Спорим?

Просыпаться — отстой. Особенно когда просыпаешься не в своей кровати, а лицом в липком, разноцветном дерьме непонятного происхождения. Я открыла один глаз. Потом второй. Картина не изменилась. Я лежала в луже чего-то зелёного и блестящего, а над головой, на люстре, вместо лампочек болтались потрёпанные куклы с булавками в глазах. «Ну конечно, — подумала я, медленно отлепляя щёку от пола. — Кто же ещё мог так оформить интерьер». Прежде чем я успела понять, где я и кто я, из-за горы тряпья в углу раздался смех. Не смех, а какой-то истеричный визг, переходящий в удушье. — А-А-А-ХА-ХА-ХА! Смотрите-ка! Новенькая решила поцеловать пол! Романтично! — голос был громким, нарочито-восторженным и насквозь фальшивым. — Понравился вкус? Я сам замешивал! В основу пошло варенье, немного клея для обоев и, кажется, тушь для ресниц старой горничной! Я подняла голову. На огромном, заваленном хламом кресле, похожем на трон из барахла, полулежал он. Вару. Его зелёные кудри торчали во все стороны, как будто он только что сунул пальцы в розетку. Кислотные очки со спиралями плясали у него на носу. В одной руке он держал чашку с дымящейся зелёной жижей, в другой — длинную указку, которой тыкал в мою сторону. — Эй, ты! Земля-воздух! Как тебя там… Фрекен Бок? — он скривил губы в улыбку, от которой стало противно. — Вставай уже, а то я начну думать, что ты декоративная! Я откашлялась. Из горла вырвался комок зелёной слизи. Отвращение перекрыло страх. — Это что за… — я села, сдирая с платья липкие нити. — Ты что, блевать научился радугой? Спирали на его очках завертелись быстрее. Его ухмылка стала ещё шире, но глаза за стёклами стали прищурены. — О-о-о! Заговорила! И не просто «ой, простите, Господин Великий Вару, я сейчас всё уберу», а с претензией! — он закатил глаза с таким драматизмом, будто играл в школьном спектакле. — Обожаю таких! С ними весело! Они дольше пищят, когда начинаешь выдергивать ногти! Шутка! — он дико захихикал. — Пока что шутка. Он швырнул в меня указкой. Та воткнулась в пол в сантиметре от моей ноги. — В общем, Фрекен Бок, мой дизайн комнаты мне слегка поднадоел. Убери это! — он махнул рукой, указывая на всю комнату, от пола, заваленного хламом, до потолка, испачканного краской. — Но так, чтобы…глаз радовался! А не как последняя твоя предшественница — она пыталась всё вымыть, скучная дура. Я её… э-э-э… перевёл в другой отдел. В подвал. Я встала. Колени подкашивались, но не от страха. От ярости. Этот кривляка, этот переодетый подросток с комплексом бога… Он говорил со мной, как с говорящим инструментом. Нет, даже не так. Как с мусором, который не туда выбросили. — «Убери это», — передразнила я его гнусавый, нарочитый тон. — А сам-то что? Руки отвалились? Или твоё величество может только пачкать, а убирать — это ниже его королевского достоинства? Похоже, твоя «креативность» заканчивается там, где начинается обычная тряпка. Жалко. Комната затихла. Даже куклы на люстре, казалось, перестали покачиваться. Вару перестал хихикать. Он медленно поставил чашку, склонил голову набок, как собака, слышащая странный звук. — Что-что? — спросил он, приложив руку к уху. — Мне послышалось, или кусок тряпки с грязным фартуком только что назвал меня… жалким? Ой-ой-ой. Кажется, у новенькой не просто рот открылся, а там целая бездна невезения. Ты знаешь, что случается с теми, кто меня оскорбляет? — Их отправляют в подвал? — я скрестила руки на груди. Меня трясло, но не от страха, а от адреналина. — Оригинально. Прямо как в дешёвых страшилках для десятилеток. Ты всё такой же предсказуемый. Устроил беспорядок — ждёшь, что кто-то придёт и уберёт. Тебя назвали — угрожаешь подвалом. Как же ты, должно быть, сам себе надоел. Он вскочил с кресла так резко, что оно опрокинулось с оглушительным грохотом. За спиной у него что-то разбилось. Он не обратил внимания. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло сладкой химией и чем-то кислым, потом. — Предсказуемый? Я? — его голос сбросил шутовскую шелуху и стал низким, сиплым. — Это я-то предсказуемый? Да я тебя в три счета разберу на запчасти и соберу обратно так, что ты сама себя не узнаешь! Я из тебя конфетку сделаю и сам же съем! Я тебя в картину превращу и буду вешать в туалете! Он кричал. Громко, истерично, размахивая руками. Как ребёнок, у которого отняли игрушку. И в этом был его провал. Я не отступила ни на шаг. Подняла подбородок. — Видишь? Уже начал. Кричать. Потому что по-другому не умеешь. Потому что на самом деле ты не можешь ничего. Ни нормально общаться, ни за собой убрать. Спорим, что если я сейчас уйду, ты даже не сдвинешь с места эту сломанную табуретку? Спорим, что через три дня здесь будет ещё хуже, потому что ты сам, своими руками, ничего не можешь? Его лицо исказила гримаса. Не злости, а какой-то дикой, детской обиды. Он задышал часто. — Спорим? Ты… ты хочешь со мной СПОРИТЬ? — он захихикал, но в смехе была трещина. — Окей! ДАВАЙ! Три дня! Я сделаю тут… я сделаю тут такой порядок, что твои предки в гробу перевернутся от зависти! Я всё вымою, всё разложу, всё… всё будет блестеть! БЕЗ ПОМОЩИ! А если я выиграю… — он ткнул пальцем мне в грудь, — ты будешь целую неделю ходить за мной и громко, при всех, рассказывать, какой я великий, гениальный и прекрасный! И целовать мне ботинки! Каждое утро! А если проиграю… — он замялся, его взгляд метнулся в сторону. — Если проиграешь, — закончила я за него, глядя ему прямо в очки, — ты признаешь, что я была права. Что ты, Великий Вару, — беспомощный неряха, который не способен даже за собой прибрать. Вслух. При всех. И будешь мыть полы во всём доме. Обычной тряпкой. Целую неделю. Он замер. В его позе читалась дилемма: страшное унижение против ещё более страшного унижения. Но его детское, взрывное эго не могло отказаться от вызова. — ДА ЗАКРОЙСЯ УЖЕ! — закричал он, закрывая уши ладонями. — Договорились! Вон отсюда! Не мешай гению творить! И не смей подглядывать! Иначе… иначе пари не считается, и я тебя в ту самую картину превращу сразу! Он развернулся и пнул ближайшую груду хлама. Та разлетелась по комнате. Он заорал что-то нечленораздельное и скрылся за другой грудой тряпья, откуда послышался звон разбиваемого стекла. —Ага, а если я увижу, что ты тайно подослал прислугу? Хм, нет уж. Я вышла в коридор. Дверь захлопнулась за мной. Я прислонилась к стене. Руки дрожали. В ушах стоял его визг. «Боже, — подумала я. — Он обиженный ребёнок в теле взрослого мудака.». И теперь мне предстояло провести несколько дней в дворце этого взрывоопасного, ядовитого клоуна, который точно не собирался играть честно.

***

День первый. Я проснулась от звука дикой какофонии. Это было что-то между падением шкафа, взрывом самодельной бомбы и истерикой рок-группы, репетирующей в мусорном баке. «Началось», — подумала я, не открывая глаз. Не было ни малейшего желания выходить из каморки, которую мне отвели — крошечной клетушки с койкой и табуреткой, пахнущей плесенью. Но любопытство — страшная сила. Да и нужно было знать, во что превращается пари. Я приоткрыла дверь. Коридор был пуст, но звуки доносились явно из его логова. И запах… Запах сменился. Теперь это была гремучая смесь хлорки, подгоревшего пластика и чего-то приторно-цветочного, отчего першило в горле. Я подкралась к двери его «апартаментов». Она была приоткрыта. Заглянув в щель, я едва сдержала смех. Или крик. Или то и другое сразу. Комната теперь напоминала последствия торнадо в магазине хозтоваров. Посреди всего этого, в облаке пыли и какого-то зелёного порошка, стоял он сам. В руках — блестящий швабры, которой он не мыл пол, а размахивал, как световым мечом, выкрикивая что-то невнятное. — И… ВЗМАХ! Быстрее пошла к чёрту пыль! — орал он, колотя шваброй по шкафу, с которого сыпались осколки какой-то посуды. — А теперь…— Он схватил первую попавшуюся банку с какой-то зеленоватой жидкостью и выплеснул её на стену с надписью «Смотрите на меня». Жидкость зашипела, и краска начала пузыриться и стекать вниз, оставляя тёмно-зелёные подтёки. — Ой. Это, кажется, было для удаления ржавчины. Ну и ладно! Он бросил пустую банку через плечо. Та угодила в аквариум (я и не знала, что он тут есть), который с треском разбился, выпустив на пол потоки воды и