милицейский протокол

«сказать по-нашему, мы выпили немного»

— ну, товарищ старшина, за что нас, добропорядочнейших граждан, да в вытрезвитель? мы же, ну, немного совсем! честно! — растягивая слова, запинаясь, но умудряясь жестикулировать, пьяный турбо, пытается объясниться начальнику вытрезвителя, куда загремел вместе с зимой, который сейчас уже заснул от количества выпитого самогона, расположившись на плече друга. — ей-богу, честно! скажи, вахит?

«не вру, ей-бога, скажи, серега?»

— по вам, товарищи, видно… — вздыхая, спокойно ответил им старшина. — рассказывай, сколько выпили, где да с кем? — да если б гнать не из опилок каких-то там, то что б нам было! ничего бы не было! хоть три, хоть четыре… да хоть пять бутылок пей! — обретая уверенность, продолжал турбо. — а мы-то… — и замолчал. 

«и если б водку гнать не из опилок, то че б нам было с трех-с четырех-с пяти бутылок?»

— я слушаю, где, с кем и сколько вы выпивали. — старшина стоял на своем, выбора не осталось, придется отвечать.  — ну… вторую пили во дворе каком-то, там рядом с ларьками… но это, товарищ старшина, это было так! — турбо повертел рукой в горизонтальной плоскости, чтобы показать серьезность своих намерений. — для апери… апере или опере… аперитива! потом пошли в сквер да сели под грибочки, в теты беседки. а потом… потом не помню… я, собстна, тогда уже дошел до точки. 

«вторую пили близ прилавку в закуточке… но это были еще цветочки! потома в скверу, где детские грибочки. потом не помню: дошел до точки.»

— значит, рядом с ларьками, потом в сквере в беседке… в общественном месте, так и запишем. — спокойно заключает старшина милиции, записывая. — и что вы скажете в свое оправдание, товарищ туркин? — я-то! я пил, вообще, да, с горла, но, между прочим! — откидываясь спиной к стене, чуть не уронив спящего на себе вахита, показывает пальцем в воздух. — с устатку и не евши. у меня были отяга… отягчающие обстоятельства! я был с разборок, между прочим! но при этом, знаете, товарищ старшина! я был… я был как стекло!  — как стекло — это каким? остекленевшим? — прижимая к тетради ручку, уточняет старшина.  — именно так! — тянет турбо. 

«ну еще б, я пил из горлышку,с устатку и не евши, но как стекло был! то есть — остекленевший!»

— понятно все с вами, как стекло — остекленевший, значит. — записывая в протокол место, где была замечена пьяная компания, преспокойно заключает старшина.  — и, знаете, когда коляска ваша подкатила, ну тогда мы, конечно… конечно, уже по бутылке дали… — развязанный алкоголем язык выдавал все, что только можно, и, осознавая остатками разума свои поступки, турбо закусил губу до боли, чтобы не взболтнуть лишнего. 

«а уж когда коляска подкатила, тогда в нас было семьсот на рыло»

— ага, — старшина кивнул, слегка улыбаясь и пытаясь эту улыбку подавить. — а как вы, добропорядочнейший товарищ туркин, объясните, что с вами был третий, которого вы, оказывается, не знаете? — а третий… третьего мы, если честно, ну, так скажем, — ведя бровями, начал оправдываться турбо. — ну, как бы заставили. хотя тут да! признаю, переборщили! — показывает пальцем вверх и будто грозит им. 

«мы, правда, третьего насильно затащили… но тут промашка! тут, конечно, переборщили!» 

— переборщили, значит, я вас понял. а как же вы объясните разбитые у товарища очки? — вспомнив вдруг, что у невольного их товарища при себе были очки с треснутой линзой.  тут турбо понимает, что попал. он ведь те очки парню разбил ударом по лицу за то, что тот, будучи пьяным, начал пытаться вразумить товарищей, угрожал вызвать на них милицию, за что и получил в нос, а очки были разбиты скорее случайно. но если признается, навесят за драку. надо что-то выдумать, как-то выкрутиться. как жалко, что зима ему не поможет: он на выпивку слабый, две стопки даст — уже готов, три — вахита как будто не было — спит. в голову лезут разные и очень размытые в проспиртованном сознании мысли, турбо прислушивается к ветру, который противно свистит по окнам, пытается придумать, что же ответить. 

«а что очки товарищу разбили? так то портвейном усугубили!»

— а это мы портвейном… так сказать, усугубили! — придумал. и снова вертит рукой, полагая, что так его слова будут более убедительными. мда, звучит как-то глупо, надо оправдаться. — а товарищ! а товарищ… товарищ нам первый сказал, уймитесь, успокойтесь, разойдитесь! — турбо начал, заговариваясь, пародировать слова, которые услышал от товарища, имя которого он уже забыл. — а мы, вы знаете, товарищ старшина, сразу его послушали! 

