Часть 1
12 января 2026 г., 12:28
***
Чимин лежит на спине, вытянув руки над головой, и выглядит таким невероятно красивым. Намджун уверен, что никогда в своей жизни не встречал никого с такой волшебной внешностью: Чимин будто не из этой вселенной, но в этой Намджуну повезло, и Чимин – его.***
Сама мысль о том, что Намджун не должен делать что-то для того, чтобы быть счастливым, кажется ему настолько абсурдной, что он не верит другим, когда они отчаянно пытаются убедить Намджуна в этом. Почему большинству людей не надо собираться с силами каждое утро, чтобы вытряхнуть себя из запутавшегося одеяла и отправить своё тело — запутавшееся тоже — выполнять какие-то простейшие функции? Дожди в городе не прекращаются. Стоячая вода затапливает улицы, превращая сочно-зелёную траву в бурую. Намджун и есть эта стоячая вода. Не меняется, лишь постепенно уходит всё глубже под землю. Когда кто-то позволяет – потоком может хлынуть прямо на этого человека, так же быстро исчезая из поля зрения, как вода, что стекает по сточным трубам.***
Намджун заходит в круглосуточный магазинчик неподалёку. Раньше здесь держал небольшую лавочку отец его одноклассника. Они большой громкой компанией заваливались внутрь, словно вихрь, сметали из морозилки дынное мороженое и брали пянсе с кимчи и говядиной — язык приятно щекотала острота, а затем сладость таявшего мороженого. И казалось, что это беззаботное счастье будет всегда, что его не надо оберегать, пытаться найти, стараться и делать что-то, чтобы его сохранить.***
Намджун не может спать, и с этим срочно надо что-то делать. С этим — с разбухшими мыслями в его голове, которые не дают ему ни минуты покоя. Он думает, и думает, и думает, на его плечах будто бы груз целого мира, и он хочет только одного — отпустить все сожаления, понять, что он не властен надо всем в этой жизни. Он хочет спокойствия, просто плыть по течению, писать песни, кататься на велосипеде, радоваться дождю, он хочет, чтобы его либидо стало таким, каким было прежде. Он хочет хотеть секса, потому что такая близость — единственное, что ему светит в последнее время. Он не может рассказать о своих страхах и провалах, о том, что стал разочарованием в глазах матери. Матери, которая жалеет о том, что возила его на подпольные баттлы, где он зачитывал свои пока ещё не очень искусные, но хлёсткие строчки под биты одного из рэперов, который хотел выбиться в люди и стать музыкальным продюсером. Она жалеет, что своей верой в него подтолкнула его к такой вот жизни: ни настоящей карьеры, ни уверенности в завтрашнем дне, ни уверенности в себе, ни семьи. Ей не нравится, что в его холодильнике никогда нет нормальной еды, что он выбирает, что надеть, перелопачивая ком чистой одежды в ванной. Намджун не согласен: он сразу моет за собой посуду, не затягивает с уборкой поверхностей, просто разбирать и раскладывать вещи по своим местам кажется ему непосильной задачей. Да, если он будет тратить на это по десять минут в день, то дома будет опрятнее и уютнее, но ему больше нравится неделями и месяцами тревожиться из-за мелочей, которые он может легко выполнить, чем просто собраться и сделать хоть что-то. Он набор каких-то дефектов.***
Он вспоминает те времена, когда был широко известным в узких кругах рэпером, когда чувствовал, что делает что-то стоящее, что-то, что заставляет его сердце биться в предвкушении, которое быстро сменяется эйфорией от проделанной работы. Ему нравилось выступать: адреналин, крики толпы, возможность показать, что с каждым днём он становится лучше, растёт, пишет строчки с панчлайнами-выстрелами. Он вспоминает, как сначала никак не мог найти общий язык с Юнги — тем самым битмейкером. А потом они стали не разлей вода. Сначала проводили время на площадках после выступлений, говорили немного, но каждое слово действительно что-то меняло в каждом из них. Юнги был очень внимательным к тому, что пытался выразить Намджун. Намджун видел в Юнги то, что он пытался спрятать от всех остальных. Намджун уже и не может вспомнить, как между ними возникло взаимное притяжение, когда эта связывающая их нить заставила оголиться, склеить тела и долго доказывать и показывать страсть. Никто никогда не смотрел на него с таким желанием и одобрением, никто не пытался впечатать свою кожу в его, слиться, дать всё, о чём он только ни попросит или даже просто только подумает и побоится попросить. Это длилось больше двух лет. Дружба, уважение, секс. И это не было отношениями. Намджун никогда не любил его в том