я взмываю так высоко, как только могу (но мне не достичь тех высот)

Абсолютно ни для кого не секрет, что Шейн вообще не любитель афтерпати — да и вечеринок в целом, если честно, — но по какой-то причине сегодня он сделал исключение. Хотя нет, причину он прекрасно знает. После того как ранее тем же вечером «Метрос» всухую раскатали Питтсбург (невероятная победа со счетом 6:0, в которой Шейн забил половину голов), вся команда пригрозила устроить вечеринку у него дома, если он не явится к Джей-Джею. А более ужасающей перспективы Шейн просто представить себе не мог. Куча людей, шастающих по его дому в липкой обуви, проливающих всякие жидкости на его безупречно чистые полы и столешницы, а кто-нибудь еще, не дай бог, улизнет потрахаться в одну из его спален… Нет. Такая затея ему просто не подходила. Так что, приняв душ и быстренько заскочив к себе домой переодеться, он собрался с мыслями и потащил свое измотанное, переутомленное тело к Джей-Джею. Подходя к двери и уже отчетливо слыша, как изнутри долбит музыка, он пытается придать своему лицу более нейтральное выражение вместо того зажатого и неловкого, которое, как он знает, сейчас у него присутствует. Словно он поднимается по ступенькам к гильотине, а не домой к своему лучшему другу. Как-то раз на другой, такой же беспонтовой вечеринке Хейден поведал ему, что у Шейна иногда появляется взгляд «пожалуйста-кто-нибудь-пристрелите-меня», который конкретно убивает настроение людям, пытающимся хорошо провести время. Он вздыхает и слегка мотает головой. Все будет хорошо. В конце концов, он же обещал просто зайти, а не оставаться до самого рассвета. И в обычный-то вечер он бы ни за что так не сделал, а уж сегодня — тем более, когда через какое-то время он ждет компанию. Улыбка сама собой появляется на его лице при мысли об этой компании: когда именно она приедет, во что будет одета, разрешит ли ему попробовать ту штуку, которую он так хотел сегодня попробовать… Господи, прошло уже почти три недели с тех пор, как Шейн видел Илью, и ему, если честно, совершенно плевать, если сегодня они просто заснут вместе на диване. Вот откуда он знает, что между ними все по-настоящему: когда секс просто крышесносный, лучший в его жизни, но даже такая простая вещь, как просто находиться рядом друг с другом, все равно лучше. Ему, черт возьми, невероятно повезло. — Да не может быть, Холландер, ты реально приперся! — голос Джей-Джея выдергивает его обратно в реальность. Обратно туда, где он стоит посреди забитой народом гостиной. Громкость восторженных криков вокруг пиздец как перегружает его, но он все равно выдавливает из себя улыбку. Все просто на эмоциях. Насколько он помнит, радоваться победе 6:0 законом не запрещено. — Эй, Комо! — кричит Джей-Джей, указывая куда-то в сторону, пока сам пробирается к Шейну с ослепительной улыбкой. — Ты мне должен пятьдесят гребаных баксов! — а потом Шейну: — Мы же просто шутили насчет вечеринки у тебя, знаешь. Не надо было так паниковать! Мог бы оставаться дома в одиночестве, как ты любишь! Шейн добродушно закатывает глаза. — Ага, ну, вам сегодня просто повезло. — О, я знаю, как нам повезло с тобой, capitaine! Игра сегодня была охренительно красивая. Легендарная. Оформил хет-трик, как ни в чем не бывало! Даже соперники пускали слюни, наблюдая, как ты нарезаешь вокруг них круги. Как обычно, сталкиваясь с чрезмерной похвалой, Шейн замыкается и молчит как рыба. К счастью, Джей-Джей уже слишком пьян, чтобы действительно заметить его неловкость, и утаскивает его на кухню, настаивая, что за такой перфоманс на льду он просто обязан выпить. Пока Шейн пытается придумать наименее раздражающий способ в очередной раз объяснить, что его строгая диета с макроэлементами не предусматривает таких вольностей, как алкоголь, Джей-Джей его удивляет. — И, слушай, — чуть заплетающимся языком продолжает Джей-Джей, — я знаю, что ты, блять, полный фрик насчет всего, что касается еды, бухла и всей этой хуйни. Ну просто прекрасно. Шейн теперь даже не представляет, с чего начать после такого вступления. — Но парочка других парней сейчас устраивают «сухой январь», бог знает, зачем, и меньше всего мне хочется прослыть негостеприимным хозяином! Я взял пиво, скучное безалкогольное. В холодильнике, вкусное и холодненькое. Хорошо. Это было… мило. — Мне правда не стоит… — начинает Шейн, но Джей-Джей нетерпеливо его перебивает. — А, а, а! Это же не хуже имбирного эля, ну? А его ты иногда пьешь. — Иногда, — соглашается он. — По особым случаям. Джей Джей раздраженно вскидывает руки. — Если это не считается, мать твою, особым случаем, Холландер, тогда я