«но товарищ первый нам сказал, что «вы уймитесь», что «не буяньте» — он говорит, что «разойдитесь.»

— и вы хотите сказать, что вы, товарищ туркин, успокоились и разошлись? вы, по-моему, как мне сказал товарищ милиционер, взбунтовались, начали кричать, ругаться, сквернословить, разве не так? — даже пьяному туркину стало ясно, что старшина уже злится, теряя самообладание, переходит на другой, уже совсем не уважительный тон разговора и слова не подбирает. 

«на разойтись я, кстати, сразу ж согласился и разошелся! то есть, расходился!»

стало понятно, что оправдаться уже не получится. подтвердить слова валеры некому, защитить его тоже некому, милиция уже все о нем знает, только бы не вспомнили ничего еще, где бы он не был замешан. но пытаться все же стоит. пусть не избежать наказания в целом, а хотя бы, сделать пребывание их с вахитом в вытрезвителе относительно коротким и не допустить протокола, который сейчас старшина пишет, не отрываясь, ведь он может стать вполне себе делом, за которое уже, хочешь, не хочешь, придется нести ответственность. а он ведь все еще нужен группировке.  — но если я кого-то ругал, кричал и сквернословил! тогда карайте строго, — от этой вины ему уже не отделаться, но попытаться все же стоит. — но это, вы знаете, вообще, крайне маловероятно! — замедляясь, проговорил туркин. — да, вахит? — ища поддержки в своем спящем друге, обратился он к зиме. 

«но если я кого ругал, карайте строго! но это вряд ли, скажи, серега?»

— значит, от вины в поведении вы не отказываетесь, но говорите «вряд ли», я вас понял. вы говорите, что пьяны не были ни вы, ни ваш друг… но, товарищ туркин, почему же при задержании вы упали на землю и впали в истерику? как вы объясните свое поведение? я вас слушаю.  — упал… упал я, так сказать, от помутнения в сознании. у меня, понимаете, давление скачет, вот, переволновался, голова закружилась и вот, я на земле. я сам, понимаете, не понял, как так-то! потому и закричал. — на ходу выдумывал турбо, уповая, лишь бы только ему поверил молодой старшина лет двадцати пяти, у которого, вроде бы, кольца на пальце нет, значит живет с родителями и о его здоровье волнуется мама, а не он сам, и оттого и не имеет представления о том, какие болезни вообще существуют. турбо все уже подметил, вот где его не подводит его наблюдательность. 

«а что упал? так то от помутненья!»

— закричали от чего? от горя? — с легкой издевательской манерой спросил у порядком протрезвевшего турбо старшина.  — как бы не так! — возразил он. — не с горя — от отупения. у меня, вы знаете, когда давление меняется, и я тако-о-ой дурной становлюсь! — схватившись за голову, объяснил валера, пытаясь не обращать на боль в голове внимание.

«орал не с горя — от отупения!»

— от отупения… — повторил тихо старшина, записывая.  повисла звенящая тишина. звенящая не потому что звенел ветер, не потому что в ушах у трезвеющего туркина начался ужасный звон, не потому что зима храпел и не потому что горячий воздух помещения донельзя уплотнился, смешался с парами алкоголя, мороза, пота и одеколона и стал настолько плотным, что на атмосферу там можно было топор вешать, а потому что больше некуда двум молодым парням бежать, протокол на них уже лежит на столе у старшины и их ждет наказание за содеянное, а звон этот — предзнаменование вытрезвителя, пятнадцати суток и ста рублей штрафа. но отсюда надо выйти невиновным, надо хотя бы попытаться себя оправдать, уйти из участка и поклясться, что ни капли в рот больше не попадет, а, покинув двери, забыть обо всех обещаниях. в первую очередь надо попасть на сборы вечером, потому как группировка не простит такого глупого попадания в участок и им набьют морду, поставив суперов вровень со скорлупой, «которая за слова свои не отвечает».  — товарищ старшина! — зовет его туркин.  — что вы хотите? — спокойно спрашивает милиционер.  — ну, дозвольте, пожалуйста, дополнить, но без протокола! — предостерег он, выставив руку вперед, как только старшина вновь взял ручку. — скажите, пожалуйста, чему нас учат, так сказать, семья и школа, м? правильно! — отвечая на свой же вопрос, продолжил турбо. — что жизнь нас сама накажет строжайше! строжайше, понимаете? тут мы с вахитом, конечно, согласны! — кивает он головой в знак подтверждения. — скажи, вахит?

«теперь дозвольте пару слов без протокола, товарищ старшина! чему нас учат, так сказать, семья и школа? что жизнь сама таких накажет строго! тут мы согласны, скажи, серега?»

