Лицедей

                                         Когда он подписывал контракт с Дотторе ни в одном пункте не было прописано, что он будет нянчить его «детей».       Но Панталоне уже не уверен, бумаги давно не просматривались, но вот дети-то вот они – никуда не делись. Кошмар.       – Бета, – юноша перед ним вздрогнул и скрестил руки на груди, сильнее вжимая голову в плечи. Панталоне отложил перо, снял очки и прикрыл глаза – все становилось только тяжелее; Бета самый младший срез, и он категорически с ним не справляется.       Лучше бы Омега и правда осуществил просьбу дендро архонта много лет назад и стер бы оставшихся сегментов с лица земли.       Ладно, он так не думает, просто плохой день.       – Нет! – конечно он возмущен, ну а как же.       – Бета...       Панталоне слегка поднял голову и посмотрел на него из-под темных ресниц заставив ребенка осечься. Бета потупил взгляд, прокашлявшись.       Вероятно, он совсем не так себя ведет с господином Панталоне, тот так много для него делает, но... Но! У него есть права, и он будет их отстаивать! Чуть-чуть.       Бета оскалился: – Я сказал «нет», – почти сразу сбавив громкость голоса, и не скрывая расстройства, взмолился, – пожалуйста... я буду тише.       – Слабо верится, – бормочет Лоне, все же мягко поведя кистью, позволяя младшему из срезов устроиться в мягком сумраке его рабочего кабинета. Опять.       – Спасибо! Спасибо, спасибо, я буду тихим, и не буду мешать, у меня просто много работы, которой я не хочу делиться с этими, – так даже на помои не смотрят, как меньший сейчас откатил взглядом дверь, и гипотетических врагов за ней.       Бета не поверил своему счастью, господин Девятый был так вежлив с ним. Стоило и ему постараться.       Панталоне приподнял изящную бровь.       – С другими срезами? – уточнил Лоне осторожно. Кого еще мог иметь ввиду Бета, когда дело касалось его личных проектов?       В проеме вдруг мелькнул силуэт и Панталоне спрятал довольно-лукавую улыбку в мягкой ткани перчатки, прикрыв нижнюю часть лица, делая вид, что устал больше прежнего, опираясь на локоть и подпирая острый подбородок ладонью.       Бета воодушевленно кивнул, тронутый чужим вопросом. У него никогда посторонние не интересовались его делами. Но сейчас они стали ближе между собой, срезы давно не гонятся за итогом эксперимента. Все стало спокойнее, когда Панталоне поделил свои воспоминания после сожжения Ирминсуля и вернул их Мастера из пепелища. Они все стали более разумными, словно эмоциональный модуль встал на место после трагичной потери, которая больно отдалась по всем осколком души Зандика, их Мастера. Бета не может это не признать.       – И с ними тоже. Зандик свирепствует, если мы вас отвлекаем. Но я имел ввиду других Предвестников.       – С чего бы им вклиниваться в твои дела? – Лоне не понравилось то, что он услышал.       Стоило взять на заметку и осторожно вывести каждого докучающего из игры. Срезы, особенно младшие, что уж говорить о старших, были полноправными членами фатуи, и их деятельность не была под юрисдикцией ни одного предвестника не включенного в проектную группу. А это только он сам и Прайм, который сейчас, после возвращения, обрел бессмертие и собственное человеческое тело, оставшись в возрасте между Омегой и 45.       Нужно проверить.       – Некоторых заставили, потому что этот укрыл несколько своих наработок от Пьеро, а вы знаете, стоило ноге путешественницы ступить на земли Снежной, как этот старик точит зубы и следит за каждым шагом, и теперь он думает, что есть еще что-то, что касалось бы их, и о чем Зандик молчит. Но Мастер никогда не имел цели вводить в заблуждение старшего, просто он не был посвящен в план Царицы в Сумеру, поэтому бдит за троих, уже ни в чем неуверенный. Теперь они охотятся за мной!       – Одним тобой?       Бета скривился, но выдавил: – Не совсем. Но в основном все шишки достаются мне. Других они боятся.       – И даже Тарталья?       Они оба поежились, стоило чужому имени раствориться в приглушенном свете кабинета. Аякс был неплохим, но чересчур. Во всем.       – Ну нет, наверное... Этот даже напрямую к Омеге подходил.       – Удачно?       – Больше он в лабораторию не заходит, – Лоне тихонько рассмеялся, чувствуя себя удовлетворённым. 35 был слишком хорошим для таких дел, особенно, когда он вернулся с новыми силами после сожжения.       – Удачно для Омеги, понятно, – Бета застенчиво хмыкнул искоса наблюдая за тихим ласковым смешком.       Господин Панталоне безмерно красив. У Зандика хороший вкус... И чувство такта, вероятно, откуда тогда этот волшебный человек еще Мастеру не принадлежит? Наверное, такие люди, как господин Панталоне никогда не смогут кому-то по-настоящему принадлежать. Он подумает об этом на досуге.       Лоне же, заметив внимательный не по годам взгляд, задумчиво перевел собственный в окно, за которым танцевал крупный снегопад.       Бета снова обратил на себя внимание.       – Почему вы хотели меня выгнать? – обида звенела даже в его интонации, поэтому мальчик прикусил губу и отвернулся, раскладывая свои вещи на небольшом столике у дивана, боясь посмотреть в красивые глаза.       Лоне мечталось, чтобы Дотторе материализовался здесь сию же секунду от одной его прихоти. Ему тяжело, но он не намерен грубить, мальчик не заслужил.       – Я тебе рад, Бета. Всегда. Просто у меня проблемы с электричеством, свет только от свечи; холодно, темно, что тебе здесь делать?       – Вы же здесь. Меня все устраивает.       – Ах, маленький... – улыбнулся мужчина украдкой, кивнув, позволяя мальчишке устроиться удобнее. Что же, с другой стороны, а были ли у него шансы? Ни одного.       Срезы Доктора давно стали ему очень близки и уже не было и шанса отдалиться или дать им возможность не выбирать свое общество, как приоритетное.                     Дотторе ужасно завидовал.       Одно лишь это признание стоило ему пары сотен сожжённых нервных клеток.       Мужчина крепче сжал папку с документами, прикрывая чужую дверь, услышав все, что было нужно и все о чем он бы к превеликому счастью забыл.       Но нет.       Его остальные части, эти недоноски, продолжают делать то, о чем он сам очень желал и-       Нет.       Нет, он не пойдет у них на поводу.       На самом деле Зандик довольно устойчив к чужим провокациям: острый ум и крепкий нрав давно являлись заслонкой перед манипуляциями, и уж его срезы точно не могли бы подстегивать его в каких бы то ни было решениях.       