Я принесу тебе мороженое

      Юна услышала её раньше, чем увидела.       Новый учебный год только начинался, коридоры старшей школы грохотали голосами, хлопаньем дверей и шелестом сменки по линолеуму. Где-то на третьем этаже, между кабинетом физики и химии, группа десятиклассников шумно обсуждала расписание. Юна стояла у окна, разглядывая школьный двор, и пыталась не думать о том, что она опять в новом классе, опять «та новая девочка», о которой шепчутся, глядя исподтишка.       И вдруг — нота. Одна. Чистая, как капля воды, упавшая в тишину.       Юна дернулась. Никакие звонки в это время не должны были звучать, а тем более — пианино. Она оглянулась. Кто-то распахнул дверь в конец коридора, туда, где обычно никому нет дела — в старый актовый зал, который почти не использовали.       И оттуда лились звуки.       Мелодия была незнакомой, но в ней было что-то до боли родное — как будто кто-то нашел те слова, которые Юна тысячу раз пыталась сказать, но так и не смогла. Пальцы у неё сжались в кулаки. В груди защемило — от зависти, от восхищения, от чего-то такого, чему названия она ещё не знала.       Юна уже шла в сторону актового зала, словно кто-то тянул её за невидимую ниточку. Она даже не постучалась — просто толкнула тяжёлую деревянную дверь.       В зал ворвалась полоска света из коридора. Пыль в луче закружилась, как крошечные кометы. На сцене, у старого чёрного рояля, сидела она.       Девушка с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в небрежный хвост, в слишком широком для неё школьном пиджаке. Она была повернута к залу в пол-оборота, но глаза — закрыты. Пальцы почти не касались клавиш, а скользили над ними легко и уверенно, как будто инструмент был продолжением её рук. На кончике носа блестела маленькая родинка. Губы были чуть приоткрыты, будто она тихо что-то напевала себе, но звука не было — только музыка рояля.       Юна застыла у двери.       Девушка на сцене вздрогнула, промахнулась по ноте — и тут же остановилась. Мелодия обрушилась, как оборванная нитка. Её глаза медленно открылись, и тёмный взгляд уткнулся в стоящую в дверях Юну.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.       — Закрыто, — первой сказала она, слегка нахмурившись. Голос был ниже, чем ожидалось, глухой и спокойный. — Для посторонних.       — Я… — Юна почувствовала, как вспыхивают уши. — Я слышала… музыку. И… просто…       Ей вдруг стало смешно и неловко одновременно. «Просто что? Просто шла мимо? Просто у меня теперь дыхание сбито и ладони вспотели?».       — Урок сейчас начнётся, — сухо ответила пианистка, слегка двинув плечом. — Репетиция закончена. Ты можешь идти.       Она повернулась к клавишам, уже забыв о гостье. Но Юна не ушла.       — Это была твоя композиция? — спросила она, сама удивившись собственной смелости.       Пальцы над клавишами на миг замерли.       — Нет, — без особого выражения сказала та. — Шопен.       — Похоже, будто… твоя.       Взгляд снова вернулся к Юне — на этот раз чуть более внимательный. Девушка прищурилась.       — Ты разбираешься в музыке?       — Не очень, — честно призналась Юна. — Но… когда кто-то играет по-настоящему, это чувствуется, даже если не разбираешься.       Повисла пауза. Потом уголок губ пианистки едва заметно дрогнул — что-то среднее между усмешкой и настоящей улыбкой.       — Странная ты, — тихо сказала она. — Как тебя зовут?       — Но Юна. Новенькая, — выпалила она, будто отчитываясь.       — Сакаи Мока, — отозвалась та. — Не новенькая.       Она снова повернулась к роялю и, не глядя на Юну, добавила:       — Когда будешь уходить, не хлопай дверью.       И заиграла снова.