самом смысле, но он его и не обманывал, честно обозначая их отношения. Юнги ревновал, но не показывал этого, жаждал его внимания и заботы, получал их, но это всё было не то. Юнги уважал себя и свои чувства, поэтому без зазрения совести согласился на предложенную вакансию, укатил в Штаты и простился с Намджуном, тая в своём сердце какие-то невысказанные обиду и сожаление. Он хотел, чтобы всё было иначе, но сложилось так, как сложилось. Юнги так долго ждал любви, что стал каким-то рассеянным и даже немного злым. В итоге, чтобы не потерять себя, он решил вылезти из этой рутины, отклеиться от Ким Намджуна и посвятить много времени себе. Намджун даже не расстроился. Понял его решение даже лучше, чем сам Юнги. Пожелал удачи и отпустил. И это ещё больше расстроило Юнги — неужели по нему не будут скучать, неужели их отношения не значили для Намджуна даже сотой доли того, чем они были для Юнги? Это было больно, поэтому он решил не писать ему, но ждал, что Намджун напишет ему. Зря.***
Если карма существует, то расплатой за поведение Намджуна с Юнги стала Да Ын. Она подарила ему так много новых чувств, раскрыла в нём то, о чём он даже не подозревал. Долгие бессонные ночи, переписки обо всём на свете. Она задавала вопросы, о которых до неё он даже не задумывался. У них были отношения на расстоянии, потому что ей пришлось уехать в другой город по работе. Иногда она возвращалась, обязательно заезжала к нему, когда ей выпадала командировка в город детства. Секс с ней был жарким, опаляющим даже. Быстро, громко, она не хотела его близости, принятия, она просто хотела его тело. И при этом в беседах всегда давала ему знать, что он самый особенный человек в её жизни, что он умный, интересный, необычный, что он стоит её внимания. Это длилось больше трёх лет. Намджун ждал её, не смотрел ни на кого другого, плохо писал, потому что отвлекался на мысли о ней — где она, что с ней, думает ли о нём? Небольшой журнал, для которого он писал статьи о музыке, новых артистах и выступлениях, стал для него показателем того, что он не сумел урвать путёвку в счастливую жизнь. Он неудачник. И самое страшное — его амбиции куда-то делись. Он переживал всё это вдали от Да Ын. Хотел быть рядом с ней, упасть в её объятия, ощутить себя в коконе безопасности. Но их отношения разрушились, она злилась, когда он интересовался, почему она не отвечала, она намекала ему на других парней. Их переписка превратилась в редкие сообщения, в которых он не видел прежнего отклика или запала. Он ждал, надеялся, боялся, что это конец, и не верил, когда она просто пропала, ничего не объяснив. Оказалось, у неё были проблемы с наркотиками, а те ночные переписки были результатом затуманивания её мыслей.***
Это начинается как-то слишком незаметно и кажется чем-то обыденным (если странные навязчивые мысли, которые всё чаще преследуют Намджуна, вообще можно назвать обыденными). Это короткие, словно вспышка молнии, отчаянно всплывающие в сознании «Если я не дойду до поворота быстрее, чем до него доедет поднимающаяся в гору машина, то умру», «Если обернусь хоть раз в ближайшие двадцать минут прогулки, то кошку соседки собьёт машина», «Если не пойду сегодня домой другим путём, то бабушку ждёт сиюминутная смерть от сердечного приступа». Возможная вероятность невыполнения столь странных условий, появившихся в голове внезапно и беспричинно, не доставляет слишком уж сильного беспокойства, лишь заставляет сердце учащённо биться. Потом всё меняется, но происходит это столь методично и потихоньку, что неясно, когда эта грань стирается и надоедающие, словно августовские мухи, мысли превращаются в обсессии, заставляющие снова и снова — раз за разом — выполнять странные действия и придумывать ритуалы, которые даже мнимое спокойствие не приносят. Намджун начинает опаздывать на работу, потому что не может выйти из дома, не проверив, выключена ли плита (необходимо сжимать кулаки каждый раз, когда носик ручки показывает точно на ноль; если он достаточное количество раз проделывает этот трюк, но заканчивает это не справа налево, а слева направо, то необходимо проделать всё ещё раз). Ещё Намджуна пугают невыключенный утюг (ну и что, что последний раз гладил бельё он недели две назад), незакрытая дверца холодильника (нет, он не брал сегодня оттуда пачку сока, значит, холодильник не может быть открыт), распахнутое окно, через которое непременно заберутся воры (он мёрзнет по ночам и не открывает окно, поэтому в его восточной комнате ужасно душно с утра). Однако его мозг не убедить и ему приходится вставать минут на двадцать раньше, чтобы раз за разом повторить все те действия, невыполнение которых приводит Намджуна в ужас, а выполнение — в ненависть ко всему тому, в кого он превращается из-за этого.***
