Прочувствовать

Каждую ночь Чи Цин, опускаясь на кровать, чувствовал, как сдавливает лёгкие от ожидания повторения этой «мучительной пытки». Се Линь не сдавался, пробуя пробить его барьеры, а сам Чи Цин уже не верил, что способен добавить на его счёт ещё парочку исключений. Он даже не совсем понимал, что смущало его больше: тактильный контакт — пусть возлюбленный и лез к нему сразу после душа — или собственная неопытность. До появления Се Линя в его жизни, Чи Цин не подозревал, что такие понятия, как «стыд» и «смущение» могут вызывать настолько сильный дискомфорт, что уж говорить о том, как сильно ему приходилось сдерживаться, чтобы рефлекторно не заехать своему парню под дых с локтя и не опрокинуть его с кровати. Признаться честно, иногда спросонья, не успевая осознать, что именно Се Линь лежит рядом с ним, обнимая со спины, он так и делал. Се Линь не обижался, понимая, что десять лет мизофобии оказали сильное влияние и на личность, и на привычки возлюбленного, поэтому привык при случае получать под рёбра и падать по утрам с кровати. Пока на шее, ключицах и бёдрах Чи Цина темнели следы засосов и укусов, на коже Се Линя тоже появлялись следы. Синяков. И всё же горький опыт позволял ему лучше понять, что именно смущает Чи Цина, заставляя вновь и вновь выставлять перед ним стену и ретироваться под одеяло, явно мечтая обзавестись вторым, чтобы уж точно избежать провокационных касаний. Этот раз не стал исключением. Понимая, что его возлюбленный каменеет каждый раз, когда он собирается скользнуть под резинку белья, Се Линь придумал кое-что получше. И в этот раз, когда Чи Цин задержал дыхание, напрягшись всем телом, стоило Се Линю скользнуть ладонью по его торсу, мужчина не стал пытаться забраться под ткань. Вместо этого он накрыл член Чи Цина прямо через неё. Вообще-то подобное прикосновение не особо облегчило ситуацию. Чи Цин не почувствовал томительного касания тёплых кончиков пальцев к основанию члена, но подобное откровенное прикосновение было ещё хуже. Се Линь просто использовал подлый трюк, чтобы резко увеличить площадь дозволенного! Чи Цин нахмурился и попробовал приподняться на локтях, но не успел он подползти повыше на кровати, старательно избегая продолжения, когда свободная рука Се Линя опустилась ему на грудь. Возлюбленный склонился, опаляя дыханием его губы, и прошептал: — Ты ведь не боишься касаться других, когда в перчатках, это почти то же самое. Голос Се Линя всегда обладал особым магнетизмом — возможно, из-за его нерушимого образа ловеласа, — но когда звучал так вкрадчиво — сердце вовсе предательски обрывалось. Чи Цин упрямо смотрел на него из-под полуприкрытых век, всем своим видом говоря: «Ну да, член и руки — одно и то же, мне сразу полегчало от твоих слов, спасибо», — однако сопротивление не продолжил, опускаясь обратно и силясь выровнять дыхание. Сейчас Чи Цин начинал понимать, что всё это время продвинуться дальше не получалось вовсе не из-за мизофобии. Он не испытывал отвращения к Се Линю, что бы тот ни делал — даже если, не помыв руки, вдруг касался его волос или лица. Его совсем не напрягали мысли о телесных жидкостях, которые так или иначе испачкают его в процессе, если горячие поцелуи перейдут во что-то большее. Чи Цина сильно напрягали ощущения. Он никогда не отличался эмоциональностью, большую часть времени испытывая разве что «скуку». Притупленное чувство удовлетворения у него вызывала разве что дождливая погода и чистое, изолированное от людей помещение. Ни еда, ни какие-либо предметы обихода, ни уж тем более контакт с людьми, который раньше был минимален, если не отсутствовал вовсе — не вызывали в нём ничего. Его внутреннее состояние можно было охарактеризовать вечным «штилем». А после появился Се Линь. Раньше, когда они ещё не поговорили о чувствах друг к другу, сердцебиение учащалось просто от того, как он наклонялся непозволительно близко или сжимал его пальцы в своих. Чи Цин, не понимая значения этого состояния, решил было, что подвергся какой-то болезни или окончательно сошёл с ума. Может, так проявлялось желание убить? Уже после Се Линь объяснил ему, что Чи Цин тоже его любит. И постепенно тот привык к тому, что испытывает, научился это