***

      Знакомство продолжилось после шестого урока, у школьных автоматов с газировкой.       Юна облизывала пересохшие губы, обдумывая, под каким поводом снова подойти к актовому залу. Но не успела — навстречу шла она.       Тяжёлый футляр от нотной папки в руках, на плечах — тот же слишком широкий пиджак. На шее болтался пропуск в музыкальный кружок.       Они столкнулись взглядами как два шара на бильярдном столе.       — Э-э… привет, — выдавила Юна.       — Ты стала меньше шуметь, чем утром, — спокойно сказала Мока. — Прогресс.       Юна вдруг хмыкнула.       — Прогресс обычно за оценки ставят, а не за уровень шума. — За уровень шума тоже неплохо бы, — отрезала Мока и метнула взгляд на автоматы. — Ты будешь?       — Ага.       Юна бросила монеты, выбрала самую дешёвую содовую, машинально протянула руку за банкой — и только тогда заметила, как Мока оба своих рукава засучила почти до локтей. Кожа была слишком бледной, почти прозрачной. Вены на запястьях просвечивали неестественно ярко.       Что-то неприятно кольнуло в животе, но Юна отогнала мысль. Может, просто так кажется из-за света.       — Ты красиво играешь, — вдруг вылетело у неё, пока автомат гремел внутри. — Сегодня. И… думаю… — Юна поджала губы, подумав, что и так достаточно сказала.       — Если говорить неполные фразы, — Мока чуть повела плечом, — их можно воспринимать как критику.       — А я и не критиковала, — возразила Юна. — Я восхищаюсь.       — Чем?       — Тем, что ты так умеешь. И… что, когда ты играешь, кажется, что всё остальное исчезает.       Банка с шипением вывалилась в отсек. Юна схватила её, пока та не упала на пол.       — У тебя очень пафосные формулировки, — заметила Мока. — Но… — она задумалась, — не самые неприятные, что я слышала.       Юна вдруг смело спросила:       — А ты можешь… научить меня играть?       Мока замерла у своего автомата. Металл звякнул — её напиток как раз упал внутрь.       — Не-а.       — Почему? — нахмурилась Юна, не отводя своего взгляда.       — Не хочу. — пожала плечами Мока. — У меня много дел.       — Я могу помогать, — предложила Юна с ребячьим энтузиазмом.       — Скамейку греть?       Юна будто пропустила это мимо ушей. Как ни в чем не бывало, она продолжила:       — Я могу ноты переворачивать, — предложила Юна. — И шоколадное мороженое приносить. Если ты любишь.       На этот раз Мока улыбнулась по-настоящему — коротко, но заметно.       — Ты просто хочешь найти повод, новенькая, — спокойно заключила она.       Юна, к собственному ужасу, покраснела. Вдох-выдох.       — И это тоже.       Над коридором пронёсся чей-то смех, хлопнула дальняя дверь. В автомате что-то щёлкнуло.       — Приходи завтра после уроков, — неожиданно сказала Мока. — В актовый зал. В три.       