Кроме одного. Он правда хотел быть ближе к Лоне. Особенно после воскрешения. Особенно после того, как Феофан помог ему воссоздать собственное тело из осколков его воспоминаний, полностью слившись с самим собой и став, наконец, целым и бессмертным. Равным Феофану.       И срезы это знали.       Дотторе впервые... чувствовал такое. Дотторе восхищается Панталоне. Боится самого себя и своих разрушительных чувств и ревнует по-черному к своим же клонам, потому что его младшие копии совершают то, что он хочет больше всего на свете: они засматриваются не скрываясь, хвалят, помогают ему безвозмездно, заботятся, просят помощи сами и иногда позволяют себе дерзость: касаясь робко сквозь перчатку чужой руки.       Они были близки, он ценил их вклад, старался держаться ближе, чем другие позволяли себе вообразить, и на самом деле отношения между ними были довольно отечественными, но. Но эти хитрые лисы откровенно любили этим пользоваться, шутить над ним, чтобы улучшить их общий, по их же мнению, комфорт. И он еще помнит, как каждый из срезов желает получить внимание Панталоне, пока этого избегает их впервые откровенно влюбившийся Мастер, как они все теперь его называют из вредности.       С самого первого дня, появление Панталоне на пороге Заполярного Дворца, под эгидой Предвестника, поставило его под удар. Беды во всех его начинаниях обрушились на него в одночасье.       Из-за одного лишь Дотторе.       Доктор признает, он перегибал с первого этапа их знакомства, когда Феофан, юный, тонкий и хрупкий, был в его операционной. Тогда, после безжалостного нападения, у него ухудшилось зрение очень быстро, он смотрел на Дотторе растерянно. Несфокусированный взгляд делал его большие невероятные глаза совсем невинными.       Он понял, как ошибался, стоило ему придержать чужие плечи без защиты, подойти и коснуться, словно под гипнозом, пока чужая тонкая рука твердой хваткой не приставила скальпель к его открытому уязвимому горлу.       Феофан готов был драться, но тогда Дотторе уже все для себя решил и предложил юноше кое-что ценнее чем просто жизнь.       Панталоне всегда умел ценить щедрые подарки, никогда от них не отказываясь.       Он остался с ним на долгие годы, помогая в лаборатории, восстанавливаясь. Зандик выводил его из длительного, по-настоящему длительного, чертова Бездна, голодания, возвращая ему его здоровье, которое он терял с малых лет тяжелой жизни в Снежной.       Позже, он дал ему все – эликсир, покровительство, надежное плечо. И получил в ответ еще больше – искреннюю дружбу, верность, поддержку, приятную компанию, финансирование и... улыбку. Маленькие, нежные улыбки этих привлекательных губ, ради которых Дотторе стал работать в стократ усерднее.       У него, с появлением Феофана, наконец, появился план. Но все же, с едкой горечью, он признает, в то время у него был возраст, в котором он не знал, как обуздать свою симпатию, глубокую и сильную, первую – именно из-за него он регулярно сталкивался с неоднозначными реакциями в присутствии Феофана. И в его отсутствии все только ухудшалось, сразу мечталось оказаться за его плечом где бы он ни был. Он позволял себе совершать глупости, которых мечтал избежать, но не мог из-за непреодолимого желания чужого взгляда. Ох желал, чтобы Лоне смотрел на него, слушал, говорил сам, касался... может быть. Если бы он захотел, естественно.       Особенно стало тяжело, когда он сам отпустил его во дворец, в банк, из его особняка и лабораторий. Да, Лоне был рядом. Но ему было мало.       У Дотторе голова кругом.       Прежде, за всю свою жизнь, он никого не любил, и чувство это не съедало его изнутри. А потому любые его слова покинувшие рот и обдуманные исключительным, что признает большинство, мозгом, несли одно: дикую жажду достать Девятого предвестника любыми возможными способами, только бы он обратил хоть бы и долю своего ценного внимания на него.       Лоне тогда не задавал вопросов, потому что никогда не верил в хорошее к себе отношение. Пьеро не раз предлагал свое крыло, уверяя, что одно его слово и он приструнит Доктора, несмотря на то, что старый Предвестник любил Второго по-своему, был его наставником, и всегда по-отечески уверенно и беспрекословно отстаивал его взгляды перед Царицей. Сама же Царица и более отстранённый Капитано отметили, что если понадобится помощь – одного его взгляда им будет достаточно, чтобы принять меры.       Но Лоне казалось все это милым. Немного психологически нестабильным, но очаровательным, несомненно.       Мало что изменилось с годами.       Сейчас, когда они наконец вернулись друг к другу, достали Пиро-гнозис, и получили отсрочку, в счёт их общих заслуг, пока другие Предвестники вступали в игру с Сошедшей, они вдруг заново почувствовали усилившееся напряжение.       Дотторе голодал слишком долго, чтобы не попробовать самое лучшее.                            В Снежной зима длилась дольше, чем где-либо. Снег лежал по колено почти круглый год, ветер выл в дымоходах, а мороз умел пробираться даже под тяжелые, шерстяные пальто и толстые шубы.       В таком месте трудно жить человеку со слабым здоровьем.       Панталоне постоянно болел. Простуды цеплялись к нему одна за другой, кашель не проходил месяцами, а любые раны почему-то заживали медленно и упрямо, эликсир справлялся, но все равно с помехами. Поэтому дорога к лаборатории была протоптана его мягкой поступью лучше любой тропинки в тихолесье.       Лаборатория при дворце принадлежала Дотторе. Формально, он был врачом при дворе. На деле, человеком, к которому никто в здравом уме не пошел бы лечиться, но так говорил только сам Зандик, не замечая, что все фатуи борются за места в очереди к нему на прием.       Но слухи иногда были фонтанирующие желанием местных напугать приезжих своим самым эффективным Предвестником Её Величества (Капитано всегда молча расстраивается, когда речь заходит об эффективности, но Пьеро и Царица не оставляют его с этими мыслями в одиночестве). По всей Снежной говорили, что Дотторе смеётся, когда ставит диагнозы. Что он разговаривает со своими инструментами. Что у него в мастерской стоят банки с какими-то странными образцами, которые говорят и просят о помощи.       И ещё говорили, что его скальпель слишком острый для спокойного человека – он мог воспользоваться им даже когда надобность отсутствовала. Враки, естественно, но чем бы народ не развлекался, Снежной это даже на руку. Сама Царица часто шепотом делилась с Девятым, что тоже участвует в выдумках, нагло избегая той части правды, которая была известна всем приближенным: Дотторе предпочитает разговор, а не сражение.       