характеризовать и не драться с Се Линем, когда тот прилипал к нему с тактильностями. Очень медленно, но их контакт тоже стал частью обыденности, и Чи Цин иногда мог даже почувствовать, что ему чего-то не хватает. Часто он сам стал брать Се Линя за руку или тянулся обнять, реже — сам касался его губ своими. Чувствуя безопасность и комфорт, Чи Цин перестал так старательно избегать близости. Но возбуждение — новое чувство для него. И то, что происходит с телом, когда желание охватывает каждый миллиметр — странное, непривычное, жуткое. Неизведанное для Чи Цина то же, что и угроза. Если бы речь шла о психопате с нестандартными методами убийства — это было бы не страшно. А вот когда речь идёт о собственном теле — любое новое ощущение трактуется выходящим за норму. Ведь раньше его не было, а сейчас — есть, и как это понимать? Точно ли ему нравится происходящее? Или это неудовлетворение? Может, на касания Се Линя у него сработала запоздало мизофобия, приняв подобную форму? Это всё-таки наслаждение или желание сбежать? Сильные эмоции и ощущения были чужды Чи Цину, поэтому, когда настигали, разбираться в них ему было сложно, на это уходило слишком много времени. Ведь прежде всего шёл сильный импульс, сбивающий с толку, и лишь потом подключалось сознание, позволяющее выстроить логическую цепочку. И всё-таки чертовски сложно строить логическую цепочку, когда тебя ласкают через ткань! Се Линь, который намного раньше Чи Цина догадался, что вводит его в ступор, решил пойти путём меньших ощущений. Соприкосновение кожа к коже всегда будет восприниматься телом ярче, чётче и жарче. Ткань не только устанавливает барьер, такой необходимый для Чи Цина, но и снижает градус эмоций, не туманя рассудок настолько сильно. Для Чи Цина, этого приверженца нерушимой сдержанности, подобный вариант был самым подходящим. Поэтому Се Линь, оперевшись на локоть одной руки, лежал рядом, кончиками пальцев другой поглаживая член через ткань от основания до головки, сначала позволяя привыкнуть к этому. Прижимая пальцы так плотно к ткани, как только возможно, он слабо сжимал указательным и большим плоть то у основания, то мягко потирал чувствительную головку, одновременно с тем постепенно спускаясь поцелуями от груди Чи Цина ниже. Он цепанул зубами сосок — аккуратно и ненавязчиво, — чтобы отвлечь возлюбленного от приливающего к низу живота жара, влажными поцелуями спустился под ребра, вынужденный сползти ниже по кровати, а когда губы коснулись кожи под пупком, Се Линь и вовсе навис над Чи Цином, полностью сменив положение. Чи Цин под ним дышал прерывисто и поверхностно, он всё ещё был ощутимо напряжён, но не казался настолько обескураженным, как бывало обычно. По крайней мере, он дышал, а не задерживал дыхание, будто намеревался задохнуться на месте, если не может провалиться под кровать. При этом на лице его было такое сосредоточенное выражение, как если бы он был в любой момент готов подняться и законспектировать свои ощущения, разбив на плюсы и минусы, чтобы понять, хочет он прямо сейчас расстаться с Се Линем или от его действий ему всё-таки приятно. Се Линь едва сдержал тихий смешок — Чи Цин выглядел слишком мило. Пусть сам Се Линь не отличался опытностью в подобных вещах — иначе бы явно быстрее нашёл подход к одному недотроге, — он не мог налюбоваться тем, как каждое новое чувство воспринимается его парнем. Что уж говорить о том, как сильно тешил его самолюбие тот факт, что кроме него никто не заходил так далеко. Каждый миллиметр этого тела… Никто не имел шанса коснуться его, а он — мог. Потому что только с ним Чи Цин был способен раскрыться не удерживая безопасную дистанцию в два метра. Думая о том, какой куш урвал, Се Линь понял, что эти мысли капля за каплей сжигают его выдержку. Когда твой парень мизофоб, а для тебя самого все перспективы удовольствия, открывающиеся в отношениях, в новинку — сдерживаться непросто. В обычное время это легко, но когда объект твоих воздыханий лежит прямо перед тобой, а из одежды на нём ничего, кроме боксеров — искушение так и давит на горло. Се Линь сам не заметил, как отнял пальцы, скользнув ладонью меж ног Чи Цина, чтобы смять яички, перекатывая их в пальцах, заставляя ткань