***

      На следующий день Юна пришла в актовый зал в 14:47. Прокралась по пустому коридору, как вор. Тяжелая дверь скрипнула, но в зале никого не было. Рояль одиноко стоял на сцене, его лакированная поверхность отражала бледный дневной свет.       Юна поднялась по ступенькам, нерешительно провела пальцами по гладкой чёрной крышке. Инструмент казался живым.       — Без разрешения не трогать, — раздалось откуда-то слева.       Юна вздрогнула так сильно, что чуть не уронила рюкзак. Из-за кулис вышла Мока — с бутылкой воды в одной руке и тетрадью в другой.       — Ты… давно здесь? — заикаясь, спросила Юна.       — С двух, — ответила Мока. — У тебя опоздание на сорок семь минут.       — Ты же сказала — в три!       — О, правда? — безразлично спросила Мока. — Я думала, что новенькие всегда пораньше приходят.       (Эй, Юна вообще-то пришла за тринадцать минут до!)       Она поставила воду на пол, раскрыла крышку рояля, аккуратно подняла крышку клавиатуры. Юна замерла, наблюдая за каждым её движением. В них была такая точность, будто всё это — часть ритуала.       — Садись, — кивнула Мока на стул сбоку от инструмента. — Только не на одну скамью со мной. Мне тесно.       Юна послушно уселась.       — И что мне делать?       — Дышать. Молчать. Смотреть. Иногда держать паузу, если кто-то спросит, где я, — перечислила Мока. — Это уже много.       Она положила пальцы на клавиши, и музыка снова посыпалась в зал — другая мелодия, чуть быстрее, с острыми, резкими акцентами. Юна сидела, широко распахнув глаза. Мир за пределами актового зала сузился до этой сцены, этих рук и этих звуков.       Через какое-то время Юна заметила, как на лбу у Моки выступил пот. Она дышала чаще, чем это казалось нужным для простой игры. Плечи иногда чуть дрожали. Несколько раз она неловко кашлянула, но не остановилась.       — Может, сделаем перерыв?.. — не выдержала Юна, когда очередная мелодия оборвалась.       — Ты здесь час, — ответила Мока, вытирая ладонью лоб. — А я — два. Перерыв будет через полчаса.       — Но ты…       — Я нормально, — резко сказала она. — Не драматизируй.       Слово «драматизируй» в её устах прозвучало почти смешно, учитывая, с какой силой она только что «недраматично» отрабатывала партию.       — Ладно, — тихо произнесла Юна. — Тогда… можно я просто буду… здесь?       Мока взглянула на неё — впервые не как на постороннюю, а как будто что-то сравнивая.       — Тебя так пугает пустой класс? — спокойно спросила она.       — Не класс, — замялась Юна. — Просто… раньше я тоже занималась чем-то после уроков. В другом месте. Там всегда кто-то был. А тут… — она пожала плечами. — Новый город, новая школа. Слишком много «впервые» за один месяц.       — А, — коротко сказала Мока. — Понятно.       Она снова положила руки на клавиши, но вдруг добавила:       — У меня тоже много «впервые» в этом году. Так что считай, мы в равных условиях.       Юна хотела спросить «каких?», но музыка уже заиграла.

***

      Так прошла неделя. Две. Месяц.       После уроков Юна почти всегда шла в актовый зал. Иногда Моки не было — тогда Юна сидела на ступеньках сцены и делала домашнее задание, чтобы не идти домой раньше времени. Её родители часто задерживались на работе, а пустая квартира пугала её почти так же, как первый раз актовый зал.       Но чаще Мока была там. Иногда уже играла, иногда только раскладывала ноты, иногда сидела на подоконнике, уставившись в окно, и молча пила воду. За это время Юна узнала много мелких вещей.       Что у Моки аллергия на клубнику, но она обожает шоколадное мороженое — особенно то, которое продают в старом магазинчике через квартал. Что она терпеть не может, когда кто-то шумит пакетами во время репетиции, но спокойно относится к шёпоту. Что у неё очень тихий смех, который почти невозможно услышать, если не сидеть совсем рядом.       И ещё — что она часто ходит в медпункт после третьего урока, а иногда исчезает с уроков совсем, появляясь потом бледной, но с тем же молчаливым упорством.       — Ты часто болеешь? — однажды не выдержала Юна, когда та вернулась, сжимая в руке какой-то белый конверт.       Мока чуть дернулась.       — Все иногда болеют, — сухо сказала она.       — Но у всех обычно нет своего личного стула в медпункте, — заметила Юна. — И своих личных таблеток.       Мока внимательно посмотрела на неё. Взгляд был тяжёлым, взрослым.       — Ты слишком наблюдательная, новенькая.       — Я просто… — Юна запнулась. — Я просто волнуюсь.       Уголок губ Моки дрогнул.       — За меня?       — А за кого ещё? — только и нашлась она.       В зале повисло странное, тёплое напряжение. Юна вдруг почувствовала, как часто и громко она дышит. Ей показалось, что Мока что-то ответит — что-то колкое, как обычно, или наоборот, серьёзное. Но та лишь опустила глаза на клавиши.       — Не волнуйся, — произнесла Мока тише обычного. — Меня ещё долго не спишут со счетов.       Почему-то от этих слов Юне стало только тревожнее.

