Убить Стрелка

Утро не наступило. По крайней мере, не так, как его помнят нормальные люди. Не было той мягкой границы между сном и реальностью, когда солнечный свет пробивается сквозь веки, а где-то за стеной начинает петь чайник. Здесь время текло иначе — тягуче, вязко, как дёготь. Стрелок проснулся не от света. Его здесь не было. Он проснулся от звука. Тихого, почти ласкового шёпота, который сначала казался частью сна — тем обрывком памяти, который мозг пытается склеить перед пробуждением. А потом шёпот начал складываться в слова. — …ты мог всё изменить… Он резко открыл глаза. Потолок убежища был на месте. Ржавое железо, старая арматура, паутина в углах. Лампа на проводе — погасшая. Воздух — тяжёлый, влажный, с привкусом торфа и йода. Но голос… голос не исчез. Он остался в комнате, будто у него было тело. — …ты оставил нас… Стрелок медленно сел, и первое, что ударило в сознание — боль. Не та ноющая, привычная боль, с которой он уже научился жить. Нет. Острая, режущая, из нижней части бедра, где повязка пропиталась кровью насквозь. Материя прилипла к ране, и каждое движение тянуло за собой, раздирая подсохшие края. Кровь была тёплой и липкой. Он ощутил её вкус на губах — видимо, прикусил их во сне. — Это не Радар, — прошептал он себе под нос, и собственный голос показался чужим — хриплым, пересохшим. — Ещё нет… — А ты уверен? Голос прозвучал уже не в голове. Он был впереди. В двух метрах. У противоположной стены. Стрелок поднял взгляд, и внутренности скрутило холодным узлом. Человек, стоявший у стены, был реален до тошноты. Каждая складка старого комбинезона, каждая потёртость на разгрузке, каждая царапина на лице — всё это Стрелок помнил слишком хорошо. Клык. Не призрак. Не размытый силуэт из кошмара. Он выглядел так же, как тогда в выцветшей фотке, с ухмылкой, которая всегда появлялась перед тем, как он лез в очередную авантюру. Даже осанка та же, расслабленная, чуть наклонная, будто он всегда был готов сорваться с места. Только глаза… Глаза были пустыми. Не мёртвыми, а пустыми. Как у манекена и как у человека, у которого забрали не жизнь, а что-то более важное. Способность видеть. — Долго спишь, брат, — сказал Клык, и голос его был правильным, с той хрипотцой, которую оставляет дешёвый табак. — Мы тебя ждали. Стрелок не потянулся к оружию. Он просто смотрел, чувствуя, как холод поднимается от позвоночника к затылку. Пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. — Ты мёртв, — глухо сказал он. Клык пожал плечами. Жест был таким естественным, что у Стрелка на секунду перехватило дыхание. — А ты уверен, что нет? Сзади раздался ещё один шаг. Тяжёлый. Мокрый. Будто кто-то шёл по луже крови. Стрелок обернулся резко — слишком резко для человека с пробитым бедром. Позвонки хрустнули. Повязка дёрнулась, и острая вспышка боли пронзила ногу от паха до колена, но он даже не поморщился. Призрак стоял ближе, чем должен был. Слишком близко. Почти у самого стола, в каком-то полуметре от лица Стрелка. От него пахло не формалином и землёй, как от мёртвого. От него пахло старыми бинтами, потом и порохом. Пахло жизнью, которой больше не было. — Мы пошли туда вместе, — тихо сказал Призрак. — Помнишь? Комната стала тесной. Слишком тесной для одного живого человека и двух мёртвых. Давление в воздухе изменилось, стало плотным, как перед грозой. Уши заложило, а собственное дыхание казалось чужим. Стрелок встал, опираясь на стол обеими руками. Нога отозвалась такой болью, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Но это было хорошо. Боль была реальной. Боль доказывала, что он ещё жив. — Это не вы, — сказал он, уже громче, и голос его дрогнул только один раз. — Это Зона. — Конечно, — кивнул Клык с той самой ухмылкой, от которой Стрелку всегда хотелось врезать ему по зубам. — Всегда удобно так говорить. «Это Зона». «Это не я». А кто тогда, брат? Призрак сделал шаг