пару дохлых, раскрашенных в кислотные цвета рыбок. — О! Водная стихия присоединяется! Отлично! Я не выдержала. Дверь скрипнула, когда я вошла. — Ты… это что, твоя версия уборки? — спросила я, переступая через лужу с плавающими в ней блёстками и осколками. — Похоже на какой-то садомазохистский метод... Вару вздрогнул и резко обернулся. Увидев меня, он сначала нахмурился, а потом его лицо расплылось в сияющей, безумной ухмылке. — А-А-А! Критик прибыл! — завопил он, указывая на меня шваброй. — Не мешай творческому процессу! Видишь? — он пнул ногой какой-то испорченный ящик. — Очень даже, — я указала на потолок, с которого теперь капала кислотно-зелёная жидкость, смешанная с водой из аквариума, — Токсичное химическое отравление как раз въелось в стены. Буквально. — Мелочи! — отмахнулся он, но его взгляд метнулся к испорченной стене. — А теперь… ТЫ МЕШАЕШЬ! — он внезапно зашипел, делая шаг ко мне. — Условия пари! Никакого вмешательства! Ты своим скептицизмом разрушаешь мою творческую ауру! ВОН! — Я не вмешиваюсь, — парировала я, отступая к двери. — Я наблюдаю. Как ты собственными руками доказываешь мою правоту. Продолжай, «гений». Интересно, что от комнаты останется к завтрашнему утру. — ЗАТКНИСЬ! — он швырнул швабру. Та пролетела в сантиметре от моей головы и вонзилась в стену рядом с дверью, где и осталась торчать, жалко подрагивая. — К завтрашнему утру здесь будет СИЯТЬ! Сиять, ты слышишь? А теперь — исчезни! Я не стала искушать судьбу. Я вышла, оставив его в его безумном царстве луж, химикатов и летающих обломков мебели. Дверь захлопнулась, но сквозь неё ещё долго доносились его вопли, звон разбиваемого стекла и дикий, истеричный смех. К вечеру шум стих. Я рискнула выглянуть. Из-под двери его комнаты выползала мутная, разноцветная лужа. Пахло теперь так, будто в аду открыли парфюмерный цех по производству освежителей для общественных туалетов. Я вернулась в свою каморку и села на койку. Страх и гнев понемногу уступали место странному чувству. Не надежде. Скорее, жгучему интересу. Этот псих не просто саботировал или прикалывался. Он на полном серьёзе пытался что-то делать, но его методы были методами слона в посудной лавке, которому вдруг дали в руки отбойный молоток и коробку с динамитом.

***

День второй. Я прильнула к двери, но не услышала ни его безумного бормотания, ни звона разбиваемого. Только едкий химический запах теперь был гуще и слаще, пробираясь под дверь, словно ядовитый туман. Осторожно приоткрыв дверь, я заглянула внутрь. Комната... преобразилась. Но не так, как можно было ожидать. Беспорядок не исчез — он кристаллизовался, застыл в каком-то ужасающем, стерильном порядке. Все вещи, даже самые мелкие осколки, были разложены на полу ровными, геометрически безупречными рядами. Разноцветные лужи высохли, оставив после себя идеально ровные, глянцевые разноцветные пятна, похожие на инкрустацию. Пыль исчезла. Всё блестело. Блестело так, что резало глаза — неестественным, почти болезненным глянцем. Воздух вибрировал от тяжести синтетической чистоты. А посреди этой сюрреалистичной чистоты, на своем, теперь отполированном до зеркального блеска «троне» из барахла, восседал Он. Вару. Он сидел неподвижно, подперев щеку рукой. Его зеленые кудри были уложены с невероятной, почти парикмахерской аккуратностью. В уголках губ таилось напряжение безумного торжества. — Ну что, — сказал он тихо, и его голос, лишенный привычной истеричности, прозвучал еще более зловеще. — Нравится? Ни пылинки. Буквально. Он обвел комнату медленным, владельческим взглядом. — Видала такую чистоту? — он поднялся и сделал несколько шагов, его ботинки гулко отстукивали по глянцевитому полу, не оставляя следов. — Теперь, кажется, настало время целовать. Мои. Ботинки. Он остановился передо мной и с вызовом выставил вперед ногу. Ботинок, как и всё вокруг, сиял черным, индустриальным лаком. Мой мозг лихорадочно работал, сопоставляя факты. Эта чистота была невозможна. Ни за сутки, ни за десять. Особенно для него. Слишком быстро. Слишком совершенно. И тогда мой взгляд упал на него. На его голову. Венец. Корона? Нет. Но