Чимина мучает ужасная мигрень: Намджун понимает это, едва ступив на порог квартиры. Свет везде выключен, тишина странно ощущается в помещении, где обычно постоянно играет музыка (Чимин совершенно не может без неё сосредоточиться, быть может, виной тому — вечная ругань родителей, которую он изо всех пытался заглушить песнями в наушниках). Чимин лежит, свернувшись в небольшой комок, зажав своими коротенькими пальцами, которые так любит держать в своей огромной ладони Намджун, край наволочки, будто случится взрыв, если он хоть на секунду отпустит ткань. По ощущениям, так оно и будет — только взрыв случится у него в голове. В такие моменты Намджун чувствует себя ещё более бесполезным, чем обычно. Он никак не может помочь Чимину. Тот стекает белым полотном на пол и, вставая на четвереньки, выдавливает из себя боль по каплям. Лучше не становится. Он одним только взглядом просит Намджуна уйти, в такие моменты, когда Чимин чувствует себя особенно уязвимым, он не хочет никого видеть и самое главное — чтобы не видели его, такого слабого и беспомощного. Ему даже кажется, что с болью он справляется на порядок лучше, когда никто не смотрит на него с этой ядовитой жалостью в глазах и тусклым огоньком желания помочь. Намджун подходит к постели и во взгляде его — ни намёка на то, что Чимин так боится увидеть. Сегодня глаза у Намджуна мутные, словно их заволокло тучами. Он вроде бы так близко от Чимина — на расстоянии руки, но касаться не собирается и лишь обречённо опускает ладони, сжимая их в кулаки. «Это от беспомощности», — думается ему. Пальцы горят. Он идёт на кухню, обжигает их ледяной водой и бесшумно возвращается обратно, неся стакан воды. Чимин уже вновь лежит на постели, зажмурив веки. Намджун не спрашивает его ни о чём, ставит воду на стол, снова подходит и на этот раз всё же сжимает его ладонь. Это вместо глупого «я здесь, рядом», которое отчего-то не хочется произносить вслух.***
Многое меняется в Чимине за тот год, что он не слышит о Намджуне, но одно остаётся неизменным: его какое-то совершенно ничем не объяснимое желание снова увидеть Намджуна, сказать всё то, что повисло между ними — как недостаточно натянутые электрические провода — и что в итоге так и не было произнесено. Чимин всегда относился к Намджуну с тихим трепетом, уважал его границы, отчаянно старался не показывать, как сильно беспокоится о нём в то время, когда Намджун беспрестанно занимался самоуничижением. Эту боль за Намджуна он пытался прятать глубоко в себе. Только боль так просто не сдавалась: иногда поднималась в нём волнами и заставляла совершать поступки, причиняющие ему физический вред.***
В детстве никто никогда не говорил Чимину: «Все те слова, какими раскидывается отец, неправда. Ты достаточно хорош». Зато он часто слышал что-то вроде: «Поешь, это так вкусно, тебе станет лучше». Почему ему должно было стать лучше и почему еда должна была стать единственным источником радости, он не понимал. И сейчас не до конца осознаёт, почему в итоге так вышло. Но всё равно продолжает: покупает сладкое в неудачный день и ест, ест, ест, словно это хоть как-нибудь может помочь ему уменьшить дыру, разрастающуюся у него в животе, чуть выше пупка. Эта странная пустота, требующая у него всё больше, забирающая ресурсы и заставляющая есть, пока он не начнёт плакать от собственной беспомощности. Сейчас у него ремиссия, но есть моменты, которые он не в силах исправить. Ест он очень странно: делит еду на мелкие кусочки и может не съесть и трети того, что лежит на тарелке. В некоторые дни он не ест вообще, может даже запретить себе пить воду в течение дня, лишь пару стаканов с утра. А иногда он ест не прекращая, и при этом голод не утихает. Кажется, организм просто хочет взять своё. Работа, тренировки, необходимость держать себя в хорошей физической форме, дисциплина, несомненно, помогают. Но всегда есть плохие дни и хорошие. Хороших сейчас больше. Несмотря ни на что.***