ближе. Теперь он был так близко, что Стрелок видел каждую пору на его обожжённой коже. Видел старый шрам над бровью, который Призрак получил ещё в Афгане. Видел, как дёргается его кадык, когда он говорит. — Тогда скажи… — Призрак наклонил голову под тем самым углом, который Стрелок знал слишком хорошо, — кто нас убил? Тишина ударила сильнее любого выстрела. Стрелок сжал зубы так, что желваки заходили под скулами. Во рту появился металлический привкус — он прокусил щеку изнутри. — Я не помню. — Не помнишь… — повторил Клык, и в его голосе впервые появилась злость. Не театральная, не показная — настоящая, глубокая, как старый колодец. — Или не хочешь? Комната дрогнула. На секунду. Одно короткое мгновение, когда реальность дала трещину. И этого хватило. Стрелок увидел. Не полностью. Обрывками. Как рваную плёнку старой киноленты. Коридоры. Тёмные, с низкими потолками, с капающей где-то водой. Крики. Свои крики. Чужие. Стрельба — сухая, нервная, очередями по три патрона. Кто-то падает. Клык падает — лицом вниз, в лужу чего-то тёмного и густого. Его руки ещё дёргаются, ищут опору. Пальцы скребут по бетону. Призрак… оборачивается. Его глаза безумные, белые, как у загнанной лошади. Он кричит что-то, но слов нет, только звук, как от сжатого динамика. И что-то за его спиной. Высокое. Нечеловеческое. Тень без источника света. Оно движется не так, как движется человек — не переставляя ноги, а перетекая, как дым под дверью. И у него есть глаза. Много глаз. Слишком много. Все они смотрят на Стрелка. Стрелок отшатнулся, ударившись спиной о стену. Холодный бетон впился в лопатки через тонкую ткань. По затылку потекла струйка пота. — Хватит! — рявкнул он так громко, что собственный голос резанул по ушам. В ту же секунду он выхватил автомат — движение отработанное до автоматизма, занявшее меньше секунды. Приклад ударил в плечо. Палец нашёл спусковой крючок. Он дал короткую очередь, три патрона, контролируемый отжим, ствол чуть уводит вправо от отдачи. Пули прошили стену. Бетонная крошка брызнула в лицо. Грохот выстрелов в замкнутом помещении ударил по барабанным перепонкам, и в ушах зазвенело — высоко, противно, как комар над ухом. Клык исчез и Призрак тоже. Осталась только тишина, тяжёлая, настоящая. Такая, в которой слышно, как кровь стучит в висках и как пылинки оседают на пол. — Молодец, — спокойно сказал голос за спиной. Стрелок обернулся, и автомат дёрнулся следом. Болотный Доктор стоял в проёме, как будто был там всё это время. Руки скрещены на груди. Лицо — без единой эмоции. Только глаза внимательные, цепкие, как у хирурга перед операцией. — Началось, — сказал Доктор. — Быстрее, чем я думал. Стрелок опустил автомат, но палец остался на спусковом крючке. Дыхание всё ещё было тяжёлым, прерывистым. Пот заливал глаза, и он вытер их тыльной стороной ладони, оставляя на лице тёмные разводы. — Это… уже Радар? — спросил он, и голос его прозвучал глухо — контузия после выстрелов в помещении дала о себе знать. — Нет, — покачал головой Доктор. — Это твоя память. Он подошёл ближе, и Стрелок инстинктивно сделал шаг назад, уперевшись в стол. Доктор не обратил на это внимания. Он наклонился, внимательно вглядываясь в лицо Стрелка — так вглядываются в карту местности, от которой зависит жизнь. — Память возвращается, — сказал он тихо. — Обрывками. И Зона сразу же цепляется за это. Как собака за кость. Стрелок опустил автомат окончательно. Руки дрожали — мелкой, противной дрожью, которую нельзя было контролировать. Он сунул их под мышки, чтобы Доктор не видел. — Я видел их, — сказал он. — Не как галлюцинации. Я их чувствовал. Клык пах так же, как при жизни. — Будешь видеть ещё, — спокойно ответил Доктор. — И не только их. Он кивнул в сторону выхода — туда, где в щель между ржавыми листами железа пробивался мутный болотный свет. — Пора идти. Если останемся, то ты начнёшь им верить. — А если