Сезон отчуждения

Идея о группе пришла к Стэну не как озарение, а как последнее средство самообороны. После взрыва с Кайлом и ледяного молчания, что воцарилось внутри него, его собственные мысли стали невыносимы. Они гудели в тишине его комнаты, втискивались в паузы между словами отца, звенели в ушах, когда Венди смотрела на него с этой своей усталой, безнадёжной заботой. Ему нужен был физический эквивалент внутреннего крика. Что-то, во что можно было вложить всю свою ярость, стыд и отчаяние, и получить взамен не ответ, а глухой, оглушительный отбойный удар. Музыка была не творчеством, а баррикадой. А баррикаду не строят в одиночку. Толкин был выбран не за талант, а за нейтралитет и предсказуемость. В хаосе, который стал жизнью Стэна, Толкин был человеческим эквивалентом швейцарских часов — тихим, точным, не задающим лишних вопросов. Стэн подкараулил его на пустой парковке после школы. Толкин, выгружая из багажника футляр с гитарой, вздрогнул, увидев его. Стэн выглядел не просто плохо — он выглядел опасно. Глаза впалые, движения резкие, будто его кожей что-то колет изнутри. — Надо поговорить, — начал Стэн, и его голос прозвучал хрипло, непривычно. — Говори, — осторожно ответил Толкин, отставляя футляр. — Группа, — выпалил Стэн одним словом, как будто это был диагноз. — Собираем группу. Чтобы было громко. Чтобы можно было орать, и чтобы это было легально. Толкин молча смотрел на него. Он видел всех этих раненых зверей, носящихся по коридорам школы: Кайла, ставшего тенью, Кенни, сжавшегося в комок ответственности, самого Стэна, разрывавшегося на части. И он чувствовал то же самое, что и они, только приглушённое, спрятанное под слоем хороших манер и приличных оценок — глухую, беспредметную тревогу. Мысль врезаться в эту тревогу с гитарой в руках была одновременно пугающей и дьявольски притягательной. — Что будем играть? — спросил он, уже соглашаясь. — То, что получится, — отрезал Стэн. — Главное — без этой попсовой херни. Чтобы било по башке. Чтобы внутри всё… переставало шевелиться. Толкин кивнул. Это был ясный бриф. Он был неплохим технарем, и ему было интересно, какой звук родится из этой смеси ярости и отчаяния. Это был инженерный проект на грани распада. — Ладно. Я — клавиши, ритм-гитара. Нужны бас, ударные, ещё гитара и вокал. — Вокал буду я, — тут же заявил Стэн. Остальное — найдём. Венди стала его следующим шагом не из-за желания её голоса, а из-за невозможности её игнорировать. Она была частью ландшафта его падения, его тихим, неизменным свидетелем. Их отношения теперь были похожи на комнату после землетрясения: всё стояло не на своих местах, зеркала треснуты, но оба слишком устали, чтобы разбирать завалы. Они просто жили среди них, стараясь не порезаться. Когда Стэн, глядя куда-то мимо её плеча, пробормотал о группе, она не обрадовалась. Она взвесила. С одной стороны — это очередная его попытка сбежать в шум. С другой — это хоть какое-то направление для этой разрушительной энергии, которое не было направлено прямо на неё. И, возможно, это был шанс. Не вернуть его, а быть рядом в новой роли — не жертвы и не сиделки, а соучастницы хоть чего-то. — Я спою, — сказала она просто. В её голосе не было энтузиазма, только та же усталая решимость, с которой она каждое утро будила его в школу. — Но я не буду орать бессмысленные слова. — Ори что хочешь, — пожал плечами Стэн. Ему было всё равно. Ему нужен был её голос как ещё один слой звука, как часть стены. Бебе вписалась сама, уловив запах драмы. Услышав обрывки разговора в раздевалке, она подлетела к Толкину с сияющими глазами. — Группа? Это гениально! Я возьму свой синтезатор для семплов. Я могу делать звуки дождя, сирен, разбитого стекла… Это же будет так атмосферно! — Для неё это была не группа, а живая инсталляция, идеальный фон для её нарциссизма и скуки. Она видела в Стэне не друга, а идеального frontman’а для мрачного, бунтарского имиджа. Клайд, конечно, прицепился следом. Услышав «ударные», он, не раздумывая, объявил, что у него «врождённое чувство ритма». На самом деле, он видел в этом единственный шанс быть в центре чего-то крутого рядом с Бебе и, в каком-то извращённом смысле, доказать всем (особенно самому себе), что он не просто тень. Стэн, оценив его настойчивость и поняв, что барабаны — это самый громкий и примитивный инструмент, идеально подходящий для его целей, буркнул: «Только не косячь». Клайд воспринял это как полное принятие. Джимми Вальмер, тихого и техничного гитариста на год старше, нашёл Толкин. Он согласился после пяти минут разговора, потому что уважал Толкина и ему было интересно с музыкальной точки зрения. Он не знал о подводных течениях, не видел дыры в душе Стэна. Для него это был просто ещё один музыкальный проект, возможно, сырой, но потенциально интересный. Первая репетиция в гараже Толкина была похожа не на джем, а на групповой нервный срыв. Стэн, даже не обсудив тональность или ритм, выхватил микрофон (старая автомобильная кассета, примотанная изолентой к держателю от швабры) и издал звук, средний