Панталоне, являясь самым приближенным, – стучал в его дверь каждый день.       В тот вечер дверь открылась сразу.       – Сбежал от Беты? – усмехнулся Дотторе с довольным выражением лица.       Панталоне саркастично прохрипел, что тоже рад его видеть, прижимая шарф к горлу, добавляя, что у него температура и возможно сломано ребро, учитывая боль при дыхании, хоть и не был уверен точно.       Дотторе мгновенно оскалился. В момент он подхватил Лоне под спину и колени, игнорируя чужой пораженный вдох, – легкие чистые, пробития нет, обманул? – и чужие нежные руки растерянно обхватили широкие плечи Доктора. Дотторе низким голос, раздражённо уточнил, пряча явное беспокойство на самое дно, когда быстро пересек помещение, помогая устроиться мужчине на кушетке: – Что произошло? Я навещал вас пару часов назад, банкир. Кто посмел?       Любой нормальный человек на месте Панталоне уже бы бежал обратно в метель. Но он только усмехнулся и расслабленно спрятал лицо на чужой шее.       – Я шучу, доктор, – мягко выдохнул Лоне, смущенно кашлянув, прикрыв нижнюю часть лица. – Ты... выбил меня из колеи. Я думал ты сперва разразишься тирадой и сам отправишься вытрясать всю дурь из гипотетических нападавших, а не... вот это.       – А не что? А не возьму тебя, как принцессу, и не стану сходить с ума от того, что успел себе представить? Ты сведешь меня в могилу раньше дурных местных героев, Лоне.       В кабинете пахло спиртом, металлом и чем-то ещё, чем-то, что обычных людей заставляло нервничать.       Дотторе уже натягивал перчатки, когда задумчиво пробормотал: – Никто кроме тебя не приходит ко мне с шутками. Стоит задуматься, не находишь?       – Добровольно? Можно сказать и так. И не прибедняйся, фатуи к тебе ходят, как по часам, лучше тебя доктора нет в этой стране.       Дотторе улыбнулся в ворот рубашки, осторожно помогая снять шубу Лоне, ласково еле поведя ладонью по шее.       – Точно ничего не случилось? Не во всем наврал?       – Как жестоко, – мурлыкнул Лоне, мягко сжимая чужое запястье. – Как еще ты можешь открыть мне лабораторию в разгар работы, если только я не ранен?       – Ты в порядке? Ответь.       – Ты же не даёшь мне и шагу ступить без тебя, – Панталоне на мгновение прижался к чужой груди, почти сразу отходя под руку к столу, где Бета, откуда только появился, удивился Дотторе раздраженно, поставил им чайник, весело помахав Лоне и сразу отступая глубже в лабораторию, продолжить свои труды. – Опять эксплуатируешь детский труд?       – Пожалуйста, дай мне передышку после Сумеру. Ты, Лоне, слишком придирчив ко мне, когда я умер, на минутку, два раза.       – Я всегда в своем праве. Я не придираюсь, я констатирую, – Дотторе снял маску, мягко отодвигая стул, помогая сесть Лоне за стол.       – Да, конечно, – Дотторе задумчиво посмотрел на ладонь без перчатки в своей руке, которую он почему-то не смог выпустить, хотя мужчина напротив уже воспользовался его помощью, и ему стоило бы отстраниться. Дотторе поднял на него глаза, наблюдая, как Лоне откинулся на спинку рабочего кресла самого доктора. – Панталоне. Я рад, что ты пришел.       Дотторе снял маску – редкий жест. Его лицо, обычно скрытое под черным остроконечным клювом, открылось полностью: бледная кожа, длинные ресницы и те самые красные глаза, которые всегда выглядели так... неестественно притягательно.       Он не улыбался. Просто смотрел на Лоне – внимательно, как будто проверял каждый его вздох, все еще в сомнениях от чужой шалости.       – Ты бледный, – сказал он недовольно.       Пока Панталоне осторожно наливал чай из подготовленного Бетой чайника, Дотторе уже доставал стетоскоп из ящика стола и мягко прикладывал его к груди Лоне, игнорируя чужое недовольство.       – Подыши-ка поглубже, – его голос стал тише, – медленно.       – Я же сказал, что все в порядке. Это, как ты сам заметил, не я вернулся с того света, не так давно.       – Поездка в Сумеру и для тебя была нелегкой.       – От жары, доктор. Не меня там убили.       – Пожалуйста, не напоминай, – усмехнувшись, Дотторе присоединился к Панталоне, легко проведя рукой по волосам мимо пробегающего Беты, благодаря. Мальчишка зарделся, но из-под руки не выскользнул.       Лоне замер. На секунду – всего на долю секунды – в его глазах мелькнула нежность.       Иногда было тяжело осознавать, что он мог его потерять. Их всех. И когда Зандик проявлял тепло по отношению к своим частям, особенно, которого стало больше после его возрождения, Лоне иногда терялся.       Чай был очень вкусным.       За окном волны метели бились о стекло, снег кружил вихрем вокруг. В лаборатории было тихо – только тиканье часов да лёгкое шипение дальних приборов, над которыми работал по вечерам старший сегмент.       Бета выглянул из-за двери кабинета, успев оставить своих старших в уютном единении, но не в силах не подглядывать за ними, из интереса. Маленькая версия Дотторе без маски, с теми же красными глазами и растрёпанными голубыми волосами, назло корчила рожи Лоне, за спиной Дотторе. Мужчина только закатывал глаза, игнорируя это бедствие, а Лоне смешливо щурился, ничего не говоря.       – Ты встревожен, – осторожно отметил Феофан, рассматривая чужую задумчивость из-под ресниц.       Дотторе посмотрел на него пристальней.       – Нет.       – Мой доктор как всегда волнуется.       Панталоне открыл сиреневые глаза и Дотторе, немного замешкавшись, встал из-за стола и подошел ближе, опускаясь перед ним на колено.       – Лоне, – заминка была нелегкой. Феофан положил прохладную ладонь на чужую челюсть совсем невесомо, показывая, что слушает, что он здесь. – Спасибо, что был со мной тогда. Я не сказал.       – Ты сказал, – Лоне ласково коснулся его щеки. – Просто не словами. Но я услышал.       Дотторе не отводил взгляда. Даже когда Лоне погладил тонкими пальцами его кожу, он остался на колене – как перед чем-то святым, перед кем-то, кто выжил там, где все остальные бы сгорели заживо.       Его пальцы дрогнули. Один миг – и он медленно потянулся вперед, давая возможность принять выбор Феофану. Панталоне склонил голову к плечу, изящный и смущенный. Дотторе, замешкавшись, обнял его, положив руки на узкую спину.       