уже начал? — тихо спросил Стрелок. Доктор посмотрел на него долго. Очень долго. Так, что Стрелку стало не по себе. Не от взгляда, от того, что он увидел в глазах Доктора. Что-то, похожее на страх, но не за себя. — Тогда я буду рядом, — сказал Доктор наконец, — чтобы ты не забыл, кто ты есть. Они вышли из убежища, и болота встретили их давлением. Стрелок почувствовал это сразу: воздух будто стал плотнее, тяжелее, как вода на глубине. Каждый шаг давался с усилием. Будто Зона не хотела их отпускать. Будто она вцепилась в них невидимыми пальцами. Болотный Доктор двигался впереди уверенно, бесшумно, как будто знал каждую кочку, каждую корягу. Его старый плащ-палатка почти сливался с серо-зелёным фоном. Только седые волосы выдавали его на фоне мха и тины. — Не смотри долго в одну точку, — сказал он, не оборачиваясь. — И не слушай, если услышишь знакомые голоса. — Поздно, — усмехнулся Стрелок. Доктор ничего не ответил. Только чуть ускорил шаг. Они шли молча. Вода под ногами хлюпала — то громко, то почти бесшумно, в зависимости от глубины. Грязь была холодной, липкой, и даже через толстую резину сапог Стрелок чувствовал, как она засасывает ступни. Через каждые пятьдесят метров он останавливался, чтобы перевести дыхание. Нога болела не так, как в убежище, когда адреналин заглушал боль. Теперь это была тупая, пульсирующая боль, которая поднималась от бедра до позвоночника и отдавала в затылок. Повязка промокла насквозь не только от крови, но и от болотной воды. Стрелок знал, что это плохо. Рана воспалится. Но выбора не было. — Держись, — бросил Доктор, заметив, что Стрелок отстал. — Скоро будет сухой участок. — Ты это уже говорил, — прохрипел Стрелок, перепрыгивая через гнилое бревно. При приземлении нога подломилась, и он едва не упал, ухватившись за торчащий корень. Корень был скользким от слизи, и ладонь соскользнула, но он успел перехватиться другой рукой. — Я это говорю уже час, — ответил Доктор. — Может быть, через час поверю сам. Они прошли ещё метров сто, когда первый звук прорезал тишину. Щелчок. Сухой и металлический. Тот звук, который сталкер узнаёт из тысячи, как свою мать из толпы. Стрелок замер. Внутри всё оборвалось. — Растяжка, — тихо сказал он, и голос его сел. Но было поздно. Тонкая проволока, натянутая между двумя кочками на высоте щиколотки, уже дёрнулась. Стрелок увидел её в последний момент — стальной блеск среди серой травы. Он попытался отпрыгнуть, но нога не слушалась. Резина сапога заскользила по грязи. Время замедлилось. Взрыв не был громким, скорее глухим, утробным, как удар огромного колокола под водой. Землю под ногами рвануло вверх вместе с грязью, водой, корнями и мелкими камнями. Ударная волна прошла сквозь тело, выбивая воздух из лёгких. Стрелка отбросило назад, он перевернулся в воздухе, как тряпичная кукла, и тяжело рухнул в жижу, захлебнувшись грязью. Лицо ушло под воду. Вода была ледяной, вонючей, с привкусом гниения и ржавчины. Он попытался вдохнуть и вместо воздуха получил жидкую грязь. Лёгкие взорвались паникой. — Жив? — голос Доктора пробился сквозь звон в ушах, как сквозь толстый слой ваты. Чья-то рука схватила его за воротник и рванула вверх. Стрелок вынырнул, кашляя и отплёвываясь. Грязь выходила из носа, изо рта, из горла. Он дышал — жадно, хрипло, как выброшенная на берег рыба. Лёгкие горели. — Да… — прохрипел он, когда смог говорить. — Да, живой… Он поднялся на локтях, и мир вокруг поплыл. Голова кружилась. Перед глазами всё двоилось. Он ощупал себя — руки целы, ноги целы. На груди, там, где разгрузка, — огромный тёмный след от грязи. Адреналин заглушал боль, но он знал: скоро она вернётся. — Тогда слушай, — сказал Доктор. Он стоял над Стрелком, и впервые за всё время его голос не был спокойным. В нём появилась та стальная нотка, которую Стрелок слышал только раз — когда Доктор резал ему ногу, вытаскивая осколок. — Это его