Сезон отчуждения

Сознание возвращалось к Стэну не вспышкой, а ползучей волной тошноты. Сначала — физическая реальность: ледяной пол под щекой, запах перегара, старого пива и чужого пота, давящая тяжесть в висках, будто череп набили мокрым песком. Он лежал в гостиной Толкина, завернувшись в колючий плед с оленями. Вокруг царил сюрреалистичный пейзаж после битвы: перевёрнутые стулья, горы блестящей от жира упаковки, лужицы непонятной жидкости, впитывающиеся в дорогой ковёр. И тишина. Глубокая, звенящая, будто весь шум мира был выкачан гигантским насосом, оставив после себя только гул в ушах и отдалённый, унизительный стук собственного сердца. Он попытался приподняться на локте — и мир накренился, поплыл. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, предупреждая о близком мятеже. Он застонал, уткнувшись лицом в ворс пледа, пытаясь отдышаться. И тогда, из-под пласта алкогольного забвения, как труп из-под тонкого льда, всплыло оно. Не картинка сначала. Ощущение. Губы. Не мягкие, не нежные. Жёсткие. Сухие. Давящие. Память тела, не затронутая разумом. Потом — запах. Не духов. Пыли, пота, дешёвого виски и чего-то глубоко личного, чужого — запах Кенни. Потом уже звук — собственное прерывистое дыхание, лязг бутылок на полке, хриплый шёпот: «Молчи. Ни слова.» Стэн резко сел, отшвырнув плед. Сердце колотилось где-то в горле, глотая воздух рывками. Он провёл ладонью по лицу, по губам, будто пытаясь стереть шрам. «Этого не было». Ложь. Спасительная, необходимая, гнилая ложь. Но его тело помнило. Нервы на губах помнили это грубое прикосновение. И стыд — острый, едкий, как кислота, — разлился по жилам, сжигая всё на своём пути. Он вспомнил Кайла. Его улыбку вчера, его руку на своём плече, его светлые, ясные глаза, полные абсолютной веры в их дружбу. В их нормальность. И на фоне этого чистого образа то, что он сделал (или допустил? или инициировал? он уже не мог вспомнить, и это было хуже всего) выглядело особенно грязным, чудовищным извращением. «Что со мной не так?» — мысль пронзила его, острая и безответная. Венди и её усталый, вопрошающий взгляд тут же всплыли в памяти. «Потому что я сломанный. Потому что я не могу быть нормальным ни с кем. Ни с девушкой. Ни с… ни с кем». Он встал, пошатнулся и, цепляясь за стены, поплёлся в сторону кухни, к воде. В полумраке его нога наткнулась на пустую бутылку, та с грохотом покатилась по полу. Звук был таким громким в тишине, что Стэн вздрогнул и замер, будто на месте преступления. Из соседней комнаты послышалось сонное ворчание — кто-то ещё остался ночевать. На кухне было немногим лучше. Он включил свет, и жёлтый свет люстры безжалостно высветил весь бардак: горы грязной посуды, опрокинутую пиццу на столе, сигаретные окурки в раковине. Он налил себе воды прямо из-под крана, пил большими, жадными глотками, пытаясь смыть со рта тот привкус — привкус паники, отчаяния и предательства. Вода не помогала. И тут его взгляд упал на телефон, лежавший на столе рядом с микроволновкой. Чёрный прямоугольник на грязной столешнице выглядел как обвинительный акт. В нём была связь с внешним миром. С Кайлом. С Венди. С домом. Со всем, от чего он сейчас бежал бы, если бы мог. Его рука потянулась к аппарату, потом замерла. Что я им скажу? Притворюсь, что всё в порядке? Смогу ли? А если Кайл что-то заподозрит по голосу? А если Венди… В этот момент телефон ожил. Он завибрировал, заплясал по столу, и его экран вспыхнул холодным синим светом. Не Кайл. Не Венди. «МАМА». Слово горело на экране, как сигнал тревоги. Облегчение? Нет. Новый слой тревоги. В семь утра в воскресенье? Она никогда не звонила так рано, если только… Стэн схватил телефон, почти выронил его, судорожно нажал на кнопку ответа. — Алло? — его голос прозвучал хриплым, чужим, полным предчувствия беды. — Стэнли? Стэнли, это ты? — Голос Шэрон Марш был не просто встревоженным. Он был искажённым. В нём не было её обычной, усталой покорности. Это был голос человека, у которого вырвали опору из-под ног. — Ты… ты где? — У Толкина, мам. Что случилось? Ты плачешь? — Она… она не вернулась, — Шэрон выдавила из себя, и в трубке послышались короткие, заглушённые