Сезон отчуждения

Весть о побеге расползалась по Саут-Парку не через слова, а через взгляды. Шепотки за спиной, быстрое отведение глаз при встрече, тихие разговоры, обрывающиеся на полуслове, когда появлялся он. К полудню Кайл Брофловски знал уже всё. И его первым, единственным, физическим порывом было найти Стэна. Не чтобы что-то решить. Не чтобы проанализировать. Чтобы быть рядом. Чтобы его присутствие, сама плотность воздуха между ними, стали живым доказательством: «Ты не один. Мы справимся. Нас двое». Это было глубинное, нерациональное убеждение, фундамент всей его вселенной. Если Стэн падал, он, Кайл, был той землёй, о которую можно было опереться. И наоборот. Так было всегда. Он обыскал все их обычные места. Нашёл его на скамейке у пруда — том самом, где они когда-то, в тринадцать лет, поклялись никогда не врать друг другу. Сейчас скамейка была просто куском промёрзшего дерева. Стэн сидел на ней, сгорбившись, не как человек, а как сброшенная с плеч ноша. Он не плакал. Он был окаменевшим. В руке — смятая банка диетической колы, его вечный, нервный аксессуар. Сердце Кайла сжалось знакомой, острой болью — болью сопереживания, которая для него была всегда сильнее собственной. Он медленно подошёл и сел на другом конце скамейки, оставляя ему пространство, но ясно давая понять: «Я здесь. Всё, что нужно — скажи». — Стэн, — произнёс он тихо, почти неслышно, чтобы не спугнуть ту хрупкую тишину, в которой, казалось, висел его друг. Тот не ответил. Не пошевелился. — Я… я не знаю, что сказать, — признался Кайл честно. Логика, его главное оружие, здесь была бесполезна. — Это чудовищно. Я так тебе сочувствую. Стэн наконец пошевелился. Повернул голову. Его глаза были красными не от слёз, а от бессонницы и какой-то внутренней, сухой жары. В них не было боли, которую ожидал увидеть Кайл. Там была натянутая струна ярости, готовая взвизгнуть от любого прикосновения. — Сочувствуешь, — повторил Стэн, и его голос звучал хрипло, как будто его горло было исцарапано изнутри. — Отлично. Добавь это в свою коллекцию правильных реакций. Укол был неожиданным и несправедливым. Кайл моргнул, сбитый с толку. — Стэн, я просто… — Я знаю, что ты «просто»! — Стэн резко встал, отшвырнув банку. Она с глухим лязгом покатилась по льду. — Ты просто хочешь помочь. Ты просто хочешь быть хорошим другом. Ты просто видишь ситуацию объективно. Как всегда. В его словах звучала не просто злость. Звучало разочарование. Как будто Кайл, своим появлением, своим сочувствием, нарушил какие-то негласные правила новой, страшной игры, в которую Стэн был втянут. — А как ещё, Стэн? — Кайл тоже поднялся, его собственный голос стал твёрже. Не в конфронтации, а в растерянности. Он пытался нащупать дно, найти причину этой вспышки. — Что мне делать? Игнорировать? Делать вид, что ничего не случилось? — Может, и так! — выкрикнул Стэн, и это прозвучало дико. — Может, мне не нужно, чтобы кто-то тыкал в это лицом! Чтобы кто-то напоминал, каким я теперь идиотом выгляжу в глазах всего города! Моя сестра сбежала с каким-то… с каким-то отбросом из семьи отбросов! И все теперь будут смотреть на меня с мыслью: «Ага, и в его семье не всё в порядке. Яблочко от яблоньки». — Никто так не думает! — возразил Кайл, его принципиальность вспыхнула, столкнувшись с такой кривой логикой. — И называть целую семью отбросами… это низко, Стэн. Ты же знаешь Кенни. Он работает, он держится из последних сил за свою сестру после того, как все его бросили. Он не виноват в поступке брата! Имя «Кенни» подействовало, как спичка, брошенная в бензин. Стэн вздрогнул всем телом, и его лицо исказила гримаса такого чистого, незамутнённого отвращения, что Кайл отступил на шаг. — О, Боже, конечно! — зашипел Стэн, подступая ближе. — Кенни! Вечная жертва! Всеобщий любимец страдания! А знаешь, что этот «несчастный» мне сегодня сказал? Что его брат его «украл»! Представляешь? Его брат свалил, и он ноет, будто это можно сравнивать с тем, что у меня… что они у меня украли! В этом взрыве было что-то сломанное, искажённое. Кайл уловил это. Стэн не просто злился на Кевина. Его ярость