ловушка. — Шрама, — выдохнул Стрелок. Это был не вопрос. Доктор кивнул. Стрелок поднял взгляд. И увидел. В тридцати метрах впереди, на сухом островке, поросшем жёсткой болотной травой, стоял деревянный ящик. Слишком чистый. Слишком новый. Слишком «оставленный». Ни одна капля грязи не лежала на его крышке — будто кто-то принёс его сюда минуту назад и аккуратно поставил. — Не подходи, — сказал Доктор. Но Стрелок уже поднимался. Нога подломилась, и он упал на колено, обжигая кожу о холодную грязь. Зубы сжались. Он заставил себя встать, опираясь на автомат как на костыль. Каждый шаг был пыткой. Повязка на бедре промокла насквозь, и теперь кровь смешивалась с болотной водой, стекая по ноге в сапог. Внутри сапога стало влажно и липко. Он пошёл. Медленно. Очень медленно. Каждый шаг — проверка. Он смотрел под ноги, выискивая растяжки, но ничего не было. Ни проволоки, ни лески, ни сигнальных лент. Только грязь, трава и тишина. Никаких аномалий. Воздух не дрожал. Железяки не звенели. Слишком чисто. Он подошёл к ящику и остановился. Руки дрожали — не от холода, от предчувствия. Он знал, что внутри. Знал ещё до того, как открыл крышку. Внутри лежал ПДА. Старый. Потрёпанный. С трещиной на экране, которую Стрелок помнил слишком хорошо. Это был его ПДА. Тот самый, который он потерял в центре Зоны. Тот самый, на котором были записи, которых не должно было существовать. Руки дрогнули. Он взял устройство, и пластик показался тёплым — как живой. — Клык… — прошептал он. Экран мигнул, загорелась надпись: «НОВОЕ СООБЩЕНИЕ». Запись. Стрелок нажал воспроизведение. Сначала — шум. Треск помех. Шипение, как от старого радиоприёмника. Потом голос. Живой. Слишком живой. С интонациями, которые нельзя подделать. — Если ты это слышишь… значит, всё пошло не так. Мы дошли почти до центра. Призрак говорит, что это оно. Радар. Но… тут что-то не так, Стрелок. Серьёзно не так. Они… они нас видят. Не глазами — я не знаю, чем. Как будто мы уже внутри их головы. Как будто они знают, что мы думаем, прежде чем мы сами это подумаем. Клык, мать его, не слушается. Он говорит, что это просто нервы. Что Зона играет с нами. Но я вижу его глаза, брат. Он тоже боится. Просто не признаётся. Шорох. Шаги. Металлический скрип. — Кто там? — голос Клыка, резкий, испуганный. Выстрел. Один. Громкий, как удар молота. Крик. Не Клыка. Чужой. Или свой? Стрелок не мог разобрать. Запись оборвалась. Стрелок не двигался. Пальцы сжимали ПДА так, что пластик скрипел, угрожая треснуть. Костяшки побелели. Вены на руках вздулись. — Это правда, — тихо сказал он. — Это было. — Это приманка, — резко ответил Доктор. Он стоял в нескольких метрах, не подходя ближе. Его лицо было напряжённым — таким Стрелок ещё не видел. — Разница есть, — добавил Доктор. — Правда не просит, чтобы её нашли. Она сама находит. Но Стрелок уже не слушал. Он включил вторую запись. На этот раз голос был другим. Тише. Сломанный. Словно человек, который говорил, давно уже смирился со смертью и просто ждал, когда она придёт. Призрак. — Он ушёл. Клык… он… чёрт… Долгая пауза. Слышно только дыхание — прерывистое, с хрипом. Если ты слышишь это, брат… не иди сюда. Пожалуйста. Это не центр. Это не Радар. Это… я не знаю, что это. Но они заставляют думать, что это твой выбор. Что ты идёшь по своей воле. Что ты можешь повернуть назад в любой момент. Но это не так. Это никогда не было твоим выбором. С того самого дня, как ты пересёк периметр. Ещё одна пауза. Шорох. Будто Призрак перевернулся на бок. Ты думаешь, что идёшь спасать нас. Но нас уже нет. А ты идёшь к ним. По своей воле. Думая, что это твоё решение. Запись закончилась. Тишина после неё была хуже любого шума. Хуже выстрелов. Хуже взрыва. Хуже криков. Стрелок медленно опустил руки. ПДА выскользнул из пальцев и упал в грязь с глухим шлепком. — Я привёл их туда, — сказал он. Это не был вопрос. Это была констатация факта. Такая