Лицо утонуло в складках темной шелковой рубашки Лоне – холодная кожа прижалась к тёплой шее того самого человека, который был рядом тогда, когда всё рухнуло.       – Спасибо, что остался.       Признание было лёгким, к удивлению доктора.       – Дотторе... А ведь когда-то ты постоянно напоминал, что я с тобой из-за эликсира.       – Панталоне.       – Но ведь, когда ты спас меня, – Лоне взял его лицо в мягкие ладони. – Четыреста лет назад. Ты не держал меня, – Лоне нежно провел под глазом Дотторе, – ты отталкивал меня.       – Хватит.       – И я принимал каждый раз решение быть с тобой. Столько лет, Дотторе, столько лет... я мог бы сделать все что угодно, неужели ты думаешь, что эликсир останавливал меня? Нет.       – Я всегда хотел для тебя лучшего.       – Я сам знаю, что мне нужно, – отмахнулся мужчина и Дотторе бархатно рассмеялся ему в чувствительную кожу, не найдя сил отстраниться.       – Я часто недостойно вел себя с тобой.       – Но ты был ласков, просто не хочешь признавать. Сопереживал, подначивал, пытался делать знаки внимания, лечил меня, продлил жизнь, ходил хвостиком, решал все мои проблемы, сделал меня предвестником, ценил мои увлечения, дал мне отомстить, – перечисляя и перечисляя, Лоне ласково гладил чужой загривок, впервые находясь с Дотторе так близко. Он решил признаться еще честнее: – Дотторе. Я бы пошел за тобой куда угодно.       Дотторе отстранился.       Мужчина вцепился острым взглядом в красивое лицо, чужие сиреневые глаза стали его центром. Сейчас, когда время было на их стороне после тяжелой долгой борьбы, казалось, что можно было рискнуть.       Дотторе не смог сдержаться.       Он обхватил юное лицо обеими руками – и жарко коснулся собственными губами других, ему незнакомых, и самых знакомых из всех.       Лоне ответил сразу, приоткрывая нежную плоть, встречая чужой язык на середине. Дотторе натужно захрипел и подтолкнул Феофана на банкетку, что подвернулась как нельзя кстати, чувственно подхватывая его бедра, заставляя длинные ноги обхватить крепкую талию. Лоне застонал ему в рот, испугано охнув, потеряв любую опору помимо Дотторе. Зандик жадно ласкал его щеки, крылья носа, переходил на тонкую кожу под глазами, мазал слюной и горячим дыханием, и не мог насытиться. Когда они разомкнулись… Дотторе прижал лоб к лбу Лоне и прошептал:       – Я думал об этом с момента, когда ты открыл глаза на моем лабораторном столе, кстати.       – Пожалуйста, не говори мне ничего, – Дотторе хрипло рассмеялся на чужое смущение и дрожащий голос, целуя тонкую шею, осторожно перемещаясь к себе в дальнюю часть кабинета, где была дверь в его личную комнату отдыха в разгар рабочих будней. – Ты бесстыдник, Дотторе!       Бета закрыл за ними дверь на ключ.       Ничего не произошло, кроме того, что Дотторе решил восполнить за раз все упущенные моменты за четыре сотни лет отсутствия поцелуев между ними.                                   Другим вечером, когда в его кабинете все также отсутствовало нормальное освещение и хороший обогрев, Лоне слушал Дотторе, пытаясь сконцентрироваться и не заклевать носом у его милого доктора на глазах. Он почти чувствует легкую пудру румянца на шее и ее хочется сразу же прикрыть, но он сдерживается, понимая, что это будет слишком открытое действие перед Дотторе. Он уже и так довольно многогранно проявил перед ним силу своей       привязанности.       Он еще помнит, как они целовались в чужой комнате, почти на рабочем месте. Но у них всегда так много дел, что каждый жест и каждый шаг на пути друг к другу был с препятствием.       Вдобавок, два неопытных четырехсотлетних человека были весьма осторожны в последующих словах и действиях.       Панталоне устал. В Банке было не сладко. Лоне по привычке, истощенный от напряжения, снял очки и прикрыл свои глаза и, слегка щурясь, почувствовал сухость и тяжесть во всем теле.       Дотторе внимательно смотрел на Панталоне.       – Тяжелый день? – спросил он, отстраняясь от стола и делая несколько шагов в сторону, встав напротив мужчины.       Вдруг Панталоне открыл глаза и проницательно посмотрел прямо на него, словно маска была ему не помеха. Дотторе оцепенел, чувствуя напряжение сковавшее его челюсть – настолько сильно он сжал зубы, только чтобы не сделать чего-то непоправимого. Может подойти ближе. А может сжать и притянуть к груди. Поцеловать веки, опуститься на колени снова.       – Что такое? – спросил он наконец, немного наклоняя голову вбок.       Его глаза. Цвет был таким завораживающим. Глубокий взгляд, насыщенный сиреневый цеплял. У Дотторе задрожали пальцы от неконтролируемого интереса и несвойственной ему нежности клубившейся где-то на подкорке, и мужчина сжал руку в кулак. Панталоне редко доверял ему свой взгляд.       Сердце Дотторе немного сбилось с ритма.       Он редко видел взгляд Панталоне прямо на себе, мужчина доверял ему только засекреченные бумаги, шепот и свою усталость после завершения дня. Но взгляд. Мужчина обычно смотрел перед собой, изможденный, отвлекаясь на свои мысли, или вниз, рассматривая кольца, легко даря окружающим маленькие очаровательные улыбки. На секунду Дотторе забыл, зачем был приглашен, зацепившись лишь за длинные ресницы, легкие синяки под глазами, белую кожу и изгиб губ. Он хмыкнул и откашлялся, стараясь отвлечься.       Отвлечься не получалось.       – Дотторе..       Он вздрогнул, услышав, как Панталоне произнес его имя. Это не редкость. Они много, ему даже удивительно признавать, очень много проводят времени вместе. На работе, в лаборатории, в кабинете, общих собраниях, планерках, у Царицы, отдельно у Пьеро, на частных встречах с ним и Капитано, и Скарамуччей, когда последний еще принадлежал их рядам. Иногда собираясь с Розалиной, когда она желала с ними посплетничать и подстёгивать Аякса в менее важных делах, для нечастого удовольствия. Проводят выходные и вечера, праздники и обычные будни. Дотторе соврет если скажет, что Лоне не обращает на него того количества внимания которого он возжелал. Кажется, что им предстоит только съехаться вновь, как в их совместное проживание в первые десятилетия Феофана подле него, и часы разлуки исчезнут вовсе.       Доктор и так часто ночует у своего человека, может это предложение стоит обдумать на более трезвую голову, сейчас Дотторе кажется, что вечер утомил не только одного банкира, но и ему снес голову напрочь.       Он помнил вкус его губ... это знание стало самым важным и откровенным за все годы науки и иследований. И это же знание вело его в Бездну.       