вообще, блять, не знаю, что тогда им считается! Пей, не пей, мне все равно. Просто возьми что-нибудь холодное и подваливай к нам в гостиную. Хочу, чтобы ты был в моей команде в бильярде! С этими словами он уходит, оставляя Шейна самому решать, что делать. Формально, его диета не допускает никаких напитков, кроме воды и черного кофе, но… что ж, Джей Джей, возможно, и прав, говоря, что это особый случай. И как минимум, что-нибудь в руках, пока он пытается поддерживать разговор, точно не помешает. От одной-двух банок безалкогольного пива он не умрет. Он вздыхает, открывает холодильник и берет выпивку. Хейден Пайк появляется на вечеринке, как и полагается — с опозданием, что, по мнению всех Шейнов Холландеров этого мира, должно караться смертной казнью, но для его уже порядком подвыпивших сокомандников означает ровно одно: он пришел вовремя. — Простите! — выдыхает он, торопливо заходя внутрь. — Извиняюсь, укладывал всех спать дольше, чем обычно. Джейд и Руби устроили драку из-за резинки для волос, можете в это поверить? Из-за гребаной резинки! И даже не миленькой, а обычной, старой черной, которых у них у обеих миллионы… Хейден резко замолкает, уловив звук, который слышит так редко, что почти уверен — ему просто показалось. Он оглядывает комнату в поисках источника, и, конечно же, взглядом натыкается на цель. Там, на диване, уютно устроившись между двумя своими товарищами по команде, сидит Шейн Холландер. И смеется. Громко. Вслух. Типа, он по-настоящему, блять, смеется, а не выдавливает из себя притворные смешки, чтобы другие люди чувствовали себя комфортнее. Более того, он смеется так сильно, что, кажется, вот-вот расплачется, и Хейден был бы в полном восторге от этого зрелища, если бы ему не было так чертовски тревожно. Шейн Холландер не смеется на вечеринках. Шейн Холландер почти не смеется даже тогда, когда ему действительно весело, а на вечеринках ему никогда не бывает весело. Так в чем же дело? — Э-э, здорóво. Здорóво, ребят, — отвечает он на шумное приветствие команды, но не сводит глаз с Шейна. Он приближается к нему, как приближаются к редкому, почти вымершему животному, которое мало когда можно встретить в дикой природе. Шейн оборачивается, замечает его и светится от радости. — Хееейд! Ты пришел! — Э-э, да! Привет, дружище. Ты, э-э, ты в порядке? — Да у него все зашибись, — ржет кто-то с другого конца комнаты. — Господи, никогда бы не подумал, что доживу до того дня, когда Холландер наконец расслабится. В голове Хейдена уже вовсю звенят тревожные звоночки. Из всех возможных вечеров сегодняшний был бы последним, когда Шейн позволил бы себе напиться. Во-первых, Хейден буквально видел его машину, припаркованную у дома. А во-вторых, он точно знает, что Шейн собирался пробыть здесь как можно меньше, потому что через пару часов в его дверь должен постучать один большой и устрашающего вида русский хоккеист, который после своей игры едет сюда прямиком из Оттавы. Ну, у Розанова, наверное, уже есть свой ключ, но все же. Без разницы. Шейн пришел сюда не затем, чтобы упороться. — Вы идиоты, — орет Джей-Джей, явно пьяный в стельку, и громко смеется. — В пиве, которое я ему предложил, даже нет алкоголя. Наш capitaine кайфует просто от атмосферы! Отличный, мать его, вечер! Шейн запрокидывает голову и радостно вскрикивает что-то вроде «у-ху!». Хейден увидел достаточно. — Давай, дружище. Пойдем, эээ… на кухню, да? Быстренько. Может, у Хейдена получится разобраться, что на самом деле происходит, где-нибудь в более тихом месте, где поменьше любопытных глаз. Шейн встает и чуть спотыкается, издавая звук, который можно классифицировать лишь как хихиканье. Господи Иисусе. Добравшись до кухни и убедившись, что там никого нет, Хейден резко оборачивается к Шейну. — Какого хрена, чувак? Ты что, пьяный? — это звучит, возможно, слишком осуждающе. Шейн всегда такой напряженный, и Хейден не хочет отбивать у него желание хоть немного расслабиться, если тот этого хочет. — Не то чтобы это плохо! — быстро добавляет он. — Делай, что хочешь, это круто, просто… не похоже на тебя. Все нормально? Шейн стоит, иногда моргая, и смотрит на него таким безумным взглядом, совершенно нехарактерным для Шейна Холландера, что это даже отвлекает. Что, черт возьми, вообще происходит? — Я в порядке, Хейд, — улыбаясь, говорит Шейн. — Со мной все офигенно. Я чувствую себя… типа, не знаю. Хорошо. Отлично. Типа, может, даже прыгну с парашютом или что-то такое. Я еще не слишком стар для прыжка с парашютом? Там есть, типа, возрастные ограничения? Хейден растерянно хлопает глазами. — Если они и есть, то не думаю, что предел — двадцать