же неоспоримая, как то, что небо серое, а болото воняет гнилью. Доктор не ответил сразу. Он стоял неподвижно, как статуя, и только ветер шевелил полы его плаща. — Да, — сказал он наконец. — Ты привёл. Стрелок закрыл глаза. На секунду. И этого хватило. Когда он открыл их снова — Доктора рядом не было. Болото изменилось. Туман стал плотнее — настолько, что руку, вытянутую вперёд, было не видно. Звуки стали глуше, как будто кто-то нажал на регулятор громкости и выкрутил его до нуля. — Доктор? — тихо сказал Стрелок. Ответа не было. Только шаги. Сзади. Медленные. Размеренные. Тяжёлые. Шаги человека, который не боится, что его услышат. Стрелок обернулся. Шрам стоял в пяти метрах. Не прятался. Не пригибался. Просто стоял — прямой, как шомпол, с винтовкой, опущенной стволом вниз. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что пытался убить Стрелока взрывом. — Ты уже почти сломался, — сказал он. Голос звучал глухо из-за тумана, но каждое слово было чётким, как удар ножа. — Я вижу. Стрелок поднял автомат. Руки не дрожали — адреналин сделал своё дело. Приклад упёрся в плечо. Палец лёг на спусковой крючок. — Где Доктор? — спросил он. Голос звучал ровно, но внутри всё кипело. — Его нет, — пожал плечами Шрам. — Сейчас есть только ты и я. Он сделал шаг вперёд. Один шаг. Сапог чавкнул в грязи. — Знаешь, что самое интересное? Ещё шаг. Теперь до него было метров четыре. — Я ведь не враг тебе. Стрелок усмехнулся. Криво, одной стороной рта. — С ножом в бедре — спорный тезис. Шрам проигнорировал. Он смотрел на Стрелка так, как смотрят на человека, который вот-вот сделает что-то глупое. С жалостью и усталостью. — Ты думаешь, ты идёшь к правде, — сказал он. — К ответам. К тому, что случилось с твоими друзьями. Но ты идёшь туда, где тебя окончательно сотрут. Где от тебя ничего не останется. Он остановился. В трёх метрах. — Я пытаюсь тебя остановить. — Пулей? — холодно спросил Стрелок. — Если придётся. Тишина повисла между ними. Плотная, тяжёлая, как болотный воздух. Стрелок слышал, как бьётся его сердце. Слишком громко. Слишком быстро. — Ты был там, — сказал вдруг Стрелок. — Тогда. С ними. Шрам чуть наклонил голову. Жест, который Стрелок видел сотни раз — перед тем, как Шрам начинал говорить правду. — Был. — И ты их не спас. — А ты? — тихо спросил Шрам. Удар. Не физический. Гораздо хуже. Словно кто-то воткнул ледяную иглу прямо в солнечное сплетение. Стрелок сделал шаг вперёд. Автомат смотрел Шраму в грудь. — Я не помню. — Врёшь себе, — сказал Шрам спокойно. — Ты помнишь. Каждый миг. Каждую секунду. Просто боишься. Он медленно поднял винтовку. Ствол смотрел в землю, но это не имело значения — Шрам мог выстрелить из любого положения. — И сейчас ты сделаешь то же самое, — продолжил Шрам. — Пойдёшь вперёд. На Радар. И снова оставишь всех. Стрелок тоже поднял автомат. Теперь они смотрели друг на друга через прицелы. — Попробуй остановить. Выстрел. Они сдвинулись одновременно. Стрелок ушёл влево, перекатываясь через плечо. Грязь взметнулась фонтаном. Пуля Шрама прошла в сантиметре от его головы — он услышал, как воздух свистнул над ухом. Его собственная очередь ушла в молоко — Шрам уже не стоял на месте, он прыгнул за кочку, и пули вгрызлись в землю там, где он только что был. Стрелок вскочил на ноги, игнорируя боль в бедре. Кровь хлынула с новой силой, он чувствовал, как тёплая струя стекает по ноге, заливая сапог. Но сейчас это было не важно. Шрам вынырнул из-за кочки с другой стороны, и Стрелок едва успел упасть, когда пуля пробила воздух там, где была его голова секунду назад. Он откатился, вскочил и дал ещё одну очередь — длинную, беспорядочную. Патроны щёлкали в грязь, разбивая кочки, срезая болотную траву. Шрам не стрелял больше. Он стоял за деревом — старым, корявым, покрытым мхом — и ждал. Его дыхание было ровным. Он не спешил. — Ты тратишь патроны, — сказал он. — Их