глядя на эту стерильную, вылизанную пустоту, на его побелевшие от напряжения пальцы и этот странный, нечеловеческий блеск в глазах, я поняла. — Подождите-ка, — медленно произнесла я, поднимая взгляд с его ботинка на лицо. — Так ты... генератор вероятностей использовал? Эффект был мгновенным. Маска усталого триумфатора с его лица сползла, как та самая краска со стены. Его глаза округлились, в них вспыхнула паника, замешанная на дикой, детской ярости. Он дернулся назад, словно его ударили током. — Ч-что? — он фыркнул, но фальшь звучала настолько громко, что перекрывала даже гул в ушах. — Что за бред? Ничего я не использовал! Я всё сделал сам! Руками! Видишь? — он лихорадочно потер ладони, на которых, как я теперь заметила, не было ни царапины, ни следов химикатов. — Сам! — Руками? — я сделала шаг вперед. Моя уверенность росла с каждым мгновением. — Ты, который вчера не мог швабру в руках удержать, чтобы не разнести полкоманты? Ты, для которого понятие «аккуратность» — это ругательство? Ты за сутки, в полном одиночестве, не только убрал, но и отполировал каждый осколок? И главное... — я указала пальцем на его голову, — и главное, зачем тогда твоя «игрушка» светится, как ёлка в День всех святых? — И вообще... — продолжила я, уже почти шипя от торжествующей ярости, — какого хрена ты вообще думал, что я о нем не знаю? Ты же сам трещал о нем на каждом углу, когда хотел произвести впечатление на последнюю «горничную»! «О, смотри, какая штука, могу мир перевернуть!» Ну так что, «гений»? Перевернул? Вару стоял, трясясь. Не от страха теперь — от чистой, неконтролируемой ярости. Его лицо побагровело. — ЗАТКНИСЬ! — заорал он, но в его крике уже не было прежней театральной мощи, только истошная, беспомощная злоба. — Ты ничего не понимаешь! Это... это был просто импульс! Легкий толчок! Чтобы начать! А потом я сам! — Нет, — холодно отрезала я. — Не сам. Ты сжульничал. Пари проиграно. С треском. Грязно. Как и всё, к чему ты прикасаешься. Он задохнулся. Казалось, сейчас он взорвется, разнесет эту стерильную комнату и меня вместе с ней. Его рука потянулась к венцу на голове. И тут в его глазах промелькнуло что-то новое. Ужас того, кто понял, что его последняя уловка раскрыта, и теперь ему нечем прикрыть свою никчемность. Он выдохнул. Плечи его обвисли. — У... убирайся, — прохрипел он, отвернувшись. — Признаешь поражение? — не унималась я, зная, что сейчас или никогда. Он молчал, глядя в свое отражение в глянцевом, бездушном полу. Я не стала ждать, когда он скажет что-то. Я вышла, оставив его в его сияющей, пустой, отравленной победе.

***

Затишье длилось два дня. На третий день я не выдержала. Осторожно, как сапер на минном поле, я вышла и подкралась к его двери. Она была приоткрыта. Заглянув внутрь, я увидела картину, которая была... странно знакомой, но уже не такой пугающей. Сияющая, больная чистота исчезла. Комната вернулась к своему естественному, хаотичному состоянию, но это был не тот тотальный, липкий апокалипсис, что был вначале. Это был просто... бардак, а похожей на жука, деталью в руках, был он. Он был погружен в себя. Уязвимый. Почти нормальный. Я сделала шаг внутрь. Скрип половицы заставил его вздрогнуть и резко обернуться. В его глазах мелькнула паника, затем стыд, и, наконец, привычная защитная маска надменности начала наползать на лицо. — Что тебе? — буркнул он, отводя взгляд. — Иди отсюда. Я проигнорировала его тон. Осмотрела комнату. — Опять запустил, — констатировала я, но без прежней язвительности. Просто как факт. — А тебе-то какое дело? — он огрызнулся, сжимая в руке «жука». — Это мое пространство! Я могу делать тут что хочу! Могу завалить хламом до потолка! — Можешь, — согласилась я. — Но тогда и жить будешь в хламе. И вонять всё будет опять. — Я вздохнула, подошла к груде тряпок в углу, где валялась та самая, когда-то брошенная указка, и подняла относительно чистый лоскут. — Давай так. Я не буду целовать твои ботинки. Ты не будешь мыть полы во всем доме. Давай просто... приведем это место в порядок. Нормальный порядок. Вместе. Он уставился на меня, будто я предложила выпить