Не страшна мне ангина

В каморке за сценой было жарко и пыльно. Артемон рылся среди разбросанного по полу реквизита — рылся, как охотничий пес роется в норе лисицы, рылся быстро и отчаянно, будто в любую секунду был готов схватить жертву за горло. Он ворошил старые коробки со всей сценической атрибутикой, и в нос залетали пылинки, и тогда он чувствовал, что в легких зарождается чих, и тут же зажимал рот рукой, чтобы не издать ни звука. Где же… да где… Надо было срочно выходить. Последние вечерние часы стремительно подходили к концу и, пусть в каморке и не было окна (спасибо всем святым за это, ведь видеть приближение своего судного часа по движению солнца было бы… еще хуже, чем было и так; а было — просто невыносимо), но Артемон чувствовал его движение каким-то внутренним механизмом, выработанном за годы жизни в театре, и все быстрее раскидывал горы реквизита, царапая руки об острые края — лишь бы его не поймали, лишь бы не поймали… Докопавшись, наконец, до пола, Артемон присел на корточки. Ничего не видно, зараза… Он упал на колени, зарылся головой в кучу картонного мусора, протянул руку вглубь, шаря ею по мягкому от пыли полу, и-и-и… да! Встав на ноги, он отряхнул штаны и поднял к лицу зажатую в руке баночку. Ее зеленое стекло покрылось пятнами грязи, вокруг горлышка намотался клубок пыли вперемешку с мелким бумажным мусором. Баночка была под завязку заполнена густой бледно-желтой жидкостью (впрочем, если эту баночку перевернуть и потрясти, так называемая жидкость выльется из нее не сразу — разве что выпадет наружу). Артемон уже собрался было отряхнуть куртку и выйти, как вдруг… Скрипнули половицы за дверью коморки. Ме-едленно, словно издеваясь, повернулась ручка. Артемон обмер. Бей или беги, бей или беги… почему ноги не слушаются, черт подери! Ноги и вправду не слушались. Мышцы одеревенели настолько, что он едва смог присесть — упасть — на корточки и задвинуться в угол, чтобы его хотя бы не было видно в потоке света, который прольется снаружи. Дверь приоткрылась, едва отойдя от косяка. Сквозь щель в темноту каморки просочился тоненький луч тусклого света. Артемон задержал дыхание. Ну все. Однако… — Эй, — шепотом позвал человек за дверью, и Артемон с большим трудом различил голос Арлекина. От сердца тут же отлегло, и он вдохнул полной грудью, только сейчас ощутив, что голова у него начинает кружиться. — Эй, Артемон, — еще раз позвал его друг. — Ты здесь? — Здесь, — шепотом отозвался он, и в проем всунулась голова Арлекина. Он оглядел каморку в непонимании, и Артемон щелкнул пальцами в воздухе. — Я здесь! Арлекин вздрогнул и, на секунду высунув голову наружу, чтобы оглядеться, шмыгнул в каморку и закрыл за собой дверь. — Достал? — спросил он. — Достал, — облегченно выдохнул Артемон, поднимаясь на ноги. — Вот. И он поднял руку с зажатой в ней баночкой мази. Арлекин сглотнул и глянул на нее глазами, полными надежды. — Как ты думаешь, это все-таки он их нам подкладывает…? — спросил он вдруг, переминаясь с ноги на ногу. Артемон приподнял брови, но, осознав, что в темноте от этого жеста проку мало, переспросил: — Кто «он»? — Дуремар, — пояснил Арлекин и, шатнувшись, вдруг упал Артемону на грудь. Тот, лихорадочно вдохнув через нос, нашарил карман собственной куртки и достал оттуда сложенный вчетверо платок. Потом он сделал пару шагов вперед и прижал друга спиной к стене, заставляя его запрокинуть голову. Красный на его губах растекся и медленно пополз вниз по подбородку. Артемон с мгновение следил за темной каплей, бегущей по белой краске, но потом спохватился и стер ее платком, другой рукой пытаясь откупорить баночку. От бурых неотстирывающихся пятен некогда белый платок с голубой