Скрытая радиоволна

      Новый Орлеан находился в самом расцвете своих роскошей. Среди улиц с изысканными зданиями то и дело слышалась импровизированная джазовая музыка. Этим мотивам было суждено вскоре зазвучать в барах, кабаках и прочих заведениях что исполняли в большинстве своём рабы в свободное время. Несмотря на всю красоту этих весёлых улиц, будто сошедших со сцены мюзикла, воздух города зачастую был тяжёлым. Как никак, город расположен на реке Миссисипи. Когда линия градусника поднималась в особенности высоко, все население страдало от невыносимой духоты, а во время дождей дороги превращались в вязкую слякоть, словно окрестные болота наконец захватывали новые территории.       Изначально Новый Орлеан был основан французами, что потом продали Луизиану Америке, поэтому здесь смешались разные народы. Помимо этого в город бежали множество мигрантов: испанцы, итальянцы, немцы, греки и т.д. в поисках лучшей жизни, которую они и нашли. Здесь главный порт, в котором полно работы, широкая промышленность, плантации с хлопком и тростниками, в общем, лишние руки здесь не помешали бы. Также было просто приятно знать, что на чужой земле находились твои одноземельцы, что лишь увеличивало миграцию с каждым годом. Только афроамериканцы были насильно завезены для работы на плантациях.       В конце 1800-х многие освободившиеся афроамериканцы в поисках лучшей доли перебирались с хлопковых полей на заводы, в сферу услуг, на судостроительные верфи. Это было медленное, трудное перемещение внутри одного мира — от рабского труда к наемному, но дискриминация и предвзятость никуда не исчезали       Большинство «цветных» и со смешанной кровью людей жили в бедных районах, что находились ближе к лесу и болотам. Если в городе при дожде творились потопы, то можете представить, что происходило здесь, в месте, где не было проложенной каменной дороги?       К темнокожим зачастую всегда было очень предвзятое отношение, также как и к тем, кто как-либо был с ними связан. Таким образом кровь стала перемешиваться, и теперь трудно было встретить людей с чистыми корнями. Впрочем, многие креольцы, рожденные в франко-испано-африканских семьях, гордились своим происхождением, и были совершенно свободны.              — Сенсация! Знаменитый доктор-негр открыл аптеку на Рампарт! Успех или вызов? Узнайте первыми!       Среди изысканных зданий некогда построенными французами и испанцами, в которых жили престижные люди, стоял мальчишка, явно не чисто европейского происхождения. Его вид отличался от местных этого района: потрепанная одежда, смуглая кожа, несвойственно кудрявые волосы.       — Новому Орлеану грозит наводнение! Мы должны добиться от власти постройки дренажной системы и дамб! — заголовки таких газет крайне интересно звучали из уст ребенка.       Но стоило ему затронуть тему насчет равенства, как холодное равнодушие толпы сменялась невообразимой агрессией, что вымещалась на этом маленьком теле. Ему не всегда удавалось продать хотя-бы несколько газет, но в этот раз он вернулся с тем же количеством печатных изданий, с которыми и ушёл.       — Ах, дорогой! Ты опять был в французском квартале! — обеспокоенно подбежала мать мальчика, осматривая его побои и треснутые линзы очков.       Как бы над ним не издевался внешний мир, а он всегда мог найти заботу и покой со стороны своей любимой матери.       — Мама, почему мы не можем жить также, как они? Чем мы отличаемся? — дрожащим голосом, что был на грани плача, начал ребенок.       — Ах, Ал… Ты же помнишь, кто наши предки?       — Да! Это гордые французы, способные испанцы и талантливые афроамериканцы! Н-но.. Почему французы не принимают нас? В нас тоже течёт часть их крови…       У женщины сжалось сердце от такого простодушия и светлых мыслей сына.       — Люди не принимают тех, у кого смешанная кровь…       — Почему?! Что мы делаем не так?! — уж было начал кричать мальчик, как вдруг…       Из радио послышались мелодия веселого мотива с завораживающей ритмичностью, прослушивая которую было невозможно удержать и не подтанцовывать в такт.       «When it feels like all the world is wearing a frown       Put a smile on and spread it around!»       — Посмотри-ка! Теперь джаз добрался и до радио, разве это не здорово? — радостно воскликнула женщина, пытаясь тем самым поднять настроение сыну, помня о его увлечениях.       Аластор какое-то время стоял как олень при свете фар, в этот момент для него ничего не существовало, кроме этой волшебной коробочки, что позволяла слушать музыку не только в особых улицах города. Вмиг все его обиды отошли на второй план, и он завороженно слушал играющую музыку.       — Когда-нибудь я обязательно буду играть джаз, мама!       — Конечно, милый! Ты будешь! — женщина посмотрела на время и более собранным тоном продолжила — Итак, мистер! Время практиковать английский язык! Если ты его бу-       — -ду знать в совершенстве, то смогу проявить себя среди более высших людей, да, я помню!       — Умница! Так, на чем мы остановились в прошлый раз? — спросила мать, её собственный английский был безупречен, без намёка на креольский выговор, — подарок от её бостонской бабушки и упорная работа над каждой фонемой       Так и текли их дни, отмеряемые щелчком включённого радио и шелестом газетных листов. Голос диктора стал для Аластора таким же привычным, как мелодичные мотивы матери за стеной. Но если раньше радио было волшебной коробкой, то теперь он начал разбирать её на частоты в своей голове. Он ловил не только слова, но и паузы между ними, хрипловатое дыхание трубача в эфире, лёгкий скрип стула ведущего. Музыка перестала быть просто фоном; она стала своеобразной инструкцией без правил, изучению которой не было конца.       Эти знания он взял с собой на улицы. Теперь, продавая газеты, его слух, отточенный радиостатикой, вылавливал живую музыку из общего гула — обрывок саксофона из-за угла, перебор банджо во дворе. Он не просто слышал джаз — он начал видеть его скелет: где основной ритм, где импровизация, где фальшивая нота, прикрытая удачным па. Именно это анатомическое любопытство и привело его однажды вечером к задней двери «Медного Окуня», где играл дядя Майкл.       В начале подросткового возраста Аластор стал откровенно интересоваться импровизированными джазовыми группами на улице и в некоторых заведениях. Можно было подумать: «Да как его вообще могли допустить в такие заведения?», все благодаря связям, он тесно дружил с мужчиной, что регулярно исполнял сложные игры на фортепиано. Дядя Майкл всегда приводил его в заведение под предлогом, что «Все в порядке, он со мной». И когда гости расходились и зал, как и сцена, пустовали, мужчина учил мальчика игре на ф-но. Ал делал большие успехи в этом, и с каждым днём всё быстрее доходя до мастерства самого Майкла. Вскоре, он мог самостоятельно исполнять сложные мелодии и на слух подстраиваться под аккомпанемент других инструментов, создавая все новые мелодии, отличавшиеся своей энергичностью и порой наводящим покоем.       Музыка, рождённая в душных подвалах, теперь летела в эфир, наполняя тысячи домов. Но даже растущая слава не заставила Аластора бросить старые улицы. Его крики — уже не просто продажа, а мини-спектакли — собирали толпы. Усовершенствованный английский, окрашенный мелодичной креольской интонацией, звучал завораживающе, и монеты летели в его шапку не только за газету, но и за этот необычный голос.       В один прекрасный день креольца заметил один влиятельный мужчина, что предложил Аластору работать на него в личной радиорубке. О таком даже мечтать было сложно! Любезность этого джентльмена была неподдельна, но его сотрудники были крайне враждебно настроены на новенького.       — Сэр, вы же понимаете, что это просто вздор, пускать цветного к микрофону!       — Ну и что? По радио разве можно определить внешность человека?       — Нет, но… Его же может выдать акцент!       — У него нет акцента.       — Но-       — У него просто обворожительный голос, мы не можем его упустить!       — …насколько я понимаю, его имя не будет раскрываться?       — Само собой.              — Добрый вечер, Новый Орлеан! Вы слушаете «Полуночный джаз-круиз» на волнах WNOE. С вами — Джазмэн, и сегодня у нас в программе философские размышления! Можете вслушиваться, ставить звук на фон или просто разбавлять тишину в своей комнате! Итак, начнём.       Есть одна фраза, которая меня преследует. «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Красиво. Но… что если этот свет — ослепляет? Что если он не для того, чтобы озарять, а для того, чтобы не давать видеть ничего, кроме себя? И что если тьма — это не отсутствие света, а просто другой вид зрения?       Тот, кого называют Князем Тьмы, принёс людям не тьму. Он принёс знание. Умение видеть вещи такими, какие они есть, а не только в ослепительном свете догмы. Он подарил им глаза. А за это его навеки окрестили Врагом.       Вы не находите это странным? Тот, кто пытался вразумить народ, был в итоге за это покаран! Впрочем, вы можете из этого сделать свои выводы. А сейчас — «La Vie en Rose». И пусть эту песню для вас споёт незнакомый голос с берегов Миссисипи.       