***

      Однажды, в промозглый октябрьский день, когда дождь стучал по окнам так, будто хотел ворваться в класс, Мока не пришла ни на репетицию, ни на уроки. Одноклассницы перешёптывались:       — Сакаи опять в больнице?       — Говорят, у неё сердце слабое…       — Да нет, что-то с кровью вроде…       — Странная она. Но играет…       Голова кружилась от обрывков слухов. Юна молчала, сжимая ручку так, что та чуть не ломалась. Дождь за окном сливался в мутную серую стену.       На следующий день её не было тоже.       На третий Юна не выдержала и после уроков пошла не в актовый зал, а в медпункт.       — Сакаи Мока? — удивлённо переспросила медсестра.       — Да, — хрипло ответила Юна. — Она… она болеет? Сильно?       Медсестра посмотрела на неё пристально, словно решая, стоит ли говорить.       — Ты ей кто? — мягко спросила она.       Юна открыла рот — и не смогла сразу подобрать слово. «Одноклассница» — нет. «Знакомая» — слишком холодно. «Подруга»… Оно странно звучало в голове, но ближе всего к правде.       — Подруга, — наконец выдохнула она.       Медсестра вздохнула.       — Её сейчас нет в школе, — уклончиво сказала она. — Она… в больнице. На обследовании.       — С ней всё… будет хорошо? — Юна чувствовала, как секунды тянутся вязко, как сироп.       — Врачи делают всё возможное, — ответила медсестра, выбрав самую безопасную формулировку.       Эти слова почему-то прозвучали хуже, чем любое честное «не знаю».       Юна вышла из медпункта, словно под кожей у неё отключили ток. Мир стал тише. Стены — выше. Люди — дальше.       Она не пошла домой. Она пошла туда, где всё ещё был звук.       В актовый зал.       Рояль ждал её. Большой, чёрный, единственный, кто не мог уйти в больницу или исчезнуть. Юна поднялась на сцену и села на ту самую скамью, на которой всегда сидела Мока.       «Не трогай без разрешения», — вспомнила она голос. Стиснула зубы.       — Я просто… — выдохнула она в пустоту. — Просто посижу.       Клавиши были так близко, что тянулось к ним не только тело, но и что-то внутри. Юна осторожно положила указательный палец на белую клавишу и едва-едва нажала.       Нота прозвучала тонко и одиноко, как крик птицы.       Она нажала ещё одну. И ещё.       Получалось что-то странное, бессмысленное, как если бы ребёнок пытался говорить на незнакомом языке. Но тишина уже не была абсолютной. Она заполнялась робкими, кривыми звуками.       Дверь за ее спиной тихо щёлкнула.       — Если я умру от сердечного приступа, — хрипловато произнёс знакомый голос, — то только из-за того, как ты обращаешься с этим роялем.       Юна вскочила так резко, что скамья отодвинулась с грохотом. Обернулась — и увидела Моку. Бледную, с тёмными кругами под глазами, в маске на лице, в школьном пиджаке, который висел на ней ещё свободнее, чем раньше. В руках — больничный пакет с бумажками.       — Ты… — голос у Юны сорвался. — Ты… вернулась.       — Твоё наблюдение поражает точностью, — ответила Мока, снимая маску. Губы под ней были сухими, но дернувшимися в слабой улыбке. — Что ты здесь делаешь?       — Я… — Юна почувствовала, как горло сжимается. — Я думала, что если… если тебя нет, то… — она махнула рукой в сторону рояля. — То хотя бы… этот звук…       Она запуталась в собственных словах.       