Чимин вжимается в Намджуна, яростно целует, цепляется за плечи, пытается доказать, что эта глупая ссора ничего не значила, пытается склеить свою душу, которая словно покрывается трещинами из-за Намджуна — его неуверенности, вспышек ненависти к себе, глупой злости из-за того, что считает себя несчастным, хотя имеет так много. Неужели слов Чимина никогда не будет достаточно? Неужели его самого мало? Чимин чувствует поцелуи-укусы на сгибе шеи, слышит частое дыхание Намджуна у своего уха, плавится, пытается впитать в себя каждое прикосновение, мечтает, чтобы нежность, которую дарит ему Намджун, никогда не иссякла. Он никогда не любил никого так сильно, никогда никому не позволял забираться к себе под кожу и занимать все свои мысли. Чимин и сам не понимает, как оказывается на их кровати, стонет под Намджуном, который доводит его до исступления, хотя они ещё не сняли одежду. Намджун раздевает Чимина, сам остаётся полностью одетым, и по телу Чимина разливаются волны желания; ему настолько хорошо, что его трясёт от предвкушения. Ему нравится, когда он такой беззащитный перед Намджуном: что тот может делать с ним всё, что захочет, что он решает, как сегодня будет доводить Чимина, что он всё контролирует, а Чимин — лишь принимает, стонет. В глазах Чимина — невысказанная мольба, но Намджун и так всё понимает. Он поклоняется телу Чимина, который всё ещё не может смотреть в зеркало и видеть ту же красоту, что каждый день заставляет Намджуна засматриваться на Чимина и забывать тему разговора. Он пытается впечатать свою любовь в его кожу и иногда у него получается. Чимин под ним — оголённый комок чувств, такой нуждающийся и прекрасный, самый любимый. Он целует его костяшки, мягко сжимает ладонь, а затем начинает медленно подготавливать его. Чимин одновременно обожает и ненавидит его длинные пальцы, которые всегда так умело доводят до оргазма. Намджун не торопится, а Чимин только отчаянно вскрикивает, погружаясь в наслаждение и становится невероятно сонным. Он это не любит, ещё только начало их ночи, а он уже разомлевший на простынях, ему нужно немного времени, чтобы восстановить силы. Намджуну нужно всё время мира, чтобы им налюбоваться: практически нездоровый румянец на щеках, лихорадочно блестящие глаза, приоткрытые губы, которые Намджун снова хочет расцеловать. — Можно? — тихо спрашивает Намджун, на что Чимин лишь кивает. Он погружается в него мучительно медленно, и Чимин в очередной раз задаётся вопросом: «Почему Намджуну так нравится его изводить?» Намджун закидывает его ноги себе на одно плечо, целует икры, двигается размеренно и плавно. Чимин как будто лежит на пляже слишком близко к морю, а о его уставшее и разгорячённое тело бьются волны. В Чимине слишком много чувств, он не думает, что сможет со всем этим справиться. Намджун изучил его тело, знает, на какие (или какую) точки давить; когда Чимину нужна мягкая забота, а когда — грубая сила. Чимин снова кончает, поэтому сквозь шум в ушах не сразу слышит заданный вопрос. — У тебя остались силы на душ? Чимин отрицательно мотает головой, тихо стонет, когда чувствует, как Намджун выходит из него. Сквозь прикрытые веки Чимин наблюдает за Намджуном: за тем, как он рвано двигает рукой по своему члену, закрывает глаза и изливается на живот Чимина, а затем оставляет горячий поцелуй на его виске. Спустя мгновение Намджун тянется за салфетками, убирает беспорядок, притягивает Чимина поближе к себе, укутывает в одеяло и хвалит его, говоря, как же прекрасно он справился, пока Чимин проваливается в сон в его объятиях, дарящих покой. Никогда Чимину не дарили столько любви, не заботились так рьяно. Никогда Чимин ещё не любил так сильно и никогда не был так уверен в своём партнёре.***
Намджун отталкивает всех, кто обращает на него внимание и с неподдельным интересом интересуется его жизнью. Зато с какой скоростью он привязывает себя к тем, кто психологически закрыт или возводит между собой и Намджуном бетонную стену, проводит вполне себе ощутимую границу: смотри, как ты мне безразличен. И его влечёт только к такому. Намджуну не нужен человек, который будет запоминать все те маленькие вещи о нём: блюдо, которое готовил для него отец, пока не умер от рака лёгких, когда Намджуну только-только стукнуло тринадцать; эссе любимого автора, которое он перечитывает каждые несколько месяцев в надежде на то, что сможет вернуться в то время, когда впервые прочитал этот текст; где лежит его грелка, без которой он не может уснуть в ночи, когда позвоночник после компрессионного перелома напоминает о себе дикой болью (чёрт бы побрал те камни у берега бурной реки, на которые он упал, пытаясь затянуть на склон Чимина. Тому повезло гораздо больше, чем Намджуну: он отделался лишь ушибами на бёдрах и разрезал себе предплечье, отчего по руке теперь тянется белёсый толстый шрам).***