каемкой превратился в натуральную шкуру жирафа, а теперь на нем — поверх всех остальных, старых и побледневших — расцветал новый, ало-красный мазок крови. Вздохнув, он снова сложил платок и убрал в карман. — Ты как? — спросил он и свободной теперь рукой взял Арлекина под затылок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Нормально, — отозвался тот и зажмурился, поджимая нижнюю губу. «Ага», — захотелось сказать Артемону, — «ври больше». Вчера они вернулись с гастролей в родной театр. Гастроли, надо сказать, прошли не так плохо — в каждом городе и каждой деревне их встречали тепло, а, провожая, просили возвращаться — только сеньор Карабас все равно всю дорогу домой был угрюм и неразговорчив. На последнем ночном привале, милях в десяти от города, он вдруг распахнул дверь их вагончика и подозвал к себе Мальвину. Та, несмело озираясь на друзей, спорхнула со своей кровати и беспрекословно подошла к нему. Сеньор Карабас вывел ее из вагончика на улицу, закрыл дверь; какое-то время они еле слышно переговаривались, и вдруг — ночную тишину взрезал звонкий щелчок плети и сдавленный девичий крик. Мальвина вернулась в фургончик с истеричной улыбкой на губах; в глазах у нее стояли слезы, но она не позволяла им вылиться за край, пока сеньор Карабас не забрал таким же образом Пьеро и не закрыл за ним дверь. И такая воспитательная мера постигла каждого из четверых. А Арлекину в этот раз досталось больше всех — чем-то он не потрафил Карабасу в этот раз так сильно, что один из ударов плети пришелся ему по лицу, задев, спасибо всем святым, только губу. Лицо Арлекина — как и лица всех членов труппы, на самом деле, — сеньор бережно хранил, ведь в их деле лица были одной из ходовых валют: нельзя было привести их в негодность. Поэтому он, с большим трудом наступив себе на горло, позволил тому умыться водой из своего кожуха и обработать рану. Арлекин, как несложно догадаться, отказался. У него все-таки была гордость. А потом ее быстро не стало, когда сеньор Карабас вновь взялся за плеть. Короче говоря, лучше бы они вообще на гастроли не ездили — в своем театре выступать всяко привычнее. А Арлекин со вчерашнего дня щеголял по театру с рассеченной губой, пряча лицо всякий раз, когда мимо проходил Карабас. Для завтрашнего выступления он уже придумал себе карнавальную маску, которой прямо сейчас в гримерке занималась Мальвина. Зрители, — так он объяснял новую деталь костюма сеньору — в конце концов, приходят сюда получать удовольствие, а не смотреть на разбитые губы и сломанные носы (про сломанные носы Арлекин добавил для красочности, хотя у него ничего и — слава богу — не было сломано). Карабас зыркнул на него строго, но добро дал. А теперь вот что — все запасы лечебной мази, хранившейся в сундучке у Пьеро, оказались истощены еще на гастролях. Поэтому Артемону пришлось лезть сюда, где они обычно находили новую. — Дуремар, говоришь? — попытался разговорить друга Артемон, обмакивая палец в баночку с мазью. — Думаешь, этот сеньор Дуремар нас жалеет? — Жалеет… — отозвался Арлекин, прикрывая глаза. — А чего нас жалеть, а? На наши представления, вон, чуть ли не полгорода каждый день приходит, чего нас жалеть? Мы же, в конце концов, и сами бываем неправы… Артемон промолчал. Где-то внутри эти слова отозвались у него невыносимым холодом, однако он все же не нашелся с ответом — да, Арлекин говорил правильные вещи, но… но насколько они были правдивы? Отложив на пару минут раздумья, он подцепил на палец немного мази и прикоснулся к губе друга. Тот, судорожно вдохнув через нос, подождал, пока палец Артемона не уберется восвояси, а потом лизнул намазанное место. — Фу, гадость какая… — зашипел он, отплевываясь. — Так