у тебя не много. Стрелок не ответил. Он перезарядил автомат — движения быстрые, отточенные: магазин вон, новый на место, дёрнуть затвор. Металл лязгнул. Он выглянул из-за своей кочки. Шрам стоял на том же месте. Он даже не прятался. — Ты мог бы убить меня, — сказал Стрелок. — Тогда в убежище. Мог добить, но не стал. — Я тебя предупредил, — ответил Шрам. — Ты не послушал. — А сейчас? — Сейчас я тебя остановлю. Живым или мёртвым, мне без разницы. Он вышел из-за дерева. Винтовка смотрела в землю, но пальцы на цевье были напряжены. — Послушай меня, Стрелок, последний раз. Радар — это не то, что ты ищешь. Это ловушка. Самая большая ловушка в Зоне. Она не даёт ответы. Она забирает вопросы. Все, до единого. Ты перестанешь спрашивать «почему». Ты перестанешь чувствовать вину. Ты перестанешь чувствовать вообще что-либо. Стрелок медленно поднялся. Нога болела так, что перед глазами плыло, но он стоял. — Звучит неплохо, — сказал он. Шрам покачал головой. — Ты дурак. — Возможно. Они снова подняли оружие. И тогда земля под Стрелком ушла вниз. Он не успел понять, что произошло. Не успел даже вскрикнуть. Просто почувствовал, как опора исчезает — мягкая кочка, которая держала его вес, вдруг провалилась, открывая пустоту. Падение. Резкое. Глухое. Он ударился о что-то твёрдое спиной, потом боком, потом головой. Позвоночник хрустнул. Темнота взорвалась белыми звёздами. Тело ударилось о металл — старый, ржавый, с острыми краями. Один край распорол рукав и кожу под ним — Стрелок почувствовал, как по предплечью потекла тёплая кровь. Он рухнул на дно колодца и замер. Воздух выбило из лёгких. Он лежал на спине, глядя вверх, и не мог дышать. Лёгкие отказывались работать. Рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Потом дыхание вернулось — судорожным, рваным всхлипом. Сверху — силуэт. Шрам стоял на краю колодца, глядя вниз. Его лицо было тенью на фоне серого неба. Он не стрелял. Просто смотрел. — Я же говорил, — спокойно сказал он. — Ты сам идёшь в ловушку. Стрелок попытался подняться. Нога взвыла такой болью, что он едва не закричал. При падении он ударился раненным бедром о край металлической трубы, и теперь боль была не просто острой — она была всепоглощающей, стирающей все остальные ощущения. Он опустил руку к бедру. Пальцы коснулись мокрой ткани. Когда он поднял руку, пальцы были красными. Кровь текла обильно — слишком обильно. — Чёрт, — прошептал он. Руки скользили по холодному металлу. Это был не просто провал — это был старый технический колодец. Стены из ржавых железных колец, покрытых слизью и мхом. Глубокий. Метра три, не меньше. Слишком глубокий, чтобы выбраться быстро — особенно с пробитым бедром и порванной рукой. Шрам отступил от края. Просто развернулся и ушёл. И всё. Стрелок остался один. Внизу. В темноте. Он сел, прислонившись спиной к холодной стене. Металл впивался в лопатки через тонкую ткань. Сырость пробирала до костей. Вода на дне колодца доходила ему до щиколоток — ледяная, вонючая, с маслянистой плёнкой. Он закрыл глаза. И тогда… — …мы ждали тебя… Голос. Не снаружи. Внутри. Он открыл глаза. Вокруг никого. — …ты обещал… Он зажал уши руками, но голос не исчез. Он звучал прямо в голове, обходя барабанные перепонки, проникая в мозг в обход всех барьеров. — Заткнитесь, — прошептал Стрелок. — Заткнитесь, пожалуйста. — …мы верили тебе… Стрелок ударил кулаком по стене. Костяшки разбились в кровь. Боль была реальной — и это было единственное, что держало его здесь. Боль и страх. Страх, что если он перестанет чувствовать боль, то перестанет быть собой. Он закрыл глаза. И впервые за всё время не сопротивлялся. Темнота накрыла его полностью. Он проснулся от тепла. Это было странно. После холода болот — почти нереально. После ледяной воды в колодце — как сон. Запах трав. Йода. Старой ткани. Какой-то настойки — горькой, травяной. Стрелок открыл глаза. Потолок был