Мока внимательно посмотрела на неё. Потом медленно подошла ближе, словно каждая ступенька давалась ей тяжело.       — Ты решила заменить меня на пару фальшивых нот? — тихо спросила она.       — Я не… — Юна мотнула головой. — Я просто… скучала.       Слово повисло в воздухе, слишком честное, слишком открытое.       Мока на секунду закрыла глаза, как будто оно было слишком ярким светом.       — Ты… странная, — повторила она, но голос дрогнул. — Новенькая.       — Перестань звать меня «новенькая», — сорвалось у Юны. — Я не новенькая. Я… я Юна.       Она не планировала говорить это так резко. Но слова сами выстрелили. Повисла тишина. И вдруг Мока тихо рассмеялась — её редким, почти беззвучным смехом.       — Хорошо, Юна, — сказала она, впервые произнося её имя так, будто пробует его на вкус. — Тогда перестань играть на рояле, пока он не обиделся.       Она села рядом, чуть оттолкнув Юну плечом, но не так резко, как раньше. Их бедра едва коснулись. От этого лёгкого соприкосновения по коже Юны побежали мурашки.       — Ты правда… в больнице была? — тихо спросила Юна. — Сильно…       — Сильно, — коротко кивнула Мока, не отрывая взгляда от клавиш. — Но я ещё вернусь туда. Не волнуйся.       — Как это — «не волнуйся»?.. — выдохнула Юна.       — Волнуйся тогда, — вздохнула Мока. — Но от этого анализы лучше не станут.       Она положила руки на клавиши. В этот момент рукав чуть съехал, и Юна заметила тонкую прозрачную трубочку следа от катетера в сгибе локтя. Сердце у неё ушло куда-то в пятки.       — У тебя… серьёзно всё, да? — почти шёпотом.       Мока долго молчала. А что, собственно, сказать? Что сказать, чтобы не расстроить?       — У меня… — медленно начала она, — есть штука. В крови. Которой там быть не должно. Врачи очень расстраиваются из-за этого. Я — тоже. Но она почему-то всё равно там.       Она попыталась произнести это легко, как шутку. Но голос предательски дрогнул на последних словах.       — Это… поправимо? — Юна едва дышала.       Мока чуть улыбнулась краем губ.       — В теории — да. На практике… — она пожала плечами. — Как сыграть Шопена с одной рукой. Возможно, но…       — Но сложно, — прошептала Юна. И вдруг, сама не зная, откуда взялась смелость, она положила свою ладонь поверх её левой руки. Осторожно, как будто Мока могла рассыпаться от прикосновения.       Тёплая кожа. Едва заметная дрожь.       Мока застыла.       — Юна, — очень тихо сказала она.       — Ты знаешь, — перебила её Юна, голос у неё тоже дрожал, — я… не очень хорошо умею во все эти правильные слова. Но… если тебе нужно… кого-то, кто будет… приносить мороженое. Или сидеть рядом. Или просто говорить глупости, пока тебе плохо… — она стиснула пальцы сильнее. — Я… могу. Я всё сделаю.       Она выдохнула это разом и замерла, будто прыгнула в ледяную воду. Мока не отдёрнула руку. Только медленно повернула голову к Юне. Взгляд был удивлённым, растерянным, чуть испуганным.       — Ты… — она запнулась. — Ты слишком добрая.       — Это не доброта, — хрипло ответила Юна. — Это… правда.       Она встретила её взгляд и не отвела глаз. Между ними вибрировало что-то невидимое, как туго натянутая струна.       — Ты… — повторила Мока. — Ненормальная.       И вдруг — снова этот тихий, почти невидимый смех.       — Кто-то должен быть ненормальным, — выдохнула Юна. — Иначе… как вообще жить?       Мока закрыла глаза на секунду. Когда открыла, в них блеснуло что-то мокрое — не слёзы ещё, но их предчувствие.       — Ладно, — сказала она. — Тогда, если ты так настаиваешь… — она плавно освободила руку, но не оттолкнула, а переплела пальцы с Юниными. — Можешь официально считаться… моей сумасшедшей помощницей по мороженому и перевороту нот.       Юна коротко рассмеялась — и вдруг почувствовала, что тоже почти плачет.       — Это… звучит как самая важная должность в мире.       — Частично так и есть, — серьёзно заверила её Мока. — Потому что… — она вдохнула глубже, чем обычно, — потому что я… не очень хочу проходить всё это одна.       Слова повисли между ними, прозрачные и хрупкие, как стекло.       Юна сжала её руку крепче.       — Ты не будешь одна.       И подумала, не произнося вслух:       «Никогда. Пока я дышу».                          ***       Зима пришла неожиданно. Снег выпал рано, укрыв школьный двор хрустящим белым одеялом. В классе стало холоднее, в коридорах — шумнее. Актовый зал оставался островком тихого, тёплого полумрака.       Мока приходила всё реже.       — У меня… больше обследований, — объяснила она однажды, сидя на подоконнике и обнимая колени. За окном метель крутила снег, как ноты на ветру. — И лекарства новые. От которых пока только тошнит.       — Они… помогут? — спросила Юна, сидя на полу прямо под её ногами.       — Они… должны, — туманно ответила Мока.       Она похудела. Её пальцы стали ещё тоньше, как веточки. Иногда, играя, она делала паузы, чтобы отдышаться. Юна научилась молча подавать ей бутылку воды в правильный момент, протягивать салфетку, прикрывать окно, когда дуло слишком сильно.       И приносить мороженое.       — Ты с ума сошла? — каждый раз говорила Мока, видя в её руках знакомую тёмно-коричневую упаковку. — На улице минус пять.       — Тем более, — отвечала Юна. — Оно не растает по дороге.       Они сидели на краю сцены, покачивая ногами, и ели шоколадное мороженое, пока в зале было тихо.       Иногда говорили. Иногда молчали.       Иногда Мока рассказывала о том, как в детстве её впервые посадили за фортепиано — её ноги тогда ещё не доставали до педалей. Как она мечтала сыграть сольный концерт в большом зале, где зрителей не сосчитать.       — И сыграешь, — уверенно говорила Юна.       — Оптимистка, — усмехалась Мока. — Ты же видишь… — она задумчиво смотрела на свои худые руки. — Я иногда не уверена, что дойдусь до конца этой недели, не то что до концертного зала.       — Значит, — упрямо отвечала Юна, — я буду верить за нас обеих.       Мока смотрела на неё странным тёплым взглядом.       — Ты опасный человек, Юна, — тихо произносила она. — С тобой… начинаешь верить и в то, что не должен.       — Например? — шёпотом спрашивала Юна.       — Например… — Мока отворачивалась, глядя куда-то в темноту зала. — Что можно… позволить себе хотеть чего-то. Даже если… — она запиналась. — Даже если не факт, что это будет.       Юна не спрашивала, что именно она хочет. Она, кажется, уже знала. Потому что сама хотела того же.