боксеров неприятно натянуться в районе паха. Чи Цин рефлекторно чуть не лягнул его ногой в колено, но Се Линь ловко подхватил его свободной рукой под колено, отводя в сторону, заставляя раскрыться сильнее. — Так бы и сказал, что без моих поцелуев не можешь лежать спокойно, необязательно пинаться, — с ехидцей протянул Се Линь, подняв взгляд. Пускай в полутьме комнаты краски воспринимались не так чётко, как хотелось бы, он догадался, что прямо сейчас кончики ушей Чи Цина предательски покраснели. Чем больше Се Линь болтал, тем сильнее Чи Цину хотелось ударить его, и он уже собрался пнуть его другой ногой, из-за чего Се Линю пришлось прервать ласки, чтобы уберечь себя от нового удара. Удерживая Чи Цина за колени, он счёл нужным пояснить: — Я не буду переходить черту. Не успел Чи Цин поверить ему, как этот подлый бессовестный человек, удерживая его ноги, наклонился, коснувшись возбуждённого члена через ткань губами. Чи Цин только успел судорожно втянуть воздух, как губы сменились языком — Се Линя, кажется, совсем ничего не напрягало. Чи Цин бы на его месте подумал о том, а давно ли стирались эти трусы, да и даже если они чистые, порошок мог плохо выстираться с ткани, это же просто кошмарный привкус химикатов… Хотя в данной ситуации, конечно, потенциальные химикаты блекли на фоне привкуса предэякулята, успевшего впитаться в ткань, пока кое-кто ласкал его. На лице Чи Цина отразилась сложная гамма эмоций. Ему неудержимо захотелось забраться в стиралку вместе с бельём. До этого момента его мизофобия не простиралась так далеко, но прямо сейчас она совершенно точно прогрессировала, он отчётливо почувствовал, как в низу живота потянуло сильнее от отвращения, нет, это было просто невыносимо. Дыхание участилось, Чи Цин в недовольстве шевельнулся, так и не поняв, что куда более его смутил результат возбуждения и что это стало замечено Се Линем, а вовсе не процесс. Се Линь всегда замечал малейшие движение своего возлюбленного. Подметив, что мышцы напряглись сильнее и кто-то нетерпеливо заелозил по постели, он решил поменять тактику и отстранился, но когда Чи Цин собрался вскочить и исчезнуть в душе — поймал его за талию, потянув на себя и усадив на бёдра. — Ну всё, всё, мой маленький мизофоб, мои губы совершили непростительную ошибку, я не собирался тебя смущать, — приподняв уголки губ в знакомой обольстительной улыбке, произнёс этот невыносимый человек. — Я не смущался, — холодно бросил этот мистер мизофоб, у которого совершенно не полыхали уши (и не только уши, но уже по другой причине). Он собирался надавать гаду по рукам и отправиться мыться, но Се Линь, проигнорировав отрицание очевидного, выразительно посмотрел на его пах. — Я, конечно, не эксперт, и всё-таки ты уверен, что сможешь вынести эту картину, если останешься в душе один на один с подобной проблемой? Довести себя до оргазма у тебя решительности не хватит, а под ледяным душем придётся долго стоять. Не отвергай мою помощь совсем. Чи Цин был готов околеть под душем, превратиться в ледяную статую или умереть от неудовлетворённости, чем оставаться с тем, кто сегодня вёл себя слишком непредсказуемо. Но Се Линь, покрепче стиснув пальцами его бёдра, подался назад, вытянувшись на постели во весь рост, а после потянул Чи Цина вперёд… и столь же плавно назад. Чи Цин явственно почувствовал, как ему меж ягодиц упирается чужое возбуждение, и краски окончательно схлынули с его лица. Вообще-то, пока кое-кто не пустил язык в ход, он собирался предложить сменить положение. Через ткань он тоже мог удовлетворить Се Линя, если бы они просто сели рядом, он мог бы ласкать его в ответ, чтобы хоть немного утолить и чужое желание. Чи Цин знал, что Се Линю каждую ночь не просто держать себя в руках, балансируя на границах комфорта своего партнёра, поэтому искренне хотел помочь ему и со своей стороны. Может, в процессе он бы даже решился запустить руку под ткань чужих боксеров, обхватить член у основания, провести по всей длине, приласкав подушечкой большого пальца головку… Когда он думал об удовольствии Се Линя, то и сам немного раскрепощался — это его мотивировало куда больше своего собственного наслаждения. Но этот негодяй всё испортил, сбив его решительный