другим. Не ржавое железо убежища. Не серое небо болот. Дерево. Старые доски, тёмные от времени и копоти. Между ними — пучки сушёных трав. Рядом тихо звякнула посуда. — Очнулся, — спокойно сказал голос. Болотный Доктор. Он сидел на корточках у маленькой железной печки, на которой стоял закопчённый чайник. Пар шёл из носика тонкой струйкой. Воздух в помещении был тёплым, сухим — после болотной сырости это было как бальзам на лёгкие. Стрелок не сразу ответил. Он просто смотрел в потолок, перебирая в голове обрывки воспоминаний. Колодец. Темнота. Голоса. Шрам, смотрящий сверху вниз. — Я… упал, — наконец сказал он. Голос был чужим — хриплым, слабым. — Упал, — кивнул Доктор. — И чуть не остался там навсегда. Он подошёл ближе и сел рядом на перевёрнутый ящик. Теперь Стрелок видел, что находится в какой-то старой лесной сторожке. Одно окно, затянутое полиэтиленом. Стены из грубо обтёсанных брёвен. В углу — ржавая кровать с панцирной сеткой, на которой он и лежал. — Шрам тебя не убил, — сказал Доктор. — Нет, — тихо ответил Стрелок. — Он дал мне упасть. Доктор внимательно посмотрел на него. В его взгляде было что-то новое — не просто врачебное любопытство, а нечто более глубокое. Понимание. — Потому что ему нужно, чтобы ты дошёл, — сказал Доктор. — Не мёртвый. Сломленный. Стрелок медленно повернул голову. Каждое движение давалось с трудом — шея затекла, плечи ныли. Он опустил взгляд на своё тело. Комбинезон был снят. На нём была только нательная футболка и старые армейские штаны, закатанные выше колена. Повязка на бедре была свежей — белый бинт, туго намотанный, без единого пятна крови. Доктор перевязал его заново. Рука тоже была перебинтована — там, где он распорол кожу о край трубы. — Ты потерял много крови, — сказал Доктор. — Ещё немного — и мы бы с тобой не разговаривали. — Ты меня вытащил? — Не я. Стрелок нахмурился. — Кто? Доктор промолчал. Вместо ответа он протянул Стрелку флягу. — Пей. Травяной отвар. Восстанавливает кровь. Стрелок взял её. Руки дрожали — мелкой, неуправляемой дрожью. Он поднёс флягу к губам и сделал глоток. Отвар был горьким, тёплым, с привкусом мяты и чего-то ещё — можжевельника, наверное. Жидкость обожгла горло и разлилась по груди теплом. — Где мы? — спросил он, отдавая флягу. — В безопасном месте, — ответил Доктор. — Насколько это вообще возможно в Зоне. Он встал и подошёл к окну. За полиэтиленом было темно — вечер, а может, и глубокая ночь. Стрелок не знал, сколько времени прошёл с тех пор, как он упал в колодец. Часы на руке разбились — циферблат треснул, стрелки застыли. — Шрам знает, где мы? — спросил Стрелок. — Скорее всего, — спокойно ответил Доктор. — Но сюда он не войдёт. — Почему? Доктор обернулся. В свете печки его лицо казалось вырезанным из дерева — твёрдым, неподвижным. — Потому что здесь я хозяин. А он это знает. Стрелок хотел спросить, что это значит, но Доктор жестом остановил его. — Сейчас не важно. Важно другое — ты жив. И Радар всё ещё там. — Ты думаешь, я должен идти? — Я думаю, — медленно сказал Доктор, — что если ты не пойдёшь, то умрёшь здесь. Не от раны. От того, что у тебя в голове. Зона уже начала процесс. Если ты не закончишь начатое, она закончит за тебя. И ты станешь одним из них. — Из кого — из них? Доктор не ответил. Он просто смотрел на Стрелка долгим, тяжёлым взглядом. Стрелок откинулся на подушку — старую, набитую сеном — и закрыл глаза. Внутри всё болело. Не только тело — голова, душа, каждая клетка. Но теперь он понимал. Это уже не просто путь к Радару. Это дорога через самого себя. И назад её уже нет. — Завтра, — сказал он. — На рассвете. Доктор кивнул. — Завтра. Он затушил свечу, и комната погрузилась во тьму. Только печка ещё светилась красным — как глаз зверя, притаившегося в темноте. Стрелок лежал с открытыми глазами, слушая, как за стеной шумит болото. И ждал утра. Утра, которое, возможно, не наступит.