Сезон отчуждения

Кайл нашёл его не там, где ожидал. Не в их обычных местах. Он был на старом карьере — в том месте, где они лет в четырнадцать, украдкой распив первую банку пива, поклялись никогда не врать друг другу о важном. Теперь карьер был чёрной дырой, засыпанной грязным снегом, а клятвы — разбитым стеклом под ногами. Стэн сидел на самом краю, там, где каменистый откос обрывался в темноту. Он не двигался. Но Кайл, чьё внутреннее устройство было настроено на частоты Стэна, как спутник на маяк, чувствовал гул. Тихий, низкочастотный гул надвигающегося обвала. Он видел, как Стэн в школе смотрел сквозь людей, как отшвыривал предложенную помощь, как его злость становилась немотивированной, дикой, направленной во все стороны и никуда. И в Кайле созрело решение, безумное и единственно возможное. Если всё рушится, нужно предложить самую прочную основу. Если ложь и полуправда губят их, нужно выложить всю правду. Его правду. Ту, что он носил в себе годами, лелеял, боялся, но которая была для него такой же неопровержимой, как закон тяготения. Может быть, в этом хаосе только она и останется камнем, за который можно ухватиться. Он подошёл и сел рядом, не ближе, чем на полтора метра. Воздух между ними был ледяным и хрупким. — Я знаю, что ты сейчас ненавидишь весь мир, — начал Кайл тихо, глядя на ту же темноту. Голос его был ровным, но под этим спокойствием билась паника. — И, наверное, меня в первую очередь. Но я должен это сказать. Потому что дальше уже некуда падать. Стэн не шелохнулся. Но Кайл почувствовал, как каменная статуя рядом с ним стала ещё тверже. — Все эти дни, когда ты отталкиваешь меня… мне не просто больно. Мне страшно. Не за себя. За тебя. Потому что я вижу, как ты исчезаешь. И я ничего не могу сделать, потому что любая моя попытка помочь выглядит как жалость. А это — не жалость. — Кайл сделал паузу, собираясь с силами для прыжка в бездну. — Это… я. Весь я. Ты для меня не просто лучший друг, Стэн. Ты — причина. Причина, по которой всё остальное имеет смысл. По которой я встаю утром. Я люблю тебя. Не так, как любят друга. Так, как… как любят. Всей своей уставшей, занудной, слишком принципиальной душой. И мне всё равно, что ты об этом думаешь сейчас. Это факт. Как то, что земля круглая. И если в этом мире что-то и осталось настоящего, так это оно. Он выпалил это. Без поэзии. Без подготовки. Голые, неуклюжие факты его вселенной. И замолчал, сердце колотилось так, что, казалось, рванёт грудную клетку. Стэн медленно, очень медленно повернул голову. Лицо его в отсветах далёких огней было не человеческим. Это была маска, под которой клокотала лава. — Что? — одно слово, выдавленное сквозь зубы. В нём не было вопроса. Было предупреждение. — Я влюблён в тебя, — повторил Кайл, уже не отводя глаз. Он смотрел прямо в эту маску, пытаясь найти за ней того Стэна, которого знал. — И я устал это скрывать. Особенно сейчас. Может быть, это хоть что-то. Что-то, во что можно поверить. Наступила тишина, которую разрезал только свист ветра над карьером. Потом Стэн начал смеяться. Это был не смех. Это был хрип, сухой, надрывный, как кашель туберкулёзника. В нём не было ни капли веселья. Только бездна горькой, циничной иронии. — Любишь, — проскрежетал он. — Боже. Боже всемогущий. Ну конечно. Конечно. Он поднялся. Не рывком. Медленно, как поднимается что-то тяжёлое и опасное. И когда он обернулся к Кайлу, в его глазах не было ничего человеческого. Только отражение того самого чёрного карьера — пустота и холод. — Ты… ты знаешь, что у меня до сих пор в телефоне стоят её фото? — его голос стал тихим, скользким, ядовитым. — Венди. Она мне вчера писала. Спрашивала, как я. Говорила, что скучает. Что мы, может, зря… — он махнул рукой, — всё это. Что нам нужно время, но… но она всё ещё чувствует. И я… я до сих пор думаю о ней как о своей девушке. Своей. Понимаешь? А ты… — он сделал шаг вперёд, и Кайл почувствовал, как по спине пробегает ледяная мурашка, — ты приходишь и вываливаешь на меня эту… эту психическую рвоту. Слово «рвота» прозвучало с таким физиологическим отвращением, что Кайла передёрнуло. — Это не рвота, Стэн! Это правда! — Какая ещё правда?! — голос Стэна взорвался, сорвавшись на визгливый, истеричный крик. Вся его подавленная паника, весь стыд за ту подсобку, вся ненависть к себе, которую он проецировал на Кенни, вся ярость на предательство Шелли и безумие отца — всё это нахлынуло и нашло идеальный выход. В Кайле. В его чувствах. В этом «извращении», которое было таким чистым и таким пугающим, потому что оно било точно в самое больное, в самый потаённый страх Стэна: а что, если я и правда не такой, как все? — Ты смотришь на меня и что видишь? Сломанную куклу, которую можно починить своей… своей больной любовью? Ты думаешь, я такой же, как ты? Что я… что мне нужны твои чувства? — Он задохнулся, глаза его бешено блестели. — Ты делаешь из меня карикатуру! Как будто всё, что происходит — пьяный отец, сбежавшая сестра, весь этот ад — это потому что я… я какой-то скрытый пидор, который просто ждал, когда умный еврейский мальчик придёт и откроет ему глаза! Он выкрикнул это. Громко, чётко, с дикой, неприкрытой жестокостью. Слова Стэна повисли в морозном воздухе, как выстрел. Кайл отшатнулся, будто от удара. Его лицо стало пепельным. Он не узнавал человека перед собой. Это была не вспышка гнева. Это была сущность, вывернутая наизнанку — тёмная, испуганная, полная ненависти к тому, что она не могла принять в себе. — Я предлагал тебе только себя! — крикнул Кайл в ответ, и его голос впервые зазвучал не как убеждение, а как отчаянный, детский вопль. — Только правду! А ты… ты её просто обосрал! Ты обосрал всё, что между нами было! — Ничего между нами не было! — заорал Стэн в ответ, слюнявя от ярости. — Была дружба! А ты её испоганил! Своими больными, грязными фантазиями! И знаешь что самое смешное? Что Венди, со всеми её истериками, со всеми её «нам нужно поговорить» — она в тысячу раз нормальнее и чище, чем эта мерзость, которую ты мне тут подсовываешь! Она — девушка! Настоящая! А ты… ты просто ошибка. Ошибка природы, которая вздумала, что я такой же. Это был смертельный удар. Рассчитанный, точный, направленный в самое ядро личности Кайла — в его принципы, в его самоощущение, в его честность, которую он только что выложил на алтарь. «Ошибка природы». Гомофобия, вывернутая в самую чёрную, самую примитивную свою форму. Кайл замолк. Вся борьба, всё пламя внутри него погасло разом. Остался только холод. Абсолютный, космический холод предательства. Он смотрел на Стэна, на этого незнакомца с перекошенным от злобы лицом, и не видел в нём ни капли того парня, которого любил. Тот парень умер. Или, может быть, никогда и не существовал. Стэн, видя, что сопротивление сломлено, тоже затих. Его дыхание выравнивалось. Ярость отступала, оставляя после себя пустоту и странное, леденящее удовлетворение. Он нашёл виноватого. Того, на кого можно свалить весь свой стыд, весь свой страх, всю свою ненависть к миру и к себе. Он очистился, извергнув из себя всю грязь в лицо тому, кто посмел предложить ему что-то чистое. — Всё, — тихо сказал Стэн, его голос стал ровным, металлическим, мёртвым. — Кончилось. Навсегда. И если у тебя есть хоть капля самоуважения, ты больше никогда ко мне не подойдёшь. Потому что с этого момента ты для меня — воздух. Тот, которого не существует. Как и всё это твоё… чувство. Он развернулся и пошёл прочь. Твёрдыми, уверенными шагами. Не оглядываясь. Кайл остался сидеть на краю обрыва. Он не двигался. Дрожь, что трясла его, прекратилась. Внутри была тишина. Тишина вымершего города. Он больше не чувствовал боли. Не чувствовал холода. Он чувствовал ничего. Его вера, его любовь, его убеждённость в силе правды — всё это было разбито в мелкий прах и развеяно тем же ветром, что гудел над карьером. Он сидел и смотрел в темноту, в которую ушёл человек, бывший центром его вселенной, и понимал, что только что стал свидетелем не ссоры. Убийства. Убийства всего, что он считал святым. И палачом был тот, кого он любил больше жизни.