настрой своей непозволительной своевольностью. Однако… Это красноречивое движение сказало всё само за себя. Так было даже лучше — они оба могут прийти к разрядке без ненужных касаний, к которым Чи Цин не был готов. Так что, не собираясь сидеть безвольной куклой, которую двигают на своё усмотрение, Чи Цин наконец «отмер», прекратив близиться к состоянию каменной статуи, он обеими ладонями опёрся о грудь Се Линя, приподняв бёдра и качнув ими из стороны в сторону, потираясь о пах возлюбленного с нажимом. Се Линя переполняли противоречивые ощущения: старательность Чи Цина была одновременно донельзя трогательной, но это забавное сосредоточенное выражение мешало сфокусироваться на получении удовольствия. Так и хотелось ткнуть его пальцем в лоб, чтобы разгладить пролёгшую меж бровей морщинку, и при этом попытаться не рассмеяться в процессе. К тому же, как бы Чи Цин ни старался, темп, в котором он двигал бёдрами, был слишком неторопливым — ритмичность движений у него была безусловной, но происходящее заставляло скорее сильнее томиться, будто тебя дразнят, не собираясь доводить до пика. И это невыносимо медленное трение ткани о ткань… Чи Цин был в более выгодном положении, пока тёрся о него ягодицами, а вот член Се Линя этого трения решительно не выдерживал, особенно чувствительная головка. Когда к удовольствию стал примешиваться дискомфорт, он решил, что достаточно оценил подвиг любимого, чтобы позволять этому мучению длиться. Ещё немного и у одного маленького мизофоба останутся исключительно негативные впечатления о процессе, судя по тому, как от напряжения подрагивают его бёдра. Соблазнительные бёдра. И как он упустил ранее возможность прикусить чувствительную кожу на внутренней стороне? Чи Цин и правда начинал уставать — и раздражаться, — облегчение совсем не приходило. И если себя он готов был назвать дефектным в плане проживания ощущений, но и Се Линь под ним, кажется, ни капли не приблизился к пику. Он уже начал жалеть, что не прервал его в самом начале, когда чужие губы только коснулись низа живота. Ещё тогда нужно было, как и все ночи до этого, остановиться. Сейчас отступать было неправильно, когда они оба были возбуждены. Поднять белый флаг теперь — все равно что высмеять ситуацию. И что-то подсказывало Чи Цину, что при всей деликатности и обходительности Се Линь не сдаст назад в таких обстоятельствах. Похвалы стоил уже тот факт, что он не стянул с него бельё и не вооружился смазкой, чтобы растянуть наспех пальцами. Едва Чи Цин подумал об этой перспективе, как Се Линь резко опрокинул его на спину, а после ловко перевернул на живот. Не успел Чи Цин хоть как-то истолковать эти порывистые действия, лишь рефлекторно приподнялся, занимая коленно-локтевую, как почувствовал, как Се Линь прижался к его спине разгоряченной грудью, прошептав на ухо: — Я ведь уже сказал, что не переступлю черту, пока ты не будешь готов. Чи Цин непроизвольно прогнулся в пояснице, когда чужая ладонь вновь накрыла его член через ткань, обманчиво нежно поглаживая, чтобы в самый неожиданный момент пройтись сверху вниз с ощутимым нажимом. Се Линь пальцами свободной руки уцепился за бедро возлюбленного, потянув на себя, и Чи Цин вновь почувствовал, как чужое возбуждение упёрлось меж ягодиц. Он инстинктивно склонился ниже, подавшись бёдрами назад, чтобы потереться о пах Се Линя с тем же провокационным нажимом, с которым он ласкал его. Се Линь издал смешок над его ухом, пронаблюдав за этой маленькой «местью», прежде чем прикусил мочку. Их сбивчивое дыхание нарушало тишину комнаты, жар окутывал тело, в низу живота тянуло всё сильнее, мышцы были напряжены до предела. Се Линь едва уловимо дрожал, силясь сдержать порыв, Чи Цин же под ним дрожал от того, что нарастающее удовольствие ощущалось чем-то поистине уязвимым. Толчки из ритмичных стали рваными и несдержанными — Се Линь всё пытался накалить ощущения вопреки мешающей ткани, которую был готов возненавидеть здесь и сейчас. Горячее податливое тело любимого было перед ним, если бы не бесконечное понимание и не желание сохранить доверие между ними — Се Линь бы давно потерял самообладание. Заметив, что Чи Цин задрожал сильнее, он провел кончиком носа от уха