***

      В конце января, когда каникулы давно закончились, а новости о погоде только и говорили, что о метелях, Мока не пришла два дня подряд. На третий — тоже. Телефон, который она однажды нехотя записала в тетрадь Юны, не отвечал.       Юна сидела в актовом зале одна. Рояль молчал.       Она достала из рюкзака пачку шоколадного мороженого — уже согретую, чуть подтаявшую. И вдруг — не выдержала. Стиснула её так, что упаковка треснула, и бросила на пол.       — Ненавижу, — прошептала она. — Ненавижу, ненавижу…       Она не знала, на что злится. На болезнь? На врачей? На судьбу? На то, что мир позволяет кому-то вроде Моки болеть так, будто это что-то нормальное?       Ноги сами понесли её к роялю. Она села и, не думая, стукнула по клавишам. Резкий, диссонансный аккорд ударил по тишине. Потом ещё один. И ещё.       — Чёрт, — выдохнула она. — Почему… почему именно ты…       Слёзы сами потекли по щекам. Она не пыталась их вытереть. Пусть. Пусть. Дверь скрипнула.       — Ты играешь хуже, чем я выгляжу после капельницы, — тихо сказала Мока.       Юна вскочила, всхлипывая. Мока стояла у двери — бледнее, чем когда-либо. Под шапкой торчали пряди волос — их стало меньше. На плечах висел тот же пиджак. На лице — усталость. Но в глазах… тепло.       — Ты… — Юна судорожно выдохнула. — Ты где была?!       — Где-где… — попыталась пошутить Мока, но голос был слабым. — В санатории для особо… — она кашлянула. — Особо бледных.       — Это не смешно, — прошептала Юна, стирая слёзы ладонью.       — Я знаю, — признала Мока. — Но других шуток у меня сейчас мало.       Она закрыла дверь, оперлась о неё спиной, словно набиралась сил. Юна кинулась к ней, остановилась в шаге, не решаясь дотронуться.       — Можно… — прошептала она. — Можно я…?       Мока устало улыбнулась.       — Если ты сейчас обнимешь меня слишком сильно, я, может, и рассыплюсь, — сказала она. — Но… рискнём.       Юна осторожно прижалась к ней, обняв так бережно, как будто держала в руках тонкую фарфоровую чашку. Запах больницы — антисептик, лекарства, чужие простыни — смешался с привычным запахом школьного мела и мандариновой жвачки.       — Я думала… — слова застревали. — Я думала, что…       — Я умерла? — спокойно закончила за неё Мока. — Ещё нет.       Слово «ещё» ударило, как пощёчина.       — Не говори так.       — А как мне говорить? — спросила Мока. — Всё время притворяться, что я просто простудилась?       Юна отстранилась и посмотрела ей в глаза.       — Говори… правду. Но не так.       Мока нахмурилась.       — Ты интересная, — выдохнула она. — Хочешь правду, но чтобы она была… удобной.       — Нет, — покачала головой Юна. — Я хочу правду… но не с «ещё». Без планов на смерть.       Мока на секунду закрыла глаза. Когда открыла — в них виднелись слёзы. Но, стоит признать, держалась она молодцом.       — Хорошо, — сдалась она. — Хорошо. Тогда правда: я… очень хочу жить. — Голос её дрогнул. — Очень. Гораздо сильнее, чем… сама думала.       Она отвела взгляд в сторону рояля.       — У меня… — она глубоко вдохнула, — есть двадцать три процента. Вероятность ремиссии. Врачи сказали.       — Двадцать три… — медленно повторила Юна.       — Мало, да? — усмехнулась Мока. — Но больше, чем ноль.       Юна сделала шаг вперёд и взяла её за руку. Сжала крепко.       — Знаешь, что это значит?       — Что? — выдохнула Мока.       — Что… — Юна всмотрелась в её лицо, — семьдесят семь процентов — это их работа. Врачей, лекарств. А эти двадцать три… — она сжала её пальцы ещё сильнее, — это наша. Твоя. И моя. И… — она сглотнула, — и я собираюсь выжать из этих двадцати трёх всё, что можно.       Мока смотрела на неё так, как будто впервые видела по-настоящему. Так, как смотрят на самых дорогих людей.       — Ты… — она не смогла закончить.       — Я буду приносить тебе мороженое, — упрямо продолжала Юна. — Буду ругаться, если ты будешь пропускать обед. Буду сидеть в этом чёртовом зале каждый день, пока ты в больнице. А когда ты здесь — буду слушать, как ты играешь, и… — она вдохнула, — и если ты вдруг захочешь, чтобы я… была ещё кем-то, кроме слушательницы, — она почувствовала, как горят щёки, — я… тоже не откажусь.       