зачем ты ее ешь, ну? — огрызнулся Артемон и снова опустил палец в драгоценную мазь, однако Арлекин придержал его руку. — Не надо, не надо… что, не веришь, что она невкусная? — Верю, — ответил Артемон. — Но не верю, что нельзя потерпеть и не облизывать губы пару минут, пока она не впитается. И вообще… — он задумался. — Надо бы тебе с губ грим совсем стереть, чтобы не мешал. — Так сотри, — прошептал Арлекин, и в голос его вдруг закрался какой-то… вызов, провокация, самый настоящий призыв, и Артемон сначала не понял, чего это он, а потом… А потом снова опустил взгляд на его губы — и понял. И, засомневавшись на мгновение, наклонился к нему так быстро, что голова закружилась. Бывало, они с Арлекином прятались иногда в темных углах театра и обменивались быстрыми поцелуями тут и там. Это помогало — безусловно помогало, когда негде больше было искать утешения. Их маленькая труппа привыкла переживать трудности вчетвером, однако то было в детстве — теперь они выросли, и различия между ними укоренились сильнее, заставляя все чаще разделяться на две двойки. Впрочем, они все еще почти все свое время проводили вчетвером — но когда случались моменты, когда находилось подходящее место… Артемон целовал Арлекина. Или наоборот, Арлекин — Артемона. Это было хорошо, это кружило голову и мешало дышать — однако после одного случая на этих несчастных гастролях они как-то… перестали. Может, Арлекин просто слишком смутился. Или, может, Артемон. Факт был в том, что они перестали подобным образом проявлять свою привязанность — остались только редкие объятья и тихие, пойманные украдкой взгляды. А Артемон, может быть, скучал. Ему, может быть, не хватало его холодных рук и звонкого голоса, становившегося куда более тихим, когда они оставались наедине. И вообще… Все мысли разом вышибло из его головы, когда Арлекин вдруг коснулся его губ своим языком. Артемон сжал его рукав в кулаке и качнулся вперед, наваливаясь сверху — но Арлекин продолжал, словно ожидая чего-то, раз за разом облизывать его губы будто свои собственные. И тогда Артемон, неслабо задумавшись, догадался разлепить ссохшиеся от удивления губы. Арлекин вдруг произвел из своих легких какой-то звук, от которого перед глазами у Артемона мгновенно помутнело, однако тот не дал ему и секунды опомниться — поцеловал его снова, приникая к открытому рту, и провел языком по верхним зубам, а после — по нёбу, наклоняя голову. Тут уже была очередь Артемона издавать какие-то тихие, граничащие со вздохами звуки. Спустя пару мгновений бешеного стука сердца в ушах и неловких движений в попытке встать поудобнее, все прекратилось, и белое марево перед глазами Артемона исчезло. Осталось только раскрасневшееся лицо Арлекина, все еще наполовину замазанное гримом, но все же — счастливое. Он дышал так же тяжело, как и Артемон, однако переводить дыхание даже не собирался — сразу же спросил: — Понял? — Понял, — ответил тот, с трудом собрав мысли в кучу. А потом, двигаясь на каких-то первобытных, давно забытых человеком инстинктах, положил руку ему на щеку, большим пальцем оттягивая рассеченную губу. Арлекин наморщил нос, не переставая улыбаться. — Больно было, когда ты так сильно налетел. — Извини, — потупился Артемон, но руку не убрал. — А сейчас как? Взгляд Арлекина вдруг посерьезнел, и он заглянул другу прямо в глаза. Пробрало до мурашек. — Сейчас… лучше, — ответил он. — Ты поцеловал — и стало лучше. И, подумав немного: — Поцелуй еще. И кто такой был Артемон, чтобы отказываться? Тем более что в следующую же секунду Арлекин взял его рукой под челюсть, — так, как он любил больше всего — и высунул язык, и заставил его снова открыть рот, снова потеряться в этом