Сезон отчуждения

Школьный коридор после последнего звонка был агонией в замедленной съёмке. Остаточное тепло от сотен тел, густой воздух, напоённый запахом пота, дешёвого дезодоранта и отчаяния. Движение было вязким, бесцельным: одни тянулись к выходу как к кислородной маске, другие задерживались у шкафчиков, цепляясь за последние крохи социального существования. В этой всеобщей, уставшей неразберихе на мгновение сошлись орбиты. Кайл Брофловски двигался с целеустремлённостью ледокола. Подмышкой — папка с чертежами проекта по физике. В голове — белый шум тревоги. Тревоги не о проекте (он был безупречен), а о Стэне. Утром Стэн снова был каменным, отрезал все попытки разговора резким «не сейчас». Это «не сейчас» длилось уже неделю. Кайл пытался заместить нарастающую панику действием. Проект нужно было обсудить с партнёром. Его взгляд выхватил знакомую, слишком аккуратную фигуру у стены. — Эй, Баттерс! — Кайл пробился к нему, отстраняя локтем кого-то. Леопольд Стотч повернулся не всем телом, а лишь головой, как манекен на шарнире. Его лицо было чистым холстом, на который кто-то дрожащей рукой нанёс бледные черты вежливости. Улыбка. Ровно настолько, насколько нужно. — Брофловски, — голос был плоским, без вибрации. Он произнёс фамилию как констатацию факта, а не как обращение. — По проекту, — Кайл, не теряя темпа, раскрыл папку. — Я пересчитал коэффициент трения для нашей модели, и если мы возьмём за основу не идеальные условия, а… — Извините, — Баттерс перебил его, и в этом не было грубости. Была механическая точность автомата, выполняющего приоритетную команду. — Мне необходимо проследовать домой. Отец ожидает к определённому времени. Все требуемые данные были мною представлены в соответствии с регламентом мистера Эдлера. Если потребуются дополнения, я изучу вопрос и предоставлю корректировки. Всего доброго. Он выдал это залпом, не моргнув, кивнул — чёткий, отрывистый кивок в такт своей речи — и развернулся. Его спина, идеально прямая, растворилась в толпе. Кайл остался с папкой, с чувством, будто он только что пытался заговорить с интерактивным стендом. Неловкость сменилась легким раздражением. «Что с ним не так?» Но мысль не задержалась. У него были настоящие проблемы. Он снова огляделся, ища кого-то нормального, с кем можно обсудить трение, чтобы не думать о том, как трётся его собственная дружба о каменную стену молчания Стэна. В метре от него, у своего проржавевшего шкафчика под лестницей, Кенни Маккормик с дьявольской скоростью перебрасывал учебники в рюкзак. Его взгляд, обычно направленный внутрь себя, на секунду зацепился за отступающую спину Баттерса, потом перескочил на озадаченное лицо Кайла. И в его усталых глазах на миг вспыхнула не мысль, а вспышка узнавания. Глубинного, животного. Он видел не странность. Он видел пустоту под давлением. Тот же гулкий вакуум за глазами матери, когда она смотрела на стену после очередного скандала. Та же механическая отстранённость, с которой он сам иногда мыл полы в закусочной, выключая мозг, чтобы не сойти с ума. В Баттерсе это было доведено до абсолюта — до полного стирания личности. Это было страшнее любой истерики. Это было тихое, аккуратное самоубийство души, совершаемое по расписанию. Но состраданию не было места в его расписании. Внутренние часы пробили: 18 минут до смены. Если опоздать, вычтут из чаевых. Мысль о Баттерсе, о его пустоте, испарилась, как пар от дыхания на холодном воздухе. Кенни дёрнул молнию рюкзака, взметнул его на плечо и ринулся к чёрному ходу, растворяясь в потоке, как тень. Забота о чужой сломанной душе была роскошью, которую он не мог себе позволить. У него была Карен. Счета. Работа. А в опустевшем кабинете химии, в лучах косого вечернего солнца, падавших сквозь пыльные шторы, сидел Эрик Картман. Ему некуда было спешить. Дом был не целью, а продолжением тюрьмы. Он наблюдал. Школьный двор за окном был для него живой диаграммой социальных связей, которые он тщательно изучал и находил ущербными. Вот кучка спортсменов — примитивный гормональный клуб. Вот пара влюблённых — биохимическая ошибка с просроченным сроком годности. Его взгляд, холодный и аналитичный, скользнул по фигурам в коридоре. Клайд, нервно озирающийся в поисках Бебе, — неудачник, цепляющийся за статус. Твик, почти бегущий с трясущимися руками, — перегруженная система на грани сбоя. И вот, на периферии зрения, мелькнула та самая, слишком правильная фигура. Баттерс. Эрик даже бровью не повёл. Баттерс перестал быть переменной. Он стал нулевой отметкой. Нейтральным фоном, человеческим эквивалентом цвета стен. Когда-то, давно, эту пустоту можно было использовать как чистый лист, вписывая в неё нужные роли: козла отпущения, верного слугу, объект для экспериментов. Но даже это наскучило. Баттерс не давал отдачи. Его паника была предсказуемой, его покорность — абсолютной и потому неинтересной. Он был белым шумом в и без того шумной вселенной. Эрик отфильтровывал его, как мозг отфильтровывает биение собственного сердца. Неинтересно. Не имеет значения. Так они и двигались, эти разрозненные планеты. Кайл — по орбите тревожного перфекционизма, пытаясь исправить рассчитанное, но не находя опоры в главном. Кенни — по низкой, выжигающей орбите ежедневного бега, где любая остановка грозила падением. Эрик — на далёкой, холодной орбите наблюдателя, презирающего слабость системы, частью которой был вынужден быть. И между ними, по самой тихой, самой незаметной траектории, скользил Баттерс. Его орбита была геостационарной — он всегда был на одном и том же месте, в одной и той же позе, выполняя одну и ту же программу. Его пустота была настолько полной, что её не замечали. Она была частью декораций. Ещё одной трещиной в штукатурке, ещё одним потухшим светильником в длинном ряду. Никто не спрашивал, отчего потух светильник и не опасна ли трещина для фундамента. Его просто обходили, не задевая. Его одиночество было не громким, как у Эрика, и не обременённым, как у Кенни. Оно было абсолютным и бесшумным. И эта тихая орбита, никем не контролируемая и никем не замеченная, медленно, неотвратимо вела к гравитационному коллапсу. Но в этот обычный вечер, в суматохе расходящейся школы, никто не смотрел на небо, чтобы заметить, как далёкая, никому не нужная звезда готовится погаснуть, не оставив после себя даже вспышки.