— не заговаривайте мне зубы, товарищ. тем более, что вы свою вину признаете, оправдываетесь, что были пьяны, мы вам и вашему другу всего лишь небольшой штраф дадим и посидите тут у нас… ну, скажем, до утра. и все хорошо будет. — спокойно объяснил старшина туркину, используя слова, звучавшие несколько минут назад, против него самого.  но это было крайне опрометчиво… алкоголь, пусть и развязывает языки и делает человека безрассудным, может также обострять эмоции принявшего. валере и так не нужно много времени, чтобы завестись, а сейчас этот старшина, который всего на несколько лет старше туркина, будет его жизни учить? так не только учить, но и издеваться над ним, пользуясь тем, что закон предусматривает и штраф, и вытрезвитель. сейчас главное — не подавать виду и аккуратно постараться выбить себе прощение.  — такого, позвольте, не было! — возражает турбо. — меня вообще оговорили, я вовсе не пил! — блеф сейчас — самая глупая стратегия развития событий, но по-другому просто не получится. у самого уже трясутся руки от нервов, уж слишком сильно вывел его из себя этот старшина — сам-то теперь грешит алкоголем, а перед провинившимся туркиным и его ничего не соображающем друге строит из себя человека облика морали. — вот, даже вахит может подтвердить, да, брат? — удачно у зимы стало проясняться сознание, он, спросонья, услышав только «да?» поспешил на него ответить кивком, что бы у него не спросили. — вот товарищ мой и подтвердил. — турбо хлопнул себя ладонью по колену, откидываясь на стену спиной. — а проснется утром — расскажет вам все в подробностях сразу же! я вам обещаю! он вам скажет, что нас, нарушителей, так скажем, правопорядка, жизнь и осудит, и накажет, а вам, получается, что и волноваться не стоит — вы нас отпустите! ну чего возиться, если нас и так осудят?— улыбается турбо, показывая зубы. аргументы почти исчерпаны, остается надеяться только на харизму. 

«вот он проснется утром, он сейчас же скажет: «пусть жизнь осудит, 

пусть жизнь накажет!»

а вы отпустите — вам же легче будет! ну че возиться, раз жизнь осудит?»

в этот момент вахит очень удачно закивал головой, видимо, понимая, что происходит и почему турбо так яростно доказывает старшине, что они с вахитом не виноваты ни в чем, да и не были никогда. но хитрый старшина не оставил этого незамеченным.  — а что же ваш друг все кивает и кивает? он что об этом думает? — обратив на вахита внимание, вдруг спросил старшина.  — а вахит… — турбо обернулся к другу, сидевшему рядом с ним и расположившего руки на коленях, а на них голову, и похлопал его слегка рукой по спине. — он все соображает, все понимает! он с нами полностью согласен, жизнь нас, бессовестных, осудит. — подтвердить свои слова он решил слабым кивком. 

«вы не глядите, что сережа все кивает,

он соображает, он все понимает!»

— значит, понимает. но раз вахит все понимает, чего же молчит? чего же только вы со мной разговариваете? — сержанту уже стало интересно, чем закончится эта телепередача, и поэтому он поддерживал разговор с турбо только ради того, чтобы втихую над ним потешиться и послушать, какие сказки он еще выдумает, лишь бы только грамотно легенду сложить и выйти из нее героями, пусть исход ее и лежал на поверхности, и сержант сделает все по закону, хотя и выпустит друзей утром, когда протрезвеют, без штрафа. сейчас таких и так хватает, да и проблемы похуже есть.  — а молчит? понимаете, он такой у нас… переживает за все, волнуется. вот и молчит. — валера пожимает плечами, как бы показывая, что причина поведения такого ясна и очень понятна.

«а что молчит? так это он от волнения,

от осознания, так сказать, 

и просветления.»

— все с вами ясно, товарищи. ну, раз вахит уже все осознал, вы посидите сначала до утра, а потом денек-другой, все осознаете, обдумаете, обговорите, — старшина встал из-за стола и потянулся, хрустнув спиной. — а у меня, между прочим, смена в 10 закончилась, а сейчас вот уже — старшина посмотрел на часы, висящие на стене. — пол двенадцатого. — сижу тут, байки ваши слушаю, — он вышел из кабинета, и речь его стала тише и превратилась в один неразборчивый звук, а когда старшина вернулся, с ним зашел еще один молодой, кажется, ровесник зиме и турбо, сотрудник милиции. — с вами вот, сержант посидит, ему все и расскажете, сколько и чего вы там пили.  план по побегу не сработал. надо действовать как-то еще, и действовать снова в одиночку, ведь зима вновь задремал. раз уж заговорить не получилось, в рукаве остается еще один козырь — надавить на жалость. тем более, что никто проверять не будет, далеко они живут отсюда, кто у них — семья, главное — красиво легенду сложить и в ней же не потеряться.  — не забирайте, люди! —закричал резко турбо, привлекая к себе внимание. — мы с товарищем семейные люди! у нас дома детки плачут, да жены волнуются, ну что за семья без отца-то? а мы пока доедем, уже и ночь пройдет, понимаете? ему ехать в авиастроительный, а мне аж вон в услон! а доехать-то как? автобусы уже не ходят, таксисты нас не примут, денег-то нет на них, да и мы не в москве, у нас тут метра нет! 

