что что-то не так. Всем всё понятно? — на импровизированной утренней планёрке наставляет Давина. Они с командой собрались в вестибюле отеля, где остановились Алексис с Шарлин для подготовки к торжеству. — Мисс Хани, мы, всё-таки, не в первый раз, — добродушно усмехается видеограф. — Знаем, что к чему. — Это я вам просто напоминаю, — Давина вздыхает. — Я приеду с Шарлин и Алексис через час. Ни пуха. — К чёрту! — одновременно произносят несколько человек и, отсалютовав, покидают отель. Давина поднимается в номер Шарлин, где её собирают с семи утра, приносит подруге свежий круассан и чашечку черного кофе, чтобы создать антураж для небольшой фотосессии. Она замирает у двери, думая бросить всё и сбежать куда-нибудь за край земли, на пролетающую мимо звезду — чтобы никто не смог её узнать и пожурить, мол, проиграла ты. Проиграла. Берёт себя в руки и входит без стука, прерывая почти развязавшийся скандал. — Винни! Винни! Мы не можем найти ремешок от туфли, это конец, — сразу накидывается Шарлин, в полном макияже, но ещё без помады, в бигуди и в шёлковом длинном халате мягкого кремового оттенка. — О богиня, ты принесла кофе, — она смягчается, обратив внимание на слишком спокойную подругу. — У тебя же есть запасные, — напоминает Давина, пройдя в номер. Она кивает визажистам и фотографу, оставляет чашку и круассан на столике, садится в кресло рядом, оценивая ситуацию. Хани может делать, что захочет. — Они мне не нравятся! — канючит Шарлин, расстраиваясь ещё больше. Как маленькая девочка, которой не купили куклу побольше. Она тоже плохо спала несколько дней, устала ото всех и, больше всего, от себя. Давина прекрасно это понимает. За спиной Дункан еле заметно качает головой стилистка. — Хочешь, надень мои? А ты мне те отдай, — предлагает Давина один из последних вариантов. Будет нужно — она за час поднимет на уши весь мир, но достанет туфли. Дункан оценивает предложенное, рассматривает туфли на подруге, и все вокруг на пару мгновений замирают. Нельзя тревожить золотую девочку. За окном сигналят машины, время медленно идёт. — Да, хочу, — Шарлин довольно улыбается, Давина тихо выдыхает, стараясь держать лицо, и снимает туфли. Ей быстро достают запасные, бледно-розовые, и не совсем подходящие под лёгкий голубой комбинезон на Хани. Какая разница, если они всё равно разуются на яхте. Дальше всё идёт по намеченному плану. Кларисса отписывается, что у них всё уже готово, и Давина может выдохнуть. Это она, конечно, сделает, но точно не сегодня. Нужно будет взять как минимум три выходных, проспаться, пересмотреть, всё-таки, систему тренировок, из-за которых постоянно болит нога, и постараться сделать так, чтобы за это время в агентстве не произошёл коллапс. Сейчас всё в Давине сжимается, натягивается до болезненного стона, а язык крепко держится за зубами. Она поправляет платье подруги, хвалит всеми известными словами, почти ноги облизывает — лишь бы Шарлин оставалась в хорошем расположении духа весь день, и перестала переживать из-за незначительных мелочей. Машины стройным эшелоном подъезжают к яхт-станции, высаживаются гости в расслабленных светлых образах, будто пришли на неформальную дружескую встречу. Давина просматривает несколько фотографий, присланных Клариссой, отмечая, что, действительно, это выглядит очень красиво и в меру необычно. Раньше такая локация для свадьбы казалась Давине пошлятиной, но подруга в который раз открыла ей глаза. Когда виновницы торжества, не пересекаясь друг с другом, взошли на борт, все гости собрались, отдают швартовы, и это означает только одно — бежать уже некуда и, в принципе, почти нет возможности это сделать. Шарлин такая ужасно счастливая, нетерпеливая и из-за этого в меру нервная, немного этим всем раздражает Давину. А она давится всеми словами, забившими горло