Инерция поломки. Том 2.

— Г-сподь слишком милосерден ко мне, — прошептал Габриэль. Слова сорвались с его губ едва слышно, словно выдох, но в замершем воздухе комнаты они прозвучали как гром. Клэр, собиравшая осколки, давая Габирэлю время, чтобы наконец отреагировать на ее "Идем", замерла и медленно вскинула бровь. Она посмотрела на него так, словно он только что заговорил на мертвом языке. — Ты верующий? — в её голосе смешались скепсис и искреннее изумление. Габриэль не ответил сразу. Он продолжал смотреть на каплю своей крови, размазанную по острому краю зеркала. — После всего, что довелось пережить... приходится, — ответил он, и в этом признании не было ни пафоса, ни фанатизма. Только усталость человека, который видел устройство мира и понял, что такая сложность не может быть случайной. — Когда ты годами живешь внутри собственной головы, в пространстве, где нет времени, ты начинаешь понимать: то, что я всё еще здесь, что я не стерт, не развоплощен — это не моя заслуга. И даже не заслуга Мэтта Паркмана. Это чье-то пугающее милосердие. Клэр молчала. Для неё, выросшей в мире биологии и заговоров, «милосердие» всегда было дефицитным товаром. — Милосердие? — переспросила она. — Ты считаешь этот дом, эту боль и эту память милосердием? — Да, — Габриэль наконец отвел взгляд от зеркала и посмотрел на неё. — Потому что Г-сподь мог бы оставить меня Сайларом. Он мог бы позволить мне умереть в моем безумии, веря, что я — бог. Но Он заставил меня проснуться. Он дал мне Питера, который не отвернулся. И Он дал мне тебя, которая не дает мне забыть, кто я такой. Это... — он замялся, — это болезненный дар. Но это дар. Клэр почувствовала, как по спине пробежал холодок. Религиозность Сайлара казалась ей последней деталью пазла, которую она никогда не учитывала. Это объясняло его одержимость часами, порядком, структурой — он всегда искал Творца в механизмах, потому что боялся увидеть Его в зеркале. — Значит, твое искупление — это не просто долг перед нами, — произнесла она. — Ты пытаешься договориться с Ним. — Я пытаюсь не подвести Его снова, — поправил Габриэль. — Пойдем. Нельзя заставлять её ждать. Он вышел в гостиную первым. Питер стоял у камина, его рука всё еще покоилась на плече Эммы, словно защитный барьер. Эмма выглядела растерянной, её глаза блестели от невыплаканных слез, но когда Габриэль вошел, она не отшатнулась. Габриэль остановился в двух шагах от неё. Он больше не прятал глаза и не пытался казаться кем-то другим. В его позе была странная, почти монашеская покорность. Он медленно поднял руки и заговорил на языке жестов. Его движения были не такими плавными, как у Эммы, но в них была пугающая честность. «Я... не тот человек, которого ты помнишь», — перевел Питер вслух, и его голос дрогнул. — «Я совершил много зла. Больше, чем ты можешь представить». Эмма внимательно смотрела на его руки. Она покачала головой и быстро ответила жестами. — Она говорит, что знает, — тихо сказал Питер. — Она говорит: «Я видела твою тьму в парке. Но я видела и то, как ты её победил. Ты выбрал спасти меня, когда мог выбрать силу. Этот выбор — и есть ты». Габриэль замер. Он посмотрел на Питера, затем на Клэр, застывшую в дверном проеме. Он почувствовал, как стены этого дома, которые пять лет были для него тюрьмой, внезапно стали чем-то другим. Обителью. Местом, где грех не исчезает, но где ему позволяют не быть концом пути. Он подошел к Эмме и, склонив голову, коснулся её ладони своей — в этот раз осознанно, принимая её благодарность. — Спасибо, — прошептал он вслух, глядя ей прямо в глаза. Эмма улыбнулась, и в этот момент свет в комнате перестал мигать. Питер посмотрел на свои часы. Они шли секунда в секунду. Искупление не наступило — до него было еще бесконечно далеко. Но в ту ночь в Вермонте Габриэль Грей впервые перестал быть беглецом. Он стал тем, кем Анжела Петрелли никогда не смела его представить: человеком, который нашел в себе силы принять любовь, которой он не заслужил.