«эй, не забирайте люди, плачут дома детки!

ему же — в химки, а мне аж вон — в медведки!

там все равно автобусы не ходят, метро закрыто, в такси не содят!»

— метро. — поправил его сержант.  — да какая разница! — воскликнул валера, хлопнув себя руками по коленям. — вопрос-то остался, доехать нам как? а никак!  — товарищ, — со вздохом обращается к туркину сержант, и тогда турбо понимает, что ему, кажется, поверили, а как он из услона поедет домой, и как зима к себе домой попадет — уже не важно. — я лично вас и вашего вахита по истечение ночи разбужу, вместе с водителем вас на служебной машине отвезем домой каждого, только успокойтесь, пожалуйста, проспитесь! — умолял их сержант.  нет, ему не поверили. не хочется уже никак пытаться отмыть репутацию и с судьбой ночи в компании храпящего и сопящего одновременно друга рядом и сержанта за столом в другой стороне промерзшего вытрезвителя, где ужасно холодно и не чувствуются уже пальцы в промокших от снега кроссовках, остается только смириться, как зима открывает лениво один глаз наполовину, кинул взгляд на турбо и пару раз моргнул им.  — ну че, валер, как дела? — вопрос, конечно, ни к селу, ни к городу, но что делать? — да как… — шумно выдыхает он через нос, наблюдая за тем, как сержант выходит из вытрезвителя. — никак, до утра точно сидим. но зато! нас тут уже уважают! я договорился, тебя домой отвезут, а мне придется с услона переть… надо было про поближе соврать. а разбудит нас с тобой сержант, как людей, а не как алкашей последних. — подтверждая свои слова кивком головы, объясняет туркин. 

«приятно всё-таки, что нас тут уважают! гляди, серёг, — подвозют, гляди — сажают! разбудит утром не петух, прокукурекав — сержант подымет, — как человеков!»

— а зачем ты врал про услон? — непонимающе спрашивает вахит.  — так надо было. но нас и без него чуть ли не с музыкой проводят… — отодвигаясь немного от друга, приподнимаясь с лавки, турбо засовывает руку в карман джинс, чтобы через него почесать чресла и для этого не лезть под ткань, вместе с этим нащупывая в кармане смятую купюру, вытягивая ее оттуда. — как проспимся. 

«нас чуть ли не с музыкой проводят, как проспимся»

— а это че? — обращая внимание на донельзя смятую деньгу, спрашивает зима.  — а это? — раскладывая углы купюры, вторит ему турбо. — я рубль заначил… слышишь, зима, опохмелимся! — держа в руке рубль, валера смотрит на вахита и лицо его меняется, на нем появляется  блаженная улыбка. 

«я рупь заначил, слышь, серег, опохмелимся!»

— рубль, говоришь? — улыбаясь в лицо другу, переспрашивает зима, но тут же тяжело вздыхает, желая заснуть и пропустить этот момент как можно скорее, откидывается спиной на стену, отправляя за собой туркина по причине того, что его рука была на плече друга, и, располагая голову на другом, пользуясь моментом невовлеченности того в то, что вахит делает, хотя турбо вроде бы даже не против. — и все же, валер, какая у нас судьба трудная… — и прикрывает лениво глаза. 

«и все же, брат, трудна у нас дорога!»

— ну сейчас ты больше выпил, — смотря на зиму, заключает турбо. — эх, бедолага! — обнимая вахита своей рукой, а рубль укладывая обратно в карман, восклицает туркин. — ну спи, вахит… — на порядок тише заканчивает валера, опирая голову на вахита, стараясь при этом его не придавить. 

«эх, бедолага! ну спи, серега…»

улыбка озаряет его лицо, пусть им уготовано спать в холоде под наблюдением сержанта, а после — добраться до дома в состоянии «спасибо, что живой», встретиться с позором от группировщиков — это не важно, в любом случае тянуть эту лямку придется двоим, вместе. турбо устал. дремота окутывает его разум и не важно сейчас, что сержант возвращается в вытрезвитель, турбо его уже не видит — только слышит. друг от друга им теплее, только пальцы на ногах все еще дубеют сильнее и холод пробирается глубже — в кости. волнует его сейчас только реакция вечно недовольного адидаса, который обязательно их двоих отчитает, хотя турбо уверен, зима договорится и их отмажет в обязательном порядке, а турбо пару слов для убедительности скажет, и все будет хорошо. сейчас надо просто заснуть.