вниз, по шее, коснувшись губами чужого плеча, и вдруг навалился всем телом, грубым толчком припечатав Чи Цина к кровати, одновременно с тем скользнув пальцами под ткань боксеров. Дискомфорт мгновенно разлился по всей кисти, поднимаясь ноющим ощущением вверх, до локтя, когда рука приняла на себя вес двух тел, но Се Линь не мог сдержать удовлетворенной ухмылки, когда почувствовал на пальцах, накрывших головку члена, капли спермы. Не только он на пике ощущений сделал гадость: Чи Цин ухитрился найти в себе силы, чтобы прогнуться в спине, вскинув ягодицы, — и пусть ткань по-прежнему была достаточно неприятным препятствием, миг Се Линю померещилось, что он прижался головкой к самому колечку мышц. Будто этот глубокий толчок неминуемо закончится тем, что член скользнёт в жаркую узость, чужие стенки приятно обхватят его, судорожно сжимаясь, и он достигнет оргазма прямо так, внутри любимого человека — который непременно отчитает его после, когда потратит кучу времени в душе, чтобы избавиться от спермы, — и… фантазия сгладила углы суровой реальности, где всё, что ему оставалось — ощущать, как собственное семя пропитывает боксеры, неприятно заставляя их прилипать к чувствительной коже. Всё, чем он мог довольствоваться — жаром подрагивающего под ним Чи Цина. Всё-таки о петтинге отзывались гораздо лучше, а на деле… Нет, если такое и пробовать, то после нормального секса, когда он больше будет понимать тело Чи Цина (и своё собственное). Иначе он слишком сильно отвлекается, силясь совместить и удобство положения, и чужое удовольствие, и не переступать очерченную границу дозволенного. При этом ещё надо ухитриться достигнуть разрядки самому, иначе в голове возлюбленного появятся дурные мысли, что он его не удовлетворяет, и он снова решит расстаться, а Се Линь, пусть уже хорошо знал натуру Чи Цина, просто не выносил эти заявления о разрыве. Упомянутый привереда-мизофоб, едва дрожь сошла на «нет», игнорируя свинцовую тяжесть, которой налились мышцы после оргазма, упрямо попытался встать с кровати. Его потребность в душе перекрывала даже вкусную перспективу полежать в объятиях. Се Линь, каждую ночь наблюдающий, как этот человек идёт мыться, бросая его одного, решил, что неплохо потрудился, чтобы нагло влезть в душ вместе с ним. Он резво вскочил следом, подхватил Чи Цина на руки и бодро заявил, словно это утомительное «притирание» друг к другу во всех смыслах его ни капли не утомило: — Боюсь представить, сколько ты будешь мыть руки, если коснёшься спермы, давай я помогу. Чи Цин, который помнил, что только накатившая слабость не дала кое-кому врезать по рукам, спустя секунду осознал, что человек, испачкавший руки его спермой, прямо сейчас нёс его на руках. И даже если он вытер пальцы о кровать, то чище его это не делало. Всё было куда хуже — потребуется менять постельное. Лицо Чи Цина мрачнело с каждой секундой, он с тоской подумал, что нужно было и сегодня проявить инициативу. Просто подрочить Се Линю раньше, чем он бы к нему полез, это бы значительно уменьшило площадь поражения. — Ты просто хочешь со мной пообжиматься, — начал Чи Цин. — И посмотреть на моё тело не в темноте комнаты, и вообще… Он как раз собирался перейти к части «куда ты посмел распустить руки, не сломать ли мне тебе пальцы?», как Се Линь, поставив его на пол в ванной, ни секунды не мешкая поцеловал Чи Цина в губы. Как бы тот ни ворчал и в каком бы ключе не развивал мысли, этот несносный мизофоб уже пристрастился к поцелуям, поэтому Се Линь раз за разом использовал один и тот же подлый трюк, чтобы сделать ситуацию «лучше, приятнее и комфортнее». Вот и сейчас Чи Цин, даже прекрасно понимая, что кое-кто беспардонно пользуется ситуацией, не нашёл в себе силы оттолкнуть Се Линя, ухватившись наконец за его плечи — не то все это время положение не позволяло притянуть любимого ближе, будто Се Линь выбирал самые неудобные варианты специально, боясь Чи Цин его прервёт. Расслабившись, Чи Цин позволил Се Линю углубить поцелуй, сталкиваясь кончиком языка с чужим в этой демонстративной «борьбе». Но Се Линь знал, что Чи Цин под показательной инициативой скрывает смущение от пережитого, а на деле забыл про все возмущения, что собирался высказать.