и лёгкие, разрывающиеся дрожжами на всех известных ей языках. Смотрит в глаза Шарлин, такие ужасно красивые, похожие на смешавшееся с заливом небо и всё ещё не может смириться с мыслью, что она с Алексис. Вот-вот — жена, мисс Ван де Форд, завидная, драгоценная и единственная в своём роде. Вечно голодная сердцеедка с розовыми нежными губками и золотыми волосами, украшенными жемчужинами и фианитами. Женщины вдвоём ушли в самый дальний уголок яхты, какой смогли найти, чтобы просто перевести дух, и обеим кажется, что снова, как в детстве, они — в пику всем и всему, единое, не делящееся. — Ты не представляешь, как во мне много всего, — тихо говорит Шарлин, держа Давину за предплечья. — Я хочу тебе сейчас рассказать кое-что, самой первой, — и вдруг Хани даже понимает, что именно. — Даже Алексис ещё не знает, никто-никто. У нас будет ребёнок, — и она кладёт ладонь, увенчанную помолвочным кольцом, на живот. Давина почти плачет, улыбается, и умирает изнутри. у нас, у них, у Шарлин и Алексис. Будет это такой же малыш-ангел, белокурый, курносый, круглый и плавный, как сама любовь, как жизнь во всех проявлениях. И он ни на йоту не будет похож на Давину, ни единой родинкой или движением. От этого хочется взвыть, но Хани обнимает подругу за талию, стянутую корсетом под гладкостью платья, вдыхает родной запах, уткнувшись в плавный изгиб шеи, и только и может, что выдавить глухое поздравление. — Это будет самый счастливый ребёнок, — не поднимая головы говорит Давина. Хочет вывалиться за борт и плыть, плыть, плыть куда-нибудь до Владивостока. — С самыми лучшими мамами. — Спасибо, моё сердце, — Шарлин проводит ладонями по обнажённой спине Хани, вызывая у той мурашки. «У тебя муравьи под кожей», говорила в детстве Дункан, вспоминает её подруга и грустно улыбается самой себе. — А ты будешь самой лучшей крёстной мамой, — вот так просто, без возможности и необходимости возразить. Конечно, будет, без вариантов. Давина прикрывает глаза, прижимается чуть ближе, касается губами чужого плеча, будто не специально, и Шарлин не отстраняется. Давина проводит носом по лебединой шее, пахнущей пудрой и шампанским, сердце у неё какое угодно — каменное, железное, неопалимое, но не для Шарлин. Она его на части разломит своими пальчиками нежными, съест по кусочкам, а Давина и не будет против. Хани поднимает голову, оказываясь к подруге так близко-близко, так неправильно и правильно одновременно, будто это квинтэссенция их отношений, переход на новый уровень познания. Шарлин смотрит открыто, с горящими в радужках искрами. Сдашь назад или нет? Давина уже давно проиграла, поэтому может ставить по-крупному, всё до последнего, как делала пару раз в особо чёрные дни. Они сражаются за кислород, смешавшийся между ними, и Давина делает это маленькое движение головой, такое резкое и безболезненное, касается губ Шарлин своими. Как Икар, поднявшийся к солнцу вопреки богам. Как любой из людей, посмотревших на Медузу Горгону. Дама пират, кинувшаяся в морскую пучину на зов Русалки. Случается самое страшное — Шарлин невесомо на поцелуй отвечает, и Давина резко приходит в сознание. Ехидная улыбка, дикая, первородная, как сам грех, на ангельском лице. — Давина, — выдыхает Шарлин куда-то в шум волн. Они уже почти безбожно задерживаются, но их это не особо волнует, могут себе позволить. — Мы с тобой — одно целое, и навсегда им останемся, не расколемся, одно единое. Понимаешь? — как же нет, Хани качает головой и краснеет как школьница, алеет скулами и кончиками ушей, вызывая в Шарлин практически материнское щемящее чувство. — Я так хотела, чтобы мне принадлежал кто-нибудь другой, — и топится Давина в чужих словах, с которыми не хочет бороться. С какой-то из сторон раздается нервный топот босыми ножками по палубе. Кларисса, вздёрнутая