кислоты. — Вместе? — переспросил он с таким отвращением, словно это было самое оскорбительное слово в языке. — Ты и я? Убираться? Ты рехнулась окончательно? Я не нуждаюсь в твоей... в твоей... — Помощи? — закончила я за него. — Ну конечно не нуждаешься. Поэтому сидишь в куче мусора и бормочешь. Ты проиграл пари, Вару. Но я не хочу твоего унизительного признания. Оно ничего не изменит. Завтра всё будет так же. Хочешь доказать, что что-то можешь? Докажи. Не генератором. Руками. Он молчал. Боролся с собой. Его гордыня, раздутая, как ядовитый пузырь, шипела и сопротивлялась. Но в глубине его взгляда, за стеклами уже не таких кричащих очков, что-то дрогнуло. Может, усталость от собственного бардака. Может, остаточный стыд за ту стерильную неудачу. А может, просто тоска по... нормальному взаимодействию. Без криков, без угроз, без попыток друг друга уничтожить. — ...Ладно, — выдохнул он наконец, не глядя на меня. — Но только если ты не будешь указывать! И не будешь говорить, что я что-то делаю не так! И... и вообще, я буду делать как я хочу! — Конечно, — сказала я, скрывая улыбку. Процесс был, мягко говоря, неэффективным. Он каждые пять минут отвлекался на какую-нибудь найденную безделушку («О, смотри, я думал, эта фигня потерялась навсегда в 17-м году!»), и все время ворчал. Но он... делал. Поднимал. Вытирал. Складывал. Без генератора. Без истерик. Просто делал. Через несколько часов, когда комната приобрела черты обитаемого, а не захламленного пространства, я остановилась и огляделась. — Вот видишь, — сказала я, вытирая пот со лба. — Что-то да ты умеешь. Он стоял посреди комнаты, оглядывая свой труд. На его лице было странное, непривычное выражение — смесь недоумения и... гордости? Да, гордости. Не той, показной и надуманной, а настоящей. Он сделал это. Сам. И тогда это случилось. Как будто щелчок. Видимо, ощущение нормальности, маленькой победы было для него настолько непривычным и приятным, что его психика, как пружина, рванула в обратную сторону — к привычной, комфортной роли. Его плечи расправились. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах вновь зажглись знакомые искорки маниакального торжества. — Ага! — воскликнул он, и его голос снова набрал ту самую, нарочитую восторженность. — Видала?! ТАК вот надо убираться! И вот теперь, — он выставил вперед ногу, на ботинке которого все же осталось пятно от зеленой слизи, — теперь ты ОБЯЗАНА исполнить свою часть старого пари! Целовать! Мои! Ботинки! Немедленно! Он сиял. Он вернулся. Довольный, самовлюбленный, невыносимый. Два часа относительной адекватности были стерты в порошок. Я посмотрела на его сияющее лицо, на эту детскую, жадную до признания рожу. Посмотрела на выставленный ботинок. И почувствовала не злость, а что-то вроде... жалости. И решительности. Я сделала шаг вперед. Не к ботинку. К нему. Он замер, ожидая, что я опущусь на колени. Вместо этого я быстро, прежде чем он сообразил, наклонилась и легонько, сухо, по-деловому коснулась губами его щеки, чуть ниже виска. Звук поцелуя был тихим, но в внезапно наступившей тишине прозвучал, как выстрел. Всё его торжествующее выражение лица разлетелось на осколки. Он отпрянул, как ошпаренный, шлепнувшись задницей на только что сложенную стопку вещей, которая с грохотом развалилась. Он замер, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Щека, которую я поцеловала, горела ярким румянцем, резко контрастируя с остальной смертельной бледностью его лица. Он тронул это место пальцами, словно проверяя, не прожгла ли я кожу. — Ты... ты... — он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы. Ни гнева, не истерики — чистая, необработанная, тотальная растерянность. Я выпрямилась, смотря на него сверху вниз. — Пари было о ботинках, — спокойно напомнила я. — А это — бонус за хорошую работу. Не заставляй меня жалеть об этом. Развернувшись, я вышла из комнаты, оставив его сидеть на разваленных вещей, с горящей щекой и взглядом, в котором бушевала целая вселенная недоумения, стыда и какого-то дикого, непонятного ему самому смятения. Блин... А выбираться обратно как я собираюсь?