девять лет, приятель. — Илья хочет получить лицензию пилота, — мечтательно произносит Шейн, и Хейден чуть не сворачивает себе шею, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что они одни. Использовать имя Розанова подобным образом на вечеринке с сокомандниками, которые могут услышать, — Шейн, должно быть, пиздец как не владеет собой. Другого объяснения нет. Шейн, осознав, что взял свой напиток с собой, наклоняется, чтобы отхлебнуть, и Хейден впервые видит этикетку полностью. Несколько неприятных деталей начинают постепенно складываться. Затем Шейн хмурится, погруженный в свои мысли. — Как думаешь, Илья дал бы мне прыгнуть из самолета? Если бы я по-хорошему попросил? Нет, но он вполне может дать прыгнуть Хейдену, когда узнает об этом. Без парашюта. — Блять, да в чем проблема, Пайк? — спрашивает Джей-Джей несколько мгновений спустя, заходя на кухню, раздраженный тем, что Хейден изо всех сил махал ему, чтобы тот подошел, бросив при этом свое место за покерным столом. — Проблема в том, что Шейн пьет не безалкогольное пиво, Джей-Джей, — Хейден хватает банку и сует ее Джей-Джею прямо под нос. — Это, сука, напиток на ТГК! И он выпил их целых три! Какого хуя? Джей-Джей щурится, вчитываясь в этикетку, и на его лице медленно проступает осознание. — Ооооооо. Ой. Пиздец. Да, окей, они тоже были у меня в холодильнике. Но вообще-то на них другие этикетки, не как на пиве! — Ты правда думаешь, что Шейн Холландер из тех людей, кто шарит во всех тонкостях банок с алкоголем? — Нет, — убито отвечает Джей-Джей. — Нет, я так не думаю. Хейден проводит рукой по волосам. — Это плохо, чувак. Я даже не уверен, что Шейн хоть раз в жизни пробовал травку. Его организм сейчас просто охренеет! — он бросает взгляд на Шейна, прежде чем продолжить приглушенным шепотом: — Не говоря уж о том, как он отреагирует, если его анализы окажутся положительными на марихуану, и ему придется отчитываться перед лигой! Он с ума сойдет, Буазо! Джей-Джей поднимает руки, заметно трезвея от осознания серьезности ситуации. — Это был несчастный случай, отвечаю! Он поворачивается, чтобы посмотреть на Шейна, который задумчиво пялится в потолок. Одному богу известно, что бедняга видит прямо сейчас. — Шейн? Приятель? У тебя там по-прежнему все хорошо? Тот не отрывает взгляд от потолка, но тычет в него пальцем, водя им в воздухе. — Там так много… Остаток его мысли, похоже, умирает. Как и уверенность Хейдена в том, что он вообще переживет эту ночь. — Он прибьет меня, — уверенно говорит Хейден. — Кто? — спрашивает Джей-Джей. — Шейн? Хейден только вздыхает. — Хуже. Илья находится примерно в получасе езды от Монреаля, когда чувствует, как у него на бедре вибрирует телефон, прерывая его размышления. День выдался чертовски длинным, его команда играла отвратительно, и он так устал, что едва мог сосредоточиться на дороге перед собой. Поэтому он ехал с приоткрытыми окнами, чтобы не заснуть, несмотря на то, что на улице было минус пять и шел легкий снег. Он поддерживал себя мыслями о Шейне, лучике надежды всей его жизни, и представлял, каким теплым будет его дом, когда Илья войдет внутрь, насколько теплее будут его руки, когда они обхватят Илью за талию и притянут к себе. Каким горячим и влажным будет ощущаться дыхание на его… И тут некстати вибрирует телефон, и он быстро вытаскивает его из кармана, понимая, что это наверняка звонит Шейн, чтобы узнать, сколько ему еще осталось ехать. Но на экране высвечивается не контакт Шейна. Неизвестный номер. Илья хмурится, вспоминая, как Шейн отчитывал его за то, что он постоянно отвечает на спам-звонки, и отправляет вызов на голосовую почту. Не проходит и двух секунд, как ему перезванивают с того же номера. Он берет трубку. — Алло? — отвечает он все еще хриплым после игры голосом. На другом конце провода он слышит слабое: — Розанов? Это ты? Илья, нахмурившись, отводит телефон от уха, вчитываясь в номер внимательнее. Это код Монреаля, и, пожалуй, в Монреале есть только два человека, кто обращался бы к нему так бесцеремонно. Один из них — Шейн. Что означает… — …Пайк? Нападающий «Метрос» откашливается. — Ага. Привет. Официально: его вечер принял абсолютно худший, сука, оборот. Сначала команда проиграла, а теперь еще и Хейден Пайк звонит ему ни с того ни с сего? Что дальше, машина сломается? Он останется один в дикой глуши Монреаля, замерзнет, а его тело сожрут голодные волки? — Откуда у тебя мой номер? — недобро спрашивает он. — Эм, Шейн дал, — объясняет Пайк. — На случай чрезвычайных ситуаций. Это заставляет Илью выпрямиться. — Чрезвычайных ситуаций? Его мозг мгновенно выдает восемьдесят возможных