Порой, когда Чимин идёт по дорожке зимой, ступает по ледяным ступеням, вырубленным топором, он и представить себе не может, что вскоре здесь будет зеленеть трава. Месяцы спустя происходившее ранее будет казаться ему лишь туманными всполохами, смутным воспоминанием, что он не всегда сможет уловить. Чимин надеется, что это коснётся и Намджуна тоже: образ его посереет, станет совсем блёклым и не причиняющим вреда.***
Чимин неловко обхватывает себя руками словно в попытке обнять — иногда в мыслях зовёт это «дефицитом нежности» — и смотрит на Намджуна, такого красивого и словно бы недосягаемого. Широкие серые джинсы, грубые ботинки, свитер с дырками; его фигура в этих объёмных вещах кажется истонченной, и Чимин задумывается, почему Намджун так исхудал. В их паре нездоровые отношения с едой были только у Чимина, и он боится, что эта зараза смогла забраться и под кожу Намджуна тоже. Чимин вновь задумывается, через что прошёл за этот год разлуки Намджун. Он не кажется счастливым, хотя при расставании обещал Чимину именно это — что непременно наладит свою жизнь. Оказалось, что мешал его планам в итоге вовсе не Чимин, а сам Намджун. Чимин горько усмехается своим мыслям. Сможет ли он когда-нибудь забыть те ядовитые слова, что заставили его перестать пытаться понять Намджуна и наконец отпустить его — сделать то, чего тот так отчаянно хотел. Или пытался убедить себя в том, что хотел именно этого. Они пересеклись в чужом городе. Намджуна отправили в командировку на фестиваль, а Чимин оказался здесь по чистой случайности, потому что его спонтанно пригласил к себе хороший друг Хосок, с которым они не виделись вечность и решили как-то быстро — буквально вмиг — это исправить. Хосок купил ему билет, встретил на вокзале, улыбаясь, как будто только и делал до этой секунды, что ждал Чимина, тосковал по нему и хотел увидеть его и больше никогда не отпускать. Это неправда, конечно, но иногда кажется, что Хосок Чимина действительно любит — по-своему. Особенно, когда обнимает и зарывается в волосы, шепчет на ухо, что Чимин — самое милое создание на планете, а затем укладывает на постель и, не переставая делать комплименты, медленно, растягивая удовольствие, заставляет Чимина просить уже взять его, а затем делает именно это — грубо, быстро, оставляя на теле Чимина отпечатки своих умелых пальцев. Чимин никогда не просит ничего большего, потому что Хосок — не для отношений с Чимином. Он яркий, эпатажный, страстный, слишком любящий свою кипящую жизнь, чтобы выбрать кого-то одного и любить лишь его. Хосок не обманывает Чимина. И Чимин не обманывается насчёт их отношений. Он любит Хосока как друга, ему нравится их умопомрачительный секс, но Чимину этого мало. Как будто чего-то не хватает, и Чимин сам себя не понимает — как можно спустя целый год возвращаться в мыслях к одному и тому же человеку, раскрошившему его сердце? Чимин ненавидит тот факт, что решил прийти на этот дурацкий фестиваль, и смотрит сквозь Намджуна – он ведь для него призрачное воспоминание, верно? Вот и вести себя следует соответствующе: словно не было всех тех ночей, в которые он спать не мог из-за охватившей его паники от осознания того, как быстро и легко его оставили, словно ставшую неинтересной книгу — прямо за несколько абзацев до новой главы, как будто прочитай их — и стошнит от недомогания.***
Намджун чувствует себя странно: он вроде бы волнуется (ощущает это покалывание страха, распространяющегося по его телу, словно горячая вода по стареньким трубам в его крошечной квартирке), а вроде бы ничего и не чувствует вовсе. В коридоре больницы он совершенно один. И почему-то нет этого белоснежного, стерильного света, от которого слепит глаза: освещение, скорее, тёплых желтоватых оттенков. Он сидит на стуле, подогнув под себя длинные ноги, и ждёт. Что ему сегодня предстоит? А каков будет ответ, из-за которого он будет доводить себя, прокручивая в голове все самые страшные сценарии снова и снова? Врач негромко зовёт его, и Намджун будто бы просыпается ото сна: слишком медленно отдирает себя от сидения, волочится следом, словно не хочет быть здесь, и при этом — ни одной мысли о побеге. Вот в процедурной свет именно такой, какой он себе представлял. Он следует указаниям и ложится на кушетку, неловко ёрзает, пытаясь найти правильное положение, поправляет ролик под шеей. В первый раз игла входит мягко, словно щекочет тело, и он издаёт истерический смешок. Во второй раз он ощущает жгучую боль: словно