была направлена персонально на Кенни. И она была слишком острой, слишком личной, чтобы быть просто переносом вины. Как будто между ними произошло что-то ещё. Что-то, о чём Кайл не знал. — Почему ты так зол именно на него? — спросил Кайл, его аналитический ум лихорадочно работал, пытаясь сложить пазл. — Он тут ни при чём. Он в такой же яме, просто глубже. — Он не в яме! — голос Стэна сорвался на крик. — Он… он покрывает их! Он такой же, как они! Или он просто пустое место, которому наплевать! Ему всё равно! Ему на всех наплевать! Это уже была паранойя. Бессвязная, иррациональная. Кайл смотрел на друга и видел не того принципиального, хоть и вспыльчивого парня, которого знал. Он видел раненого зверя, который бьётся в клетке и кусает протянутую руку. И это зрелище вызывало в Кайле не злость, а леденящий страх. Страх, что он теряет его. Что что-то внутри Стэна сломалось так, что починить это логикой и дружбой уже не получится. Но сдаваться было не в его правилах. Он вдохнул полной грудью, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло. — Стэн, слушай. Ты в шоке. Ты имеешь право злиться. Но направлять эту злость на Кенни — несправедливо. И… и неправильно. Это не тот человек, которым ты являешься. Ты лучше этого. Он сказал это с глубочайшей верой. Верил в это. Верил в ту лучшую версию Стэна, которую знал и которую сейчас так отчаянно хотел вернуть. В его голосе прозвучала не просто правоту друга — прозвучала мольба. «Вернись. Будь тем, кого я знаю. Тем, кого я…» И тут случилось непоправимое. Стэн посмотрел на него. Не сквозь него, а прямо в него. И в этом взгляде не было ни признания, ни раскаяния. Было холодное, ясное озарение, от которого кровь стыла в жилах. — Ага, — прошептал Стэн, и его губы растянулись в уродливой, безрадостной усмешке. — Понял. Всё понял. Ты не на моей стороне. Ты на стороне «справедливости». На стороне «правильного». Как всегда. И если «правильный» в этой истории — это жалкий, несчастный Кенни Маккормик, значит, ты будешь защищать его. Даже от меня. «Нет!» — хотелось закричать Кайлу. «Я на твоей стороне всегда! Просто твоя сторона сейчас — это бездна, и я пытаюсь не дать тебе в неё прыгнуть!» Но слова застряли в горле. — Я пытаюсь защитить тебя, Стэн, — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, детская обида. — От твоей же злости! От того, чтобы ты стал тем, кого потом будет ненавидеть! — Не надо меня защищать! — крикнул Стэн, и в его крике слышалось отчаяние, граничащее с истерикой. — Мне не нужна твоя защита! Мне нужен… — он запнулся, замер, будто сам испугался того, что собирался сказать. Потом его взгляд, полный муки и гнева, упал на Кайла, и в нём промелькнуло что-то окончательное. — Мне нужно, чтобы ты просто… оставил меня в покое. Со всем этим. С моей «несправедливой» злостью. С моей «неправильной» болью. Иди к своим принципам. И к своему новому лучшему другу. Вы друг друга стоите. Он развернулся и пошёл прочь. Не побежал. Пошёл тяжёлой, неровной походкой человека, который несёт на себе неподъёмный груз и отказывается от помощи, потому что любое прикосновение к этому грузу сейчас причиняет невыносимую боль. Кайл остался стоять на промёрзшей земле. Он смотрел всему удаляющейся спине, и внутри у него всё замерло. Не из-за обиды на жестокие слова. Из-за страшного понимания. Он предлагал логику — Стэну нужна была слепая лояльность. Он предлагал справедливость — Стэн воспринял это как предательство. Он предлагал себя — свою поддержку, своё присутствие, всю свою выверенную, построенную вокруг их дружбы вселенную — и оказалось, что это сейчас не то. И что «то» было чем-то тёмным, иррациональным и абсолютно чуждым Кайлу. Худшее было не в том, что они поссорились. Худшее было в том, что Кайл не понял, почему. Что-то сломалось в Стэне, и Кайл, с его острым умом и безграничной преданностью, не видел этой поломки. Он стоял перед слепым пятном в самом центре самого важного человека в его жизни. И от этого чувствовал себя абсолютно беспомощным, одиноким и преданным самым страшным образом — правдой, которую он не мог ни постичь, ни исправить.