блаженном густом тумане, в котором слышно было только их сбитое дыхание и стук крови в ушах. Сердце барабанило, кажется, во всем теле — и в пятках, и в горле, и в самых кончиках пальцев, когда Арлекин вылизывал его нёбо, заставляя на какой-то дикой тяге жаться все ближе и ближе. Жарко жарко запредельно жарко и невозможно вдохнуть невозможно невозможно — да и не надо не надо дышать зачем дышать когда можно вот так вот так вот так… Артемона как током пробило, скрутило судорогой живот, когда он, пытаясь повторять за другом, коснулся его языка — и налетел на него, как гончая на зайца, оттеснил, прикусил и натурально заскулил, когда Арлекин вдруг издал тихий, похожий на стон боли звук — но с болью никак, черт подери, не связанный. Крышу сорвало в рекордные сроки. Артемон оторвался от губ друга и, внезапно обнаружив свои руки у него на поясе — когда он их вообще туда положил? — заглянул ему в глаза. Боже. Что это были за глаза. Одной рукой Арлекин все еще держал его за подбородок, не позволяя отстраниться слишком далеко, а второй вдруг принялся чесать его за ухом с таким остервенением, в какое он впадал разве что на сцене. Артемон снова заскулил на одной ноте и прижался ближе, стараясь игнорировать то, как при этом низ его живота словно кипятком обдало. — Что, хорошо, да? — улыбнулся Арлекин. Артемон не нашелся с ответом, — Артемон сейчас был всецело занят тем, что удержать себя от глупостей — однако скулеж его вдруг прервался, будто споткнулся о кочку, и вдруг перешел в своем уж собачий стон. — Вижу, что хорошо… «Хорошо, хорошо», — хотел сказать Артемон, «хорошо, только не прекращай, не прекращай, прошу-у-у…» Вместо этого из горла его вырвалась только нечленораздельная череда звуков, чем-то напоминающая виноватое сдавленное гавканье. — Нравится, когда я под челюстью держу? Нравится? — снова спросил он и вдруг рукой, которой до этого чесал друга за ухом, потрепал его загривок. У него аж волосы дыбом встали от того, насколько приятно это было. Нравится нравится ужасно нравится давай я буду целовать тебя а ты будешь держать меня так и мне будет так хорошо так хорошо Арлекин пожалуйста… — Ребята? Арлекин? Арте… мон… — раздался у него за спиной голос Мальвины. Артемон обмер. Снова, как и несколько минут назад. Арлекин, видимо, обмер тоже, потому что мышцы у Артемона под ладонями вдруг напряглись так сильно, словно он держал в руках кусок гранита. В каморке стояла тишина. Даже бешеный стук в ушах прекратился в угоду гнетущей атмосфере момента. Артемон готов был проклясть все на свете, лишь бы все это оказалось сном. Он зажмурился до кругов перед глазами. Потом открыл их снова. Мальвина — в белом платье с синими вставками, с карнавальной маской в руках — все так же стояла на пороге каморки. И вдруг… Она улыбнулась, не отводя от них взгляда: — Я… закончила с маской. Надеюсь, она тебе подойдет, Арлекин. Арлекин отмер и вывернулся из медвежьей хватки друга. Тому внезапно стало до того холодно, что захотелось прыгнуть в камин к сеньору Карабасу. Пока его снедали подобные мысли, Арлекин принял из рук подруги маску. В потоке света, льющегося снаружи, можно было увидеть, что маска эта была расшита красными и желтыми бусинами, как на костюме Арлекина; уголки глаз были украшены перышками тех же цветов, а на лбу из бусин был выложен узор в виде завитушек. — Здорово, — еле дыша, вынес вердикт Арлекин. — Мне очень нравится, Мальвина. И, глянув на нее полными мольбы глазами, застыл на месте в ожидании ответа. Она снова улыбнулась самыми уголками губ — так, как умела лучше всего — и сказала: — Мне тоже нравится, что получилось. Артемон, пошли с нами в гримерку примерять? Артемон с облегчением выдохнул.