его укусила оса, яд распространяется по телу и не утихает даже после того, как врач вытаскивает иглу из шеи. Он недоволен: это видно по его сдвинутым бровям и сжатым губам. — Нужно ещё раз, а то материала мало, — предупреждает он Намджуна, прежде чем он чувствует, как игла в третий раз входит в шею. Это больно. От него решили отрывать кусочки плоти, чтобы медики смогли выяснить, не решил ли его организм взбунтоваться против него же и начать создавать клетки, которые будут нападать не на чужеродные, а на свои собственные. После биопсии он садится на поезд до дома, прижимается головой к холодному стеклу и ощущает боль, которая не утихает всю дорогу обратно, из него словно забыли вытащить эту злосчастную иголку — да и не иголку даже, а ржавый гвоздь как будто бы. На следующий день боль ещё пульсирует внутри него, и он не знает, вызвана ли она тем, что он ни с кем не делится этим, закрывается внутри и ждёт, когда кто-то чудесным образом поймёт, что с ним что-то не так.***
Чимин собирается на работу, опаздывает, носится по квартире, хватая кошелёк, телефон, портативную зарядку, блеск для губ. Намджун наблюдает за ним и его передвижениями, испытывая щемящую нежность. Он так сильно влюблён, что ему страшно — каково будет отпустить его? Он страшится этого, но потом вспоминает, что есть вещи похуже. Чего он по-настоящему боится — провести с Чимином годы, а потом начать замечать в его взгляде отчуждение, ненависть, отсутствие уважения. Что, если он не просто разлюбит его, а будет винить в том, что потратил лучшие годы своей жизни на человека, который периодически даже подняться с кровати не может, который вечно заставляет Чимина сомневаться в искренности его чувств? Что, если Чимин станет его презирать? Намджуну кажется, что он физически не сможет это вынести.***
Один из бывших Чимина становится лайф-коучем, и он, увидев несколько его мотивационных роликов в интернете, едва не выплёвывает свой тыквенный латте. Это просто уму непостижимо. Человек, имеющий в недалёком прошлом алкогольную зависимость, прыгающий из одной постели в другую, пока они с Чимином встречались, учит людей жизни и убеждает, что сможет помочь подписчикам найти своё истинное предназначение, что наставит их на путь истинный. Намджун показывает свои самые очаровательные ямочки на свете, когда слушает милые причитания Чимина, который уже минут пять не может прийти в себя и продолжает гневную тираду. — Хорошо, что ты меня предупредил, теперь я точно не стану покупать его курс, — с улыбкой говорит ему Намджун и смотрит на него с той же хитрой искоркой в глазах, как в их первую встречу, когда они столкнулись в душном клубе на концерте рок-группы, солист которой долго вещал о том, что от депрессии его спасли лишь красивые зелёные ботинки, которые он надевал, когда заставлял себя выходить из своего дома-трейлера, чтобы хотя бы попытаться сбежать от навязчивых мыслей в своей голове, раз за разом повторявших ему, что он никогда ни на что не сгодится. Тогда он пожелал всем найти себе такой же символ борьбы с этой невидимой болезнью, отравляющей жизни многих людей. Чимин замолкает, вглядывается в любимые черты и надеется, что Намджун найдёт этот символ сам, потому что ни одна попытка Чимина ему помочь пока не увенчалась успехом. Чимин переплетает их пальцы, Намджун тянется к нему за поцелуем, и Чимин, растворяясь под его нежными касаниями, позволяет себе отпустить переживания. Хотя бы на сегодня.***
Чимин поверить не может в то, что Намджун его действительно оставил. Прошло три недели, злость его ещё не опускает но теперь к ней добавляется какое-то опустошение, не дающее ему нормально жить. Он сомневается, что всё происходит взаправду, надеется, что придёт в норму, но при этом не может справиться с жгучей обидой и тупой болью, которые расползаются по телу. Он садится в заказанное такси, потому что всё ещё не в состоянии водить самостоятельно: отвлекается на собственные горькие мысли, не следит за дорогой, слишком долго думает перед манёвром, а это плохо заканчивается. Чимин уже один раз попал в аварию, врезался в дерево, улетев в кювет. Из носа капала кровь, перед глазами всё плыло (сотрясение мозга, как выяснилось чуть позже), а дышать было так тяжело, как будто он пробежал десять километров, из-за чего его уставшее тело буквально отказывалось принимать воздух. У него как-то была пневмония, в лёгких образовалась жидкость, и по ощущениям это было очень даже похоже: ты вдыхаешь, воздух доходит до лёгких, но они словно