Последние слова сорвались почти шёпотом.       Мока моргнула.       — «Ещё кем-то»? — переспросила она.       — Ну… — Юна запуталась. — Ну… типа… не просто… подругой. Не просто… — она запнулась, а потом, собрав в комок весь оставшийся внутри воздух, выдохнула: — Я… в тебя влюбилась, наверное. Очень сильно. И… это не пройдёт.       Пауза. Тишина. Где-то за окном завыл ветер.       Мока стояла, широко раскрывая глаза, будто кто-то сыграл фальшивую ноту посреди идеально отрепетированной пьесы. Руки у неё дрожали. Губы чуть приоткрылись.       — Ты… — голос сорвался. — Ты… что?       — Влюбилась, — повторила Юна. Слишком поздно было отступать. — В тебя. В то, как ты играешь. Как злишься. Как смеёшься. Как пытаешься сделать вид, что тебе всё равно, когда тебе совсем не всё равно. В то, как ты… живёшь. Несмотря ни на что.       Живот сжало от страха. Но вместе со страхом — странное, чистое облегчение.       Мока молчала так долго, что Юна успела тысячу раз пожалеть о сказанном. Она уже почти повернулась, чтобы сбежать, когда Мока тихо позвала:       — Юна.       Она остановилась.       — Иди сюда, — прошептала Мока.       Юна медленно повернулась обратно. Подошла вплотную.       — Наклонись, — едва слышно произнесла та.       Сердце бухало так, словно собиралось пробить грудную клетку. Юна подчинилась. И в следующий момент — едва уловимое, лёгкое касание. Как крыло бабочки.       Губы Моки осторожно коснулись её губ.       Поцелуй был неловким, коротким, тёплым. В нём было больше вопроса, чем ответа, больше страха, чем умения. Но для Юны он оказался громче любой музыки.       Она не двигалась. Только дышала. Только чувствовала.       Когда Мока отстранилась, её щеки тоже были красными.       — Это… — она сглотнула. — Это не… обещание на всю жизнь или типа того, — честно сказала она. — Я не умею… — она жестом обвела себя. — Во все эти счастливые концовки.       — Я и не прошу, — прошептала Юна. — Я просто… хотела знать, что… ты тоже что-то чувствуешь.       Мока посмотрела на неё из-под тёмных ресниц.       — Чувствую, — призналась она. — И… возможно, даже больше, чем хочется признаваться. Особенно… когда ты приносишь мороженое в минус десять.       Юна тихо рассмеялась сквозь слёзы.       — Значит… — она осторожно взяла её за руку. — Мы… встречаемся?       — Думаю… да, — выдохнула Мока.       — Тогда… — Юна улыбнулась так широко, как не улыбалась давно, — я буду твоей девушкой. И твоей сумасшедшей помощницей. И всем, кем тебе понадобится.       Мока прижала их сцепленные руки к груди — туда, где, под тонкой тканью рубашки, билось упрямое, уставшее, но всё ещё работающее сердце.       — А я… — тихо сказала она, — постараюсь… не исчезнуть слишком быстро. Чтобы у нас было… достаточно времени на мороженое. И Шопена. И… — она запнулась, — и ещё один поцелуй, может быть.       Юна улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь страх. Сквозь всё.       — Тогда… начнём с первого свидания, — предложила она. — Завтра. После уроков. Здесь. Ты сыграешь. Я принесу… самое шоколадное мороженое, какое только найду. А потом мы пойдём смотреть на снег.       — А если меня завтра положат на капельницу? — спросила Мока.       — Тогда… — Юна сжала её пальцы крепче, — я приду в больницу. С мороженым. И мы будем смотреть на снег из окна.       Мока долго молчала. Потом кивнула.       — Договорились.       Они стояли на сцене старого актового зала, среди пыли в лучах зимнего солнца. Рядом — чёрный рояль, молчаливый свидетель их странного, хрупкого счастья. За окном медленно падал снег.       Будущего никто не обещал. Вероятности были жестоки. Болезнь не исчезла от признаний и поцелуев.       Но в этот момент у них было то, что не измерить ни анализами, ни процентами.       Музыка. Шоколадное мороженое. Сцепленные руки.       И честное, упрямое «я всё сделаю для тебя», которое Юна повторяла про себя снова и снова как самую важную клятву.       Лишь бы она улыбалась.       Лишь бы она жила.