«Quand il me prend dans ses bras

Qu'il me parle tout bas

Je vous La Vie en rose»

      Аластор не только выступал на радио в роли диктора, но и в качестве анонимного певца, иногда исполняя некоторые песни.              Ознакомившись с книгой «Восстание Ангелов» Анатоля Франса, парень многое переосмыслил. Читать на языке оригинала ему было трудно — креольский патуа был далёк от изысканного французского классика, — но он прекрасно понимал суть. Его мировоззрение стало чётче, ему стали ясны принципы, как религии работают и влияют на людей. Так для остального мира он стал атеистом, хотя сам всё больше склонялся к философии сатанизма и коренной вере своих предков — вуду.       Закончив все свои дела во французском квартале, юноша поспешил домой, чтобы рассказать матери о своих успехах. Кажется, ещё никогда он так одержимо никуда не рвался. Он уже предвкушал её реакцию, раздумывал, о чем бы именно он ей поведал, и от этого сердце билось ещё учащеннее.       Запах болот. Покосившийся штакетник. Знакомая щербатая ступенька. Скрип двери — слишком громкий в внезапно наступившей тишине. Затем всё схлопнулось в одну точку: незнакомый мужской силуэт у их буфета. И красное. Много красного на половице, в которой утопало знакомое платье в горошек. Время распалось. Следующее, что он осознал — это холод рукояти топора в своей ладони и глухой, влажный звук, повторяющийся с механической регулярностью. А потом — тишина, нарушаемая только прерывистым, хриплым звуком. Собственным смехом.       Свою мать он похоронил так, как положено, а тело убийцы решил оттащить к болотам с аллигаторами. Пусть они добьют до конца этого ублюдка.       Убийство, на удивление, принесло ему не ужас, а леденящую ясность. В тот миг, когда топор рассекал воздух, в голове у Аластора стояла не тишина, а идеальный, чистый звук — словно игла легла на неизвестную прежде дорожку идеальной пластинки. С тех пор в нём жило два человека. Первый — учтивый молодой человек с мелодичным голосом, чьи пальцы ласкали клавиши пианино. Второй — режиссёр, для которого мир стал студией с плохим актёрским составом, требующим жёсткого монтажа.       Ирония заключалась в том, что его радио-шоу «Полуночный джаз-круиз» стало идеальным мостом между этими двумя мирами. За микрофоном он мог быть тем первым человеком — эрудированным, меланхоличным философом. Но в паузах, в интонациях, в подборе тем, он давал слово второму. Так родился «Дровосек» — не как кровавый маньяк из газетных сводок, а как эфирный призрак, городская легенда, которую он сам же и вёл прямым репортажем с мест преступлений, которые только что совершил.       Лучшим способом совершить свои деяния он считал приглашение жертвы на лесную прогулку, мило ведя беседу и дойдя до хижины, обнажая свои клыки. Мало кто запоминал дорогу назад. Бежать было некуда, несмотря на лесные просторы. И прятать тела не требовало большого усилия: все поглотили болота, которые были мало изведаны.       — Вы когда-нибудь слышали, чтобы испарялась не вода, а… Человек? Именно! Был себе человек, и тут: пуф! И следа от него нет! Словно он испарился в тумане Нового Орлеана.       Вчера похожая ситуация случилась с капитаном Блейкером. Вечером он вышел из своего клуба. И… Растворился в сыром новоорлеанском воздухе. Ни крика, ни борьбы. Будто сам город, уставший от его присутствия, вдохнул его и не выдохнул.       Полиция ищет тело. Но что если тела нет? Что если наш…Назовем его «Дровосек», не оставляет тел? Что если он просто стирает пятна с карты города? Стирает тех, кто сам давно стал пятном — пятном на совести, на законе. Капитан Блейкер знал все притоны, но не смог найти выхода из одного. Того, что ему приготовили. Следующий номер — «St. James Infirmary Blues». Уместно, не правда ли?              Из-за этих ужасных действий Аластор понимал, что доступ в рай ему не доступен. И у него не было желания попадать туда, даже отчаянно раскаявшись в содеянном, но и быть страдающим грешником в аду тоже не вызывало восторга, поэтому…       В хижине, где некогда теплыми вечерами мать и сын слушали джаз по радио, теперь происходил особый ритуал. Запах — вот что ударило в первую очередь: сладковатая вонь болотной гнили, смешанная с резким ароматом ладана и металлическим привкусом свежей крови, которой была выведена на полу неидеальная, чуть дрогнувшая пентаграмма. Не чёрные свечи — а восковые огарки, украденные когда-то из церкви Святого Людовика, их жёлтое пламя отбрасывало на стены пляшущие, голодные тени.              Аластор сидел в центре звезды, спина прямая, как у диктора в эфире. Перед ним, прислонённое к ящику с инструментами, стояло треснувшее зеркало — то самое, в котором мать когда-то поправляла ему галстук перед школой.       — Призываю тебя, — его голос, обычно столь уверенный у микрофона, звучал низким, натянутым шёпотом, но в нём уже проскальзывали ноты ведущего, начинающего шоу. — Призываю для сделки.       Креолец распахнул глаза, когда ледяная, невидимая рука коснулась его щеки. Кажется, получилось. Рука кончиком пальца мягко приподняла его подбородок, словно вопрошая, что ему надобно.       — Ог-го, это действительно сработало… Кем бы вы ни были, я рад, что вы здесь, и хочу заключить с вами сделку.       Мрачный силуэт в зеркале неестественно дрогнул.       — Я хочу силу. Достаточную, чтобы устроить ремейк в ваших адских кулисах и занять место главного режиссёра!       Прохладный, костистый палец грубо ткнул его в грудь.       — Что же требуется от меня? Нуу… Я буду выполнять все ваши просьбы в любое время.       Огни на свечах интригующе дрогнули.       — Так… Мы договорились?       Холодный ветер объял дом и затушил все свечи, оставляя Аластора в более живой тишине. Сделка была заключена.       Но парень и подумать не мог, что ему придется так скоро воспользоваться новыми способностями.       Молодому диктору на радио очень не посчастливилось прятать тело именно в период охоты на оленей. Непроглядная темень, фигура на фоне торчащих веток, линзы очков, отражающие свет фонарей охотников, выстрел, кратковременный шок и моментальная смерть...