между рыком и стоном. Джимми, растерявшись на секунду, инстинктивно подхватил мощным, диссонирующим аккордом. Толкин врубил на своём синтезаторе низкочастотный гул, похожий на взлёт реактивного самолёта. Клайд обрушил на ударную установку какофонию ударов, стараясь просто быть громче всех. Бебе вбрасывала случайные семплы — треск, скрежет, обрывки радиопереговоров. Венди, сжав микрофон в белых пальцах, попыталась вплести чистую, высокую ноту, но её голос был мгновенно поглощён и искажён этой чудовищной звуковой массой. Они не играли песню. Они возводили стену. Грубую, кривую, собранную на живую нитку из злости, фрустрации, тщеславия и отчаяния. Стэн не пел — он извергал. Обрывки фраз, лишённые смысла, но полные эмоционального заряда: «ДОМОЙ НЕ ВЕРНУТЬСЯ!», «ЗАЧЕМ?», «ВСЁ ЛОМАЙ!». Он бил кулаком по гипсокартонной стене гаража, пинал стул, его лицо было искажено не артистическим надрывом, а настоящей, неприкрытой агонией. Конечно. Вот этот же фрагмент, переписанный как единый, связный текст. --- Их реакция была разной, как если бы один и тот же ураган застал в поле людей с разным снаряжением. Джимми сначала напрягся, его пальцы замерли на ладах. Это не музыка, это вандализм, — пронеслось в его голове. Но потом, сквозь отвращение, пробился профессиональный интерес. В этом хаосе была сырая, дикая энергия, которую, теоретически, можно было обуздать, направить в конструктивное русло. И он, почти против своей воли, стал играть сложнее, агрессивнее, вступая в странный, дисгармоничный диалог с криком Стэна, пытаясь хоть как-то оседлать эту бушующую стихию. Толкин же, напротив, отключил мозг и включил руки, погрузившись в чисто техническую задачу. Он стал машинально строить звуковой ландшафт — накладывать даб-степы, закольцовывать мрачные басовые петли, создавая плотную, давящую атмосферу заброшенного завода или падающего самолета. Для него это была сложная, почти математическая проблема саунд-дизайна, и она целиком поглощала его, отвлекая от тревожащей тишины его собственной упорядоченной жизни. Клайд, красный от усилия и восторга, просто лупил по барабанам что есть мочи. Каждый удар по пластику был для него не частью ритма, а актом самоутверждения, выбивающим из памяти все прошлые унижения. Он был громким, он был нужен, он, наконец-то, был частью чего-то большего, а не просто прилипшей тенью. Бебе визжала от восторга, забыв о всякой театральности. Эта нефильтрованная, опасная энергия была для нее лучше любого наркотика. Она ловила на себе воображаемые взгляды несуществующей пока публики и, с сияющими глазами, добавляла в общую кашу еще более резкие, неожиданные семплы — скрежет металла, искаженные голоса, — подливая масла в огонь и чувствуя себя режиссером этого апокалипсиса. А Венди… Венди перестала бороться. Она перестала пытаться быть мелодичной, правильной, той прежней девочкой с чистым голосом. Сжав микрофон так, что костяшки пальцев побелели, она просто отпустила голос. Он стал ниже, хриплее, в нём появились надрывы и шероховатости, которых раньше не было и быть не могло. Она не пела со Стэном — она отражала его крик, как эхо в глубоком ущелье, вторила ему на своем, женском register боли. И в этом странном, жутком дуэте было что-то настолько откровенное и болезненное, что у неё на глаза навернулись горячие, неожиданные слезы, которые тут же высохли на щеках от жара напряжения и раскаленного воздуха гаража. Когда они остановились, не по команде, а потому что у всех перехватило дыхание, в гараже повисла оглушённая, звенящая тишина. Воздух был густым от пота и адреналина. Стэн стоял, опершись о стену, его грудь ходуном ходила. Но в его голове… была тишина. Не мирная, а пустая, выжженная. И это было лучше, чем тот вечный, мучительный гул. — Вот, — прохрипел он, вытирая рот рукавом. — Вот так. Никакой попсы. Никаких красивостей. Только это. Никто не спорил. Даже Джимми, который внутренне содрогался от отсутствия структуры, молчал. Потому что все они, каждый по-своему, почувствовали очищающую силу этого хаоса. Это был коллективный выброс яда. Название «Marshmallows» придумала Бебе через неделю, с издевательской улыбкой: «Ну знаете, такие мягкие, сладкие, безобидные снаружи…» Все восприняли это как мрачную шутку, которая идеально ложилась на их суть. С этого дня гараж Толкина стал их бункером. Стэн был не лидером, а детонатором. Он запускал процесс, а остальные, каждый со своими мотивами, подхватывали и раздували взрыв. Для Стэна это была анестезия. Для остальных — бунт, самовыражение, игра, побег. Они не были друзьями. Они были сообщниками по звуковому беспределу. И Джимми Вальмер, всё чаще ловя на себе взгляд Стэна — пустой и в то же время полный чего-то тёмного, — начал сомневаться. Он был здесь ради музыки. Но музыка ли это была? Или просто громкая агония, в которую он, сам того не желая, влился? Но пока он молчал. Играл. И слушал, как звуковая стена, которую они вместе возводят, становится всё выше и неприступнее, отгораживая их не только от мира, но и понемногу — друг от друга.