рыдания. — Шелли. Всю ночь. Я… я думала, может, у подруги… но… — Мам, дыши. Медленно. Что «но»? — Я заглянула к ней в комнату утром. Её… её рюкзака нет. Того большого, синего. И ящик… ящик в комоде пустой. Она взяла вещи, Стэнли. Она взяла вещи. И… — голос Шэрон сорвался в настоящую истерику, — и папина бутылка виски из бара! Она её взяла! И деньги из моей сумочки, я только сейчас проверила… Она украла и ушла! Каждое слово вонзалось в сознание Стэна, как гвоздь. Рюкзак. Вещи. Виски. Деньги. Это не была спонтанная ночёвка у подруги. Это был план. Продуманный, холодный, подлый. — Может, она… — начал было Стэн, но мать перебила его, и её следующий удар был точным и смертельным. — И машина, Стэнли! Та старая «Хонда» Маккормиков! Кевин, тот старший… его тоже нет! Родители Кенни, те… те арестованные, их соседка сказала, что их Кевин был с Шелли! Их видели вместе! Вчера вечером! Уезжали на той машине! Мир, который уже трещал по швам от стыда и похмелья, разлетелся вдребезги. Шелли. Кевин. Вместе. Уехали. Информация врезалась в мозг, и на секунду Стэн онемел. Он слышал, как мать рыдает в трубку, бормочет что-то про «позор», про «что скажут люди», про «как я переживу это», но её голос превратился в далёкий, бессмысленный шум. Потом, поверх этого шума, поднялась волна. Не горя, не тревоги. Ярости. Горячей, слепой, всесжигающей ярости. Она смыла и похмелье, и стыд, и тошноту. Оставила только чистое, белое пламя гнева. Пока он тут… пока он тут позорился в пьяном угаре, целовался бог знает с кем, его сестра… его сестра предала их всех. Украла. Сбежала. С этим… этим грязным, никчёмным сыном алкоголиков, который бросил своего брата! Два предательства наложились друг на друга в его сознании, создав чудовищный, невыносимый диссонанс. Его собственное, тёмное, постыдное — и её, громкое, наглое, бросающее вызов всей семье. И в этом хаосе ярость нашла себе простую, чёткую цель. Не себя. Не ту тайну в подсобке. Её. И его. — Стэнли? Ты меня слышишь? — всхлипывала в трубку Шэрон. — Отец… он… он ничего не говорит. Просто сидит и смотрит в стену. Я не знаю, что делать… Полицию? Может, полицию? — Нет, — голос Стэна прозвучал неожиданно ровно, холодно. Металлически. — Не надо полицию. Я сейчас приеду. — Приезжай, пожалуйста. Мне страшно. Он бросил трубку на стол, не дослушав. Его руки больше не дрожали. Тело было напряжённым, собранным, как пружина. Он оглядел кухню — этот памятник вчерашнему безумию — и почувствовал к ней острую, физическую ненависть. К этому месту. К этому дню. К самому себе за ту слабость, что случилась здесь же, несколькими часами ранее. Он вышел из кухни, прошёл через гостиную, где на полу уже начинал шевелиться кто-то другой, не глядя на спящих. Нашёл свою куртку, смятую, пропахшую дымом, натянул её. Его движения были резкими, механическими. В голове стучал один и тот же ритм, отбивая новый марш: «Шелли. Кевин. Предатели. Найти. Заставить ответить». Он вышел на улицу. Утренний воздух был лезвием, но он его не чувствовал. Он шёл быстрым, жёстким шагом по пустынному тротуару, и его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Стыд? Он был припорошен пеплом ярости. Смущение перед Кайлом? Отложено. Всё отложено. Осталось только это — предательство семьи. И чувство, что пока он барахтался в своей личной трясине стыда и сомнений, мир вокруг него совершил настоящую, крупную измену. И это давало странное, извращённое право. Право на гнев. Право не думать о том, что было в подсобке. Право быть жертвой, а не палачом. Право искать виноватых вовне, чтобы не смотреть внутрь. Он не позвонил Кайлу. Не написал Венди. Он шёл домой, в тот дом, который теперь стал ещё на одного человека беднее и на одну тайну богаче. И нёс в себе не горе, а обломки. Обломки доверия, обломки семьи, обломки собственного «я», раздробленного между вчерашним позором и сегодняшним предательством. И из всех этих осколков самым острым, самым жгучим был один — осознание, что его сестра сбежала от этого ада. А он остался. С отцом-тираном, с плачущей матерью, со своим грязным секретом и с яростью, которой теперь некуда было деться, кроме как вовнутрь.