бы не могут доставить кислород к каждой клеточке организма. И ещё было страшно, потому что он сразу вспомнил о том, как его бабушка тоже попала в аварию, а на следующий день умерла от пневмоторакса. Никто из врачей не подумал, что проблемы с дыханием у неё из-за кусочка ребра, проткнувшего лёгкое. Он помнит, как безутешно плакала его мама, как было громко и страшно, а затем — тихо и ещё более страшно. Тёмная гостиная, запах алкоголя, убитые горем глаза матери — в него будто просочилось её отчаяние. Он ещё не до конца понимал, что такое смерть, что такое — прощаться с родным человеком, которого больше никогда не увидишь, поэтому впитал часть эмоций матери, словно губка, пытался разделить с ней её боль. Мама после этого была сама не своя, в ней будто что-то сломалось. Отношения мамы и бабушки были слишком близкими, чтобы она могла быстро прийти в себя после потери, но её годы замкнутости и отчуждённости в итоге сломали что-то и внутри Чимина.***
Сирень у дома пахнет как-то слаще, чем та, что цветёт около работы. Или просто дом для Чимина — место, где он чувствует себя в безопасности, куда ему хочется возвращаться, оттого всё вокруг кажется лучше и притягательнее. Момент, когда крепость становится темницей, тоже наступает внезапно — не обухом по голове, скорее, навязчивый червячок-сомнение, пробравшийся в мысли: сидит и точит повидавшие отвратительное извилины, стачивает, чтобы убедить в нечто простом и неприкрыто полном ненависти к себе — одиночество скоро сожрёт его, как червячок поедает мозг. Чимин накрывается одеялом с головой, упирается коленями в бетонную несущую стену, от которой, словно от могилы, веет холодом, и повторяет несколько десятков раз то, как нестерпимо он желает, чтобы всё это закончилось. Это — ощущение всё того же могильного холода чуть выше коленей, точно в середине грудины.***
Чимин умеет себя наказывать. Он не хотел срываться на Намджуне, но так уж вышло, что в последнее время ему слишком сложно контролировать свои вспышки агрессии. Намджуну сейчас непросто, к его обычному состоянию добавились приступы тревожности, из-за которых он даже в метро спуститься не может, ему страшно, что двери поезда не откроются и оставят его навсегда запертым под землёй. Чимину не стоило говорить об абсурдности этих мыслей, Намджуну не стоило проводить параллель абсурдности его мыслей и восприятия Чимином собственного тела, которое он морит голодом последние три дня. Осень, на улице холодно, но Чимин выбежал из дома в одной толстовке и уже чувствует, как пальцы покалывает от низкой температуры. Он иногда так делает: специально легко одевается, чтобы немного помёрзнуть. Его щёки становятся красными, а голова — пустой. Он долго скитается по улочкам района, чтобы боль отвлекла его от собственных мыслей. Намджун находит его на трассе чуть южнее заправки на выезде из города и молча открывает дверцу, чтобы Чимин забрался уже поскорее на переднее пассажирское сидение. В машине его ждёт цветастый шерстяной плед и термос с какао без сахара. Они ни о чём не говорят, извинения так и остаются повисшими в воздухе. Они оба слишком устали, чтобы продолжать выяснять отношения. «Не слишком ли мы устали, чтобы вообще продолжать эти отношения?» — задаёт себе впервые этот вопрос Намджун, и после этого всё начинает неминуемо рушиться.***
Намджун приглашает Чимина на выставку. Это их второе официальное свидание, потому что первая встреча в клубе, семь выпитых каждым стопок текилы и четыре часа общения без остановки не считаются. Намджун в этом плане очень старомоден. В итоге свидание проходит не то чтобы идеально. Наверное, не стоило выбирать эту выставку, которую Намджун так сильно ждал, потому что он не может перестать смотреть на произведения искусства, а Чимин не может перестать любоваться Намджуном. То, каким одухотворённым он выглядит, как медленно движется, разглядывает картины с разных точек, чтобы увидеть игру света и теней, как застывает, а Чимин буквально видит шок и потрясение на его лице от красоты, которую пока что мозг Намджуна не может в полной мере осознать. Намджун потом будет себя корить за то, как мало они в итоге провели времени вместе и что ничего нового друг о друге не узнали, но Чимин с ним не согласится: он увидел такого уязвимого перед красотой искусства Намджуна, что влюбился в него в ту же секунду.***