отсутствием этих двух, блаженно выдыхает, найдя женщин. — Дамы, я вас от всего сердца прошу, — почти гневно шепчет Кларисса. — Все уже ждут. Давина, а телефон можно брать! Хани пропускает укол мимо, пытается придумать, как сейчас заставить себя пойти туда. Руки Шарлин скользят, кажется, по всему её телу, замирают пальцами на пальцах, в уголках губ. Дункан уходит первой, бесшумно ступая по прохладному настилу, а Кларисса задерживается рядом с начальницей. Она понимает, что произошло подобие атомного взрыва или, как минимум, провала страны под землю, и не говорит ничего пару секунд. — Давина, — Кларисса чуть касается женщины, в воде, отражающейся в её глазах, плещется понимание и поддержка. Почему-то Давине от этого, действительно, становится легче. — Идём. И Хани идёт, ничего не говоря. Шарлин в утончённом струящимся платье на одно плечо, в жемчугах, свете всего мира, под куполом любви идёт под руку с отцом и с букетом из белых пионов с хлопком и эвкалиптовыми веточками. Высокий, крепко сложенный мужчина, почти плачет, выдавая свою милую девочку в жёны. Семья Дункан с широкой душой и большой радостью приняла Алексис, пригрела её, облюбовала, без лицемерия и каких-либо хитростей. Ван де Форд даже почти смогла отпустить тот факт, что её родители не посчитали нужным хотя бы прислать сообщение с поздравлениями, но приехали брат с сестрой, что стало невероятно приятным подарком для неё. Давина, стоящая свидетельницей со стороны Шарлин, смотрит ей в глаза и улыбается, потом обращает внимание на своих отцов и кивает им, читая по губам «наша зверюга», что расталкивает в груди желтоголовые одуванчики, тянущиеся к родным. На Алексис смотреть Хани старается украдкой, потому что внутри всё ещё клокочет ощущение неправильности абсолютно всего происходящего, с чем женщина не в силах побороться. Алексис в костюме оттенка слоновой кости, как платье её невесты, с похожим букетом в руках и плавными волнами волос, увитых жемчужными дорожками. Её дыхание перехватывает при взгляде на Дункан, сводит скулы и разбивает сердце на миллионы золотых осколков, чтобы собрать их снова. Ей уже абсолютно всё равно, кто пришёл и нет на их праздник. Звучат клятвы, смахиваются слёзы, за бортом плещется залив, в котором чуть позже будут плавать лепестки белых и розовых пионов, роз и фрезий. Алексис, как Миранда Пристли, не переносит аромат последних, но не настолько, чтобы отказать Шарлин в их присутствии. Потом букеты дарятся Давине и Лане, поправляются укладки и макияж. И льётся смех, музыка, слова-слова-слова, и алкоголь течёт по светлому настилу. Даже снобы становятся звонкими и смешливыми в узкой компании. Мельтешат фотографы и чужие телефоны, светятся вспышки, улыбки, и Шарлин. Сияет сверхновой, кружится с женой в вальсе, танго, в импровизации под Дуа Липу, и целует её самозабвенно, на зависть, чтобы никогда не было горько. Яхта становится эпицентром бесконечного счастья и веселья, и Кларисса безумно радуется тому, что смогла попасть на такое торжество. Ей кажется, что это одна из лучших свадеб, которые были организованы их компанией. — Давина, — обращается к ней папа, когда дочка оказывается свободной. — Это очень круто ты организовала, такая умница! — и обнимает её своими большими руками. — Па-а, — тянет женщина и усмехается. Снова просто малышка. — Не я одна этим занималась. — Но всё же, — подхватывает отец и гладит Хани по плечу. — Ты наша зверюга! — и сжимает кулак, показывая, какая у них дочка. Крутая. — Так красиво женила свою подругу-близняшку. Клянусь, я лучше свадьбы не видел. — Ты мало ходил на свадьбы, — беззлобно возражает папа и широко улыбается, сверкая крупными клыками. — Я рада, что вы тут. Давина расплывается в медовом тепле семейных чувств, вдыхает отцовский крепкий аромат дорогого табака и папин — нежный, пряно-сладкий, с нотками дерева и выпечки. Весь мир, если не становится простым и понятным в одно мгновение, но явно приобретает более добрые и гладкие очертания. Поговорив с ними ещё немного обо всякой ерунде, Давине приходится отлучиться по просьбе Клариссы, потом решить ещё пару незначительных вопросов, обнять Шарлин, сфотографироваться с ней, с другими, поздравить новобрачных в который раз. Все нити разговоров быстро теряются в общем мельтешении, но это нисколько не напрягает. Давина поднялась на верхнюю палубу, чтобы просто побыть в одиночестве и посмотреть на уже тёмную воду под вечерним небом. Странно, но мир не перевернулся, даже не треснул или ещё что-нибудь. Кракена на их пути не появилось. — Хочешь сбежать? — с тихой усмешкой спрашивает Кларисса, найдя начальницу. — Пару часов назад хотела, уже нет, — Давина легко улыбается и чуть поворачивает голову, когда Кларисса встаёт рядом. Она чуть задерживается взглядом на чужой фигуре, проходится сверху вниз и вновь возвращается к воде. — Тебе холодно? — Нет, — Кларисса прищуривается из-за лёгкого ветра. — Так красиво, — она прикрывает глаза и вдыхает полной грудью свежий аромат. — И радостно, и грустно, что организация этой свадьбы закончилась. Мне очень понравилось. — И не говори, — соглашается Давина, прислушиваясь к тому, что происходит внизу. Она хотела побыть в одиночестве, но почему-то Клариссу не хочется прогонять. За эти месяцы они, кажется, достаточно сблизились. — Было, конечно, местами очень нервно, но без этого никуда. К сожалению. — Работать с людьми всегда напряжно, — подтверждает Кларисса. — Я на прошлом месте решала кризисные вопросы, там вообще... цензурно не выразиться. Никаких нервов не хватит. — Поэтому и текучка кадров в подобных местах — мама не горюй. Я, знаешь, рада, что ты ушла оттуда и только со мной теперь, — горделиво заявляет Хани. На самом деле, такая помощница — на вес золота. Хоть женщина прекрасно понимает, что Кларисса на всю жизнь в этой должности не останется, она ценит её вклад. — Благодарю, — Кларисса широко улыбается и смотрит на женщину, приподняв голову. В ней всё теплеет и оживает яркими светлячками. — Мне тоже очень нравятся с тобой работать, — ей хотелось бы выразиться лаконичнее и в другой плоскости, но никак. Давина предпринимает ещё одну попытку убедить Клариссу, что уже достаточно прохладно, на что девушка отрицательно качает головой. Хани просто приобнимает её за плечи, прижав к своему боку, и Клариссу ведёт от этого нещадным образом. — Поехали в субботу на озеро? — предлагает Давина, проведя ладонью по плечу девушки. — Почему не на залив? — Людей всегда много и вода, ну, не самая чистая, — в оправдание говорит женщина. — От соли отмываться не люблю. В общем, озеро, там и приятнее. — Хорошо, я согласна, — Кларисса кладёт голову на чужое плечо и вздыхает. Свободной рукой она касается пальцев Давины, и будто уже ничего и не нужно в завершении этого бесконечного дня. Яхта мерно причаливает, все звуки стихают. Шарлин с Алексис, исчезнувшие почти под конец, вываливаются из небольшой каюты, стараясь хоть как-то поправить свой внешний вид. Глупо смеются и с долей смущения отводят взгляды от тех, кто их заметил и всё понял. Теперь в их праве все дни и ночи. Хани давится этим странным ощущением снова и сжимает ладонь Клариссы, надев туфли, которые даже за совсем недолгий период натёрли ноги в нескольких местах. Боль отрезвляет. Давина и Шарлин всегда были константой. Они были водами всех морей и океанов, всеми ветрами и зноем тысячи солнц. Теперь, и обе это прекрасно знают, тектонические плиты дадут сдвиг, но всё равно будут рядом. Нельзя разлучить единое. Уверенность в этом — основа, ключ к бессмертию и спасению души. Чувствовать связь с кем-либо — быть связанным. Просто быть.