Лоне все еще смотрел на него и его глаза были мягкими, в них Дотторе видел себя другим.       – Да? – голос немного осип.       – Зандик.       Время в комнате остановилось. Нечасто он слышит это имя.       Ледяная волна пробежала по спине. Маска скрывала расширившиеся глаза, но пальцы непроизвольно впились в край стола, оставляя вмятины на дереве.       – Ты устал сегодня больше прочего, – голос сорвался на хрип, полный одновременно угрозы и чего-то почти... испуганного.       Мех на плече вздыбился, будто живой. В кабинете внезапно стало душно, несмотря на ледяной ветер за окном.       – Бета проболтался, что ты не любил свое собственное имя, – ласково шепнул Панталоне отчего-то слишком откровенно. Он, казалось, не придал должного внимания чужой реакции, но Лоне все же осторожно выпрямился в кресле заглядывая в чужое лицо более осмысленно. – ..Дотторе?       Дотторе взял себя в руки, но тяжёлого взгляда не отвел. Он еще успеет сказать пару ласковых Бете.       Губы Дотторе искривились в едва заметной гримасе – смесь ярости и чего-то странно-ранимого, что он тут же подавил.       – Это- Недоразумение в пробирке... – пробормотал он сквозь зубы, механически поправляя перчатки, но пальцы не слушались, будто готовые вцепиться в глотку несуществующего здесь предателя.       Внезапно Дотторе сократил расстояние, заставляя Лоне чувственно вздрогнуть, наконец, уловив чужой всплеск. Мужчина наклонился вперёд, маска почти касалась лица Панталоне: – Я слышал тебя в Сумеру. Ты прощался со мной используя это имя. Почему? – голос звучал опасно тихо, но в уголках красивых губ была заметная дрожь.       Где-то на дальней полке со звоном разбилась колба оставленная Бетой – никто из них не обратил внимания.       Бета постарался выскользнуть из комнаты незаметно, она была большой и имела перегородки из шкафов, которые сейчас так удачно скрывали его от обоих Предвестников.       Панталоне долго молчал, рассматривая склоненное к себе лицо. Напряженная челюсть, тонкие губы, мягкий изгиб и отчетливая боль звенящая в малом расстоянии между ними. Кажется, Лоне не позаботился о своем тяжело раненном в прошлом человеке должным образом. А потому он легко поцеловал Дотторе в скулу.       Вздохнув, Дотторе отвернулся, закрыв лицо рукой на мгновение. Это было... отрезвляюще. Восхитительно отрезвляюще. Он точно не ждал мимолетного тепла на коже. Взгляд снова метнулся к чужому лицу, приклеенный, жаждущий.       Сделай так еще.       Дай, так сделаю еще я сам.       Он почти сказал это вслух, но здравомыслие взяло вверх.       – Ты... – он запнулся и лишь покачал головой, не находя слов. В голове было пусто. – Теперь твой интерес в том, чтобы сводить меня с ума своей нежностью, Феофан, понятно.       Дверь кабинета хлопнула – Бета сбежал.       – Что с самым уверенным человеком, которого я знаю? – интимно уточнил Панталоне. – Какие выводы ты сделал лишь от моего поцелуя?       Дотторе тихо хмыкнул и наконец выпрямился, поворачиваясь к нему лицом. Он старался казаться бесстрастным. Но взгляд, всё так же прятавшийся под маской, теперь был нечитаем.       Он сглотнул, прежде чем ответить: – Играешь нечестно.       Слова давались с трудом.       – Почему именно этот секрет ранил тебя? Почему собственное имя будоражит прошлое? – мягко уточняет Феофан, нежно касаясь своих волнистых дивных волос.       Дотторе хотел положить на его тонкие пальцы свою широкую ладонь, сжать, чтобы захрустели кости.       Или он хотел поцеловать эти пальцы. Самому провести по шелковым волосам, осторожно перебирая пряди...       Слова Панталоне были одновременно успокаивающе-приятны, и в то же время разрывали что-то внутри. Дотторе устало наклонил голову, рассматривая молодого мужчину напротив.       – Уязвимым, оно делает меня еще более уязвимым. Ты же знаешь, я не умею... – слов не находилось, он с трудом вздохнул под чужим внимательным взглядом. – Ты пользуешься тем, что я не могу на тебя злиться, – с губ почти против воли сорвался короткий смешок. Он должен грызть, чтобы ошметки его внутренностей остались целы. Ударить словами. Отвернуть от себя. Он звучал скорее устало, нежели зло. Он наклонил голову ещё чуть ниже, с усилием пряча чувства глубже. И сделал неверный шаг: – Откуда мне знать, что всё это – не очередная игра Регратора?       ...       Игра? Спустя столько времени он думает, что все это – игра?       Панталоне отстранился. Взгляд остекленел.       Так вот, какая у тебя игра, подумал он. Это задело. Лоне бросил: – Все ваши проекты будут одобрены.       Панталоне в спешке направился к двери, запахнув кашемировое пальто.       Дотторе замешкался на секунду, пытаясь осознать слова, брошенные мужчиной с обидой. Он сделал шаг следом, не думая, и вцепился в его плечо сильной хваткой, разворачивая к себе лицом.       – Куда-то торопишься? Мы не договорили, – пальцы крепко сжимали ткань одежды, не позволяя уйти так просто.       Панталоне молчал, слегка сжав губы – хватка была ему неприятна. Он ждал нежности и был уверен в отношении Дотторе к нему... как жаль.       Он не смог принять чужую случайную, по мнению Доктора, фразу. Его слишком много в жизни пинали, он не всегда умел принимать чужие удары, даже такие, не целящиеся на поражение. Он все равно задел его. Феофану необходимо уйти.       Дотторе внимательно следил за реакцией Лоне. Он видел в его глазах ранимость и разочарование. Но вместо извинений – он лишь сильнее сжал пальцы на его плече.       – Могу я сказать тебе откровенно, Лоне? – он говорил медленно, взвешивая каждое слово. Слова выходили скорее жестокими, чем доверительными.       – Не зовите меня так, – голос сорвался. – Отпусти.       Дотторе не ожидал от него отпора. Но пальцы, вместо того, чтобы разжать хватку, вцепились ещё сильнее.       – Нет, – он говорил тихо, почти шёпотом. – Сначала ответь мне на один вопрос.       – Дотторе, – голос Панталоне заледенел. Так не пойдет. Его границы нарушены. Он никому не позволит такого отношения к себе после того, что он пережил в юношестве. Никому.       Резким движением Панталоне вырвался из хватки, шагнув назад. Его обычно спокойное лицо исказила холодная ярость.       – Довольно.       Один взгляд – и Дотторе почувствовал, как воздух вокруг буквально застыл. Не метафорически: тончайшая ледяная корка покрыла его перчатки там, где они касались Регратора секунду назад.       – Ваши эксперименты переходят границы личного, господин Предвестник. А правила игры мне не успели сообщить, – он поправил перчатку, голос ровный и острый, как лезвие: – Мне больно.       Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.       Дотторе остался стоять посреди комнаты, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Где-то на полу треснула заиндевевшая позабытая ими колба, оставленная Бетой намеренно. Она была специального экспериментального типа – он не знал наверняка, что Прайм мог бы сделать что-то предсудительное, но мальчишка всегда работал на опережение. Дотторе с уважением кинул взгляд на чужой проект, до сих пор продолжая разминать пораженную руку – крио довольно впечатляюще остановило его от дальнейшего удержания Девятого.       Он тяжело опёрся о стол, сглатывая ком в горле. Панталоне был ниже него, всего на немного, тонкий и стройный, сам Дотторе возвышался над ним и мог сделать все, что бы захотел, но он, конечно, никогда бы не воспользовался своим положением. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что он зря это сказал... кошмар, он действительно зря это сказал, – но Дотторе подавил её, не позволяя прорваться наружу.       В кабинете до сих пор царила ледяная стужа. Он взмахнул рукой, и лед с глухим звоном полетел осколками на пол.                                          Панталоне темной ночью, в своем особняке, чувствовал себя неуютно.       Больше месяца они с Дотторе танцевали вокруг друг друга, так и не сумев поговорить. Это не удивило, они оба не имели хоть какого-то видимого опыта в общении с людьми, что попадали в категорию близких, поэтому в целом все их недопонимания были обоснованы. Один заглянул туда, куда не приглашали, второй взял на себя смелость сказать о том, что говорить было опрометчиво. Но Панталоне слишком близко воспринял чужие слова и накал их ссоры, она буквально резала его и заставляла о себе думать на протяжении всех тех дней, что они не общались.       Прошлое Панталоне было не лучше Дотторе и он так и не смог найти в себе смелости поговорить на равных. Как будто было сказано и так достаточно, верно? Или он слишком много на себя взял, решая за них двоих. Просто ему казалось, что они друг друга понимают. Он думал, что доверился правильно на этот раз. Но вот к чему это приводило из раза в раз.       О, Дотторе был настойчив, этот джентльмен знал чего желал. Но Панталоне не давал им возможности обсудить нынешнее положение дел.       Его секретарь, Мира, имея много талантов, помимо прямых обязанностей, была добросовестным телохранителем и ассистентом, гоняя Доктора столько сколько могла, давала Панталоне фору убраться из собственного кабинета. Она даже встала на пути у срезов Доктора, Омеги, 18 и Беты. Первый из которых был самым сильным, второй беспардонно агрессивным, а третий, самый младший, взбалмошным и не стесняющимся разжалобить оппонента своими влажными глазами.       Панталоне избегал их всех.       Но сегодня... Кажется, что в доме было слишком тихо.       Мужчина осторожно убрал мягкие, слегка влажные после душа, пряди с лица и оглянулся в коридоре откуда был виден зал и массивная дверь прихожей.       Он знал – она была открыта.       Лоне отступил глубже в тень к стене с широко открытыми глазами, судорожно всматриваясь в проем, неуверенный в какую сторону податься.       Дотторе не изводил его, верно? Скорее всего он прошел в его спальню или столовую... Или все же этот мужчина решил, что игры и правда закончились, и Лоне стоило прихватить с собой глаз порчи.       Ему стоит предупредить кое кого о том, что его папочка не в духе.                                          Дотторе не спалось.       С того случая прошло больше недели, но он не мог выбросить лицо Панталоне из своей головы.       Поэтому он не совсем легально проник в особняк Панталоне. Что не особо очевидно и ожидаемо для любого человека, думающего, что он в безопасности в стенах своего дома.       Дотторе снял маску, с хрустом сжав ее клюв, остервенело потирая сухие глаза. Он так устал за все то время, что Лоне ускользал от него, так устал. Ему было паршиво и Лоне знал об этом. Этот прекрасный человек точно знал, что делал с ним. И Дотторе понимал, может и правда стоило дать им время, дать Лоне отойти от его... поведения, которым он не гордится.       Может позже, он извинится за свое нетерпение. Но сегодня он увидит его, чего бы это ему не стоило.       Он двигался почти бесшумно, как тень, несмотря на крепкое, гибкое тело и высокий рост.       Когда Дотторе вошёл в темный коридор, он прильнул спиной к двери, остановившись перед комнатой с приоткрытой дверью. Там тихо разговаривали. Дотторе приблизился, стараясь не издавать ни звука.       Панталоне запахнул теплый халат в пол, тот был слегка великоват и показывал мельком трогательно приоткрытые ключицы.       Лоне переживал, что не успел подготовиться к бедствию в лице Зандика, который нередко не умел признавать свое поражение и вообще не знал, что такое отступать хоть бы и на время. Просто они до этого, с удивлением отметил Панталоне, никогда не расставались в ссоре. Никогда. За все столетия. Были недопонимания, разногласия, но никогда открытых обид и расстояний. Зандик, вероятно, не мог признать, что это тоже часть отношений близких людей, которую нужно понять и суметь с ней справиться.       Но, к сожалению для Лоне, Дотторе со всем расправляется радикально.       Он еще и без своих очков, что не добавляет ему необходимой проницательности в этой схватке. Волосы рассыпались красивыми кудряшки по напряженным плечам. Кто-то дышал совсем близко. Панталоне поспешил глубже в свою комнату.                     Дотторе видел мелькнувшую в темноте фигуру и едва сдержал порыв шагнуть вперед. Но он остановился, понимая, что сейчас не время – Панталоне явно не в настроении для внезапных встреч.       Вместо этого он медленно опустился у стены, прислонившись к ней спиной. Его пальцы сжались в кулаки, но через мгновение разжались – он снова всё испортил.       Тихий вздох. Дотторе поднялся и бесшумно скользнул к окну, обдумывая, не через него ли покинуть особняк и не досаждать Лоне больше, чем он уже ему навредил. Ему нужно было время. И правильные слова.       Но все было тщетно, он знал это изначально. Тоска съедала его.       Дотторе не мог заставить себя двинуться дальше от чужой комнаты, он жадно всматривался в мелькнувшую в темноте фигуру и едва сдержал порыв шагнуть вперед снова.       Но прежде – объясниться с Бетой. Ведь именно этот сорванец появился в проеме, его вихрастая макушка высунулась на мгновение, он хотел проверить обстановку, и сразу поплатился.       – Так, так, – Бета взвизгнул от силы, с которой Мастер оттащил его от проема, и толкнул обратно в кабинет. Внимательно осмотревшись, Дотторе отметил, что Лоне скрылся в спальне, выходящей из его рабочей комнаты, и оскалился, чувствуя, что им с Бетой не помешают. Мальчишка в его руках дергался словно его готовили вести к плахе.       – Господин Панта- Ой! – Бета не успел повысить голос, как ему дали слабую затрещину, отчего его голова слегка откинулась. Ну вот опять! Он же говорил, что Мастер не любил его.. 25 ведь предупреждал его не вставать на чью-либо сторону, уныло подумал срез, закрывая голову от греха подальше, крепко зажмурившись и сжав одной рукой папку со своими наработками, с которыми он возился у господина Девятого в его кабинете, прячась от своей семьи.       – Итак, выродок, ты близок с Феофаном, верно? – Бета вздрогнул, когда Мастер довольно осторожным тоном пробормотал ему вопрос в висок.       Ему конец. Бета медленно обернулся, увидев мерцающий в темноте взгляд Дотторе. Его губы дрогнули в нервной ухмылке.       – Мастер... я просто...       Он не успел закончить. Дотторе резко схватил его за воротник и прижал к стене. Голос звучал низко и опасно: – Зачем сказал про имя? К чему обсуждал наше прошлое?       Бета замер. Он видел, как пальцы Дотторе сжимаются сильнее.       – Я... я думал, это поможет вам...       Дотторе резко отпустил его.       – Глупец, – он повернулся, пряча лицо в тени. – Убирайся с глаз. Пока я не передумал.       Бета поспешно ретировался, а Дотторе остался стоять, сжимая виски. Теперь ему предстояло исправить куда более серьезный провал.       Бета спрятался у Панталоне в спальне, с перепугу не выбежав в коридор. Мальчишка с силой приложился об косяк, заставив Лоне выйти из-за ширмы, где он пытался взять себя в руки и надеялся, что Бета успел выскользнуть незамеченным. Зря.       – Ты не сможешь бегать от него вечно, – устало выдохнул Лоне, приблизившись к взъерошенному Бете. Юноша шмыгнул носом и потер горло, скривившись, но с охоткой подался в объятия Лоне, не препятствуя.       – Как и вы, – Панталоне низко застонал, закрыв лицо.       – Бета, он придет за тобой.       – Вероятно.       – Сюда.       – Само собой.       – Ко мне!       – А к кому же еще? Он на вас помешан!       Бета рванул за Панталоне, осторожно выскальзывая из его хватки, спотыкаясь о ковёр, и буквально впрыгнул за массивное кожаное кресло. Панталоне вздохнул, поправляя халат, и вдруг почувствовал, как дверь медленно приоткрылась.       В проёме, подсвеченном лунным светом, стоял Дотторе. Его маска блеснула холодным отблеском, когда он шагнул вперёд.       – Вот так встреча, – его голос звучал мягко, почти ласково, но Бета съёжился ещё сильнее. Панталоне поднял взгляд.       – Ты проник в мой дом, – Дотторе усмехнулся под маской.       – А ты прячешь мою малявку.       Тишина повисла, густая и тяжёлая. Бета затаился, боясь даже дышать.       Панталоне почувствовал, как мерзнут плечи. Ткань домашней одежды под халатом была слишком тонкой. Мужчина вздрогнул, сжав свои предплечья. – Бета останется на ночь. Мальчик устал. И он моя малявка тоже, – мягко, но категорично отрезал Панталоне.       На лице Дотторе появилась легкая усмешка, но в голос вернулся металл.       – Боязно спать одному? – чувствуя исходящую от Дотторе угрозу, Бета заскулил. Мастер иногда журил его, часто не напрасно, и мальчик знал, что ему ничего не будет, но все равно, чужое настроение сильно сказывалось на его восприятии.       Панталоне поджал губы, не желая поддаваться на провокации.       – Я не против предоставить ему кров. Мальчик... действительно устал, – он бросил взгляд на выглянувшие вихрастые локоны Беты и его широко открытые глаза из-за мебели. Перевел взгляд на Дотторе вдруг отрезав: – Почему же мне нельзя уложить его рядом? Думаю так мне действительно не будет страшно, – вздернув голову, Панталоне твердо посмотрел на Дотторе. – Ребёнок остаётся.       Под маской глаза Дотторе резко расширились, а затем нехорошо сверкнули. Он сделал короткий шаг вперёд к стройной фигуре.       – Не играй со мной. Ты прекрасно знаешь, что не стоит меня злить.       Бета вжался в кожу кресла. Он впервые видел такого Дотторе – злого, почти бешеного. Это пугало. Он знал, что господину Панталоне ничего не угрожает, а вот ему точно не поздоровиться! Или наоборот?       – Ты в моем доме. Без приглашения. Ты ранее сделал мне больно. Я буду говорить, что желаю сказать, – зашипел Панталоне. Его плечи задрожали сильнее. Тонкие пальцы были бледными, он осторожно прижал ладонь к лицу, пытаясь не нервничать.       Дотторе замер. Его дыхание стало тяжелее, пальцы сжались, но не для хватки – будто пытаясь удержать что-то невидимое. Он видел дрожь в пальцах Панталоне, бледность кожи... и вдруг резко отступил на шаг.       – Ты... – голос сорвался, стал тише, почти неузнаваемым. – Ты прав, – он повернулся к окну, маска скрывала выражение, но плечи напряглись.       – Бета... остаётся. Но это не конец разговора.       И прежде чем Панталоне успел что-то ответить, Дотторе исчез в темноте, оставив после себя лишь холод и гнетущее молчание.       Бета осторожно выглянул из-за кресла.       – Он... ушёл?       Панталоне не ответил. Его пальцы всё ещё дрожали.       Он не ушел.       Уложив ребёнка и правда у себя, Панталоне спрятался в библиотеке, чувствуя, как дрожат губы. Он был не один, конечно, он знал об этом, но Бету тревожить не стал. Прежде чем покинуть спальню он дал ему сменную одежду и заверил, что нет ничего страшного в том, что тот почти клевал носом, и если он утомился, то гостеприимство Лоне в полном его доступе. Не хотелось нагнетать, Бета здорово перенервничал, что уж говорить о самом Лоне, ведь он знал наверняка, что Дотторе не покинул его, он никогда не обрывал их разговор, всегда давал Феофану право ответить.       Какой воспитанный, смотрите на него! У Лоне сдавали нервы от его непоколебимой веры в свою правоту.       Тени библиотеки сгустились, и в тишине раздался мягкий, почти неслышный скрип пола. Панталоне не поднял головы – он знал, кто стоит за его спиной.       – Извини, – голос Дотторе звучал глухо, без прежней ярости. – Не хотел, чтобы... вот так.       Он медленно приблизился, его шаги были бесшумны, как у хищника. Остановился в шаге, склонив голову.       – Ты дрожишь.       Панталоне сжал пальцы на страницах книги, которую даже не читал.       – Это от холода.       Дотторе усмехнулся – беззлобно.       – Лжёшь.       Он протянул руку, но не для того, чтобы схватить – просто положил ладонь на плечо Панталоне, ощущая под пальцами лёгкую дрожь.       – Прости, – шепот согрел шею Феофана.       Он немного расслабился, но все же бдительно отслеживал передвижения Второго, обронив: – Сразу так нежен со мной. Сколько ты еще планировал ходить за мной тенью, так и не решаясь признать свою неправоту?       Дотторе прижался ближе, заставив Лоне ахнуть и положить аккуратные нежные руки ему на плечи.       Дотторе подавил желание схватить его за запястье и вжать его в себя теснее. Вместо этого он провёл пальцами выше, чуть поглаживая тонкую кожу на ключице, ощущая, как подрагивает под ладонью пульс.       – Я искал подходящие слова. Ты прав. Я... ошибся. Поверь, никогда взаправду не допускал мысли, что ты не честен со мной. И у меня нет от тебя секретов, просто я не научился реагировать правильно на некоторые из них, – он говорил медленно, будто неуверенный в собственной искренности. Дотторе никогда не извинялся, но сейчас это казалось единственно верным поступком.       Он был удивлен. Хотя чему было удивляться? Конечно, Панталоне проучил его.       – Обними меня, – шепнул Пантолоне.       Дотторе усмехнулся под маской, не веря своим ушам. Но приказ был приказом. Он осторожно, но крепко притянул его к себе, ощущая под пальцами тонкую ткань халата, едва прикрывающего тело. Его ладони легли на бока, удерживая Пантолоне подле себя, чувствуя себя разгоряченным и разнеженным чужой лаской.       Он осторожно, медленно гладил плечи и руки, грея и обдумывая слова Пантолоне. Вдруг он снимает маску.       Пантолоне удивлённо замирает, чувствуя, как пальцы замирают на его спине тоже. Он медленно отстраняется, рассматривая лицо мужчины прямо перед собой. Пальцы невольно потянулись вперед, почти касаясь лица.       Шрам был небольшим, но глубоким. Глаза Дотторе пытливо и внимательно следили за Панталоне.       Пальцы остановились в воздухе, не решаясь коснуться небольшого ожога, который заставил его сердце биться быстрее. В глазах Дотторе он прочитал что-то неуловимое – смесь боли и вызова.       Они за последние дни слишком часто ставили друг друга в положение, в котором были неспособны выразить словами и действиями свои чувства. Оба глупые.       – Это... – он едва слышно выдохнул, – ты не показывал.        Маска была нередко снята при Лоне, но метка, небольшая, над глазом, всегда скрыта под косметическим средством. Он не видел ее ранее.       Дотторе не ответил сразу. Его рука дрогнула, прежде чем он осторожно поймал пальцы Пантолоне, прижимая их к шраму.       – Старое напоминание.       Кожа под пальцами была горячей и неровной. Пантолоне почувствовал, как по спине пробежали мурашки.       – И ты показываешь мне это... сейчас?       Дотторе коротко кивнул.       – Ты сказал, что я ошибся и между нами не должно быть недомолвок. Я доверяюсь твоим суждениям. Это... клеймо связано с прошлой жизнью, от которой я отказался. От имени в том числе. Пьеро свидетель.       Вот значит как... Лоне готов к таким правилам.       Сам Дотторе же мало к чему оказался готов с этим мужчиной.       Пантолоне осторожно поднялся на носочки и очень медленно коснулся шрама губами.       Дотторе замер от прикосновения – пальцы чуть сжались, удерживая Феофана на месте, но не пытаясь оттолкнуть. Он ощущал мягкость губ на тонком шраме, чувствовал как тепло разливается от прикосновения по телу.       Дотторе сделал вдох. Его взгляд не отрывался от лица напротив.       – Могу я тебя согреть?       И почему от таких простых слов сердце начинает биться быстрее? Дотторе чуть хмыкнул, едва касаясь пальцами лица Пантолоне. Взгляд был тяжелым, но совсем на дне блестело ожидание, оно было почти мягким. Он кивнул.       – Да, – и этого уже было чересчур.       Он медленно выдохнул, чуть прикрывая глаза.       Они прячутся в спальне Пантолоне.       Бета кривится на них, но двигается, пока Дотторе прячет в объятиях Пантолоне. Девятый гладит Бету по голове, оставляя ему больше места, прижимаясь спиной к Дотторе.       Бета сердито смотрит на обоих, но послушно ложится рядом, чувствуя прикосновение руки Пантолоне к своей макушке. Дотторе держит того крепко, утыкаясь носом в висок, чувствуя тонкий аромат волос и кожи. Он не может отпустить Пантолоне из рук, чуть сдавливая пальцами кожу крепче.       Бета засыпает, чувствуя теплую руку Мастера, что в извинении огладила коротко его затылок, которым тот приложился в стенах кабинета Лоне. Дотторе виноват, он загладит вину перед юнцом, он обещает.       Дотторе не засыпает.       Он слишком сосредоточен на человеке в своих объятиях, на его тихом дыхании, на тепле и спокойствии в воздухе, на гладкости кожи под пальцами. Он смотрит в темноту, все ещё не веря, что это происходит по-настоящему. Но Пантолоне крепко прижимается к его груди, и реальность очевидна.       Пантолоне двигается еще ближе, сладко вздыхая.       У Дотторе перехватывает дыхание, когда Лоне смещается. Он крепче сжимает его в объятиях, тычась прямым носом в висок. Теперь он чувствует каждый вдох, каждое движение его тела. Он не хочет его отпускать. Дотторе слепо жмется губами в кончик уха, едва касаясь кожи.       Дотторе лижет его щеку. Кусает краешек ушка. Жмется сзади.       От этих касаний кожа покрывается мурашками, а в груди будто разгорается пожар. Он ведёт губами по коже, перемещая ладони к тонкой талии, чуть оглаживая её пальцами, а потом чуть сдвигает их выше.       Их тела слишком близко, слишком горячи, слишком...       Было бы ложью сказать, что Дотторе не вспыльчив. Но это не было и полной правдой. Просто ему трудно выражать мысли иначе, особенно в обществе одного очень важного для него человека. И вот это уже было страшно.              Дотторе не говорит об этом, но Лоне знает, – этому мужчине важно его мнение о нем. Чтобы он видел его привлекательным, умным и достойным.       Лоне не сложно показать свои мысли и опровергнуть все сомнения Дотторе. Он его с самой первой секунды. А как иначе?       У них впереди сотни жизней, которых Лоне хватит, чтобы в каждой из них признаваться в своем искреннем восхищении Дотторе, каким бы он ни был. Просто потому что он – это он.