Рождество никогда не было чем-то религиозным в жизни Чимина, поэтому Намджуну его желание пойти в католический храм, чтобы послушать хор и орган, кажется немного странным, но он ни единым словом не даёт усомниться в том, что это хорошая идея. Лавки не очень удобные, ноги Намджуна не помещаются, сидеть некомфортно, но всё проходит, стоит ему увидеть, как свет падает на синие бархатные платья девушек из хора и отражается в их искрящихся от радости глазах. Они счастливы разделить с посетителями праздник, и их искренние улыбки — прямое тому доказательство. Чимин думал, что будет плакать на Ave Maria, но он только чувствует невероятное спокойствие, которое разливается по его телу. Он читал о том, что научно доказано, что на службах в храмах и церквях многие люди чувствуют себя намного лучше из-за физического воздействия вибраций на тело. Прекрасная акустика, перелив голосов, звуки органа будто бы пытаются залатать старые раны. Намджун разжимает кулаки и перестаёт трогать кольца на своих пальцах, он замирает вместе с Чимином, чувствуя мурашки, бегущие по спине. На Cantate Domino Дженкинса Чимин не может сдержать пары скупых слёз, которые всё же успевают скатиться по щекам и подбородку. Намджун кладёт свою руку поверх его, и Чимин осознаёт, что ему наконец не нужно справляться со всем в одиночку, что ему есть, с кем разделить радости и горести.***
— Я не собираюсь воспринимать твой буллинг за проявление симпатии, выбери другой язык любви, я серьёзно, — возмущается Намджун, а Чимин не перестаёт смеяться. — У тебя отвратительный вкус в фильмах, ты знаешь? И это при твоей любви к искусству, — продолжает подначивать его Чимин. — Этот фильм напоминает мне о детстве и счастливых моментах, — глухо отзывается он. — Николас Кейдж, повторяющий стюардессе, что он может смаковать персик часами, напоминает тебе о детстве? — неверяще спрашивает Чимин. — Это вполне себе светлый фильм! Ну, кроме той сцены с Джоном Траволтой и его дочерью. Вернее, дочерью его врага. Ну, ты понял. Чимин наблюдает за длинными пальцами Намджуна, руки которого беспорядочно двигаются, пока он пытается объяснить Чимину, почему любит этот боевик, а Чимин тем временем касается его плеча, забирается к Намджуну на колени и начинает его целовать. — А говоришь, не понравилась та сцена в самолёте, — с шутливым недовольством говорит Намджун, снимая с Чимина пушистый розовый свитер, который ему слишком велик. Хрупкость и миниатюрность Чимина порой заставляют Намджуна звереть и терять контроль над своим телом. — Ты испортил весь настрой этим тупым сравнением, — отвечает Чимин и ловко уворачивается от очередного поцелуя, а затем и вовсе скрывается в ванной. — Не припомню ни одного раза, когда ты жаловался на мой язык и желание всего тебя вылизать, — кричит Намджун и идёт вслед за Чимином, чтобы, подхватив его на руки, отнести слабо сопротивляющегося парня в спальню. «Да, наверное, все наши кинки формируются ещё в детстве», — думает Чимин, изнывая на простынях от ласк Намджуна.***
Намджун замечает блондинистую макушку с отросшими корнями, вглядывается в знакомый твидовый жакет голубого оттенка и чувствует, как тяжесть на его сердце становится вновь ощутимой, хотя он всеми силами пытался избавиться от этого каменного обруча, обхватывающего его грудную клетку и не позволяющего спокойно дышать. Чимина невозможно забыть. Намджун долго убеждал себя, что после расставания им обоим будет лучше, что они смогут справиться со своими собственными демонами, если перестанут добавлять друг другу проблем. Ему было тяжело с собой, когда они были в отношениях, а без Чимина он вообще еле справляется. Он принимает снотворное, ходит к врачам, занимается спортом, выстраивает расписание, которого неукоснительно придерживается, больше общается с новым коллегой, прибывшим из Пусана, заставляет себя посещать больше выставок, постановок, даже выбирается пару раз на хоккей, но всё равно раз за разом проигрывает своим мыслям.***
Чимин собирается на встречу с Намджуном и отчего-то очень нервничает. В последнее время их отношения какие-то натянутые, Намджун снова закрылся в себе и не даёт Чимину помочь, не идёт с ним на контакт. Чимин чувствует, что сегодня Намджун расскажет, что его так сильно беспокоит, но даже не догадывается, что последующие месяцы будет ненавидеть и этот вечер, и весну, и Ким Намджуна, который решится расстаться с ним после того, как посмотрит на цветущую сакуру и почувствует себя засохшим ростком, забирающим из жизни Чимина и краски, и время. Всё это будет потом, а сейчас Чимин просто идёт на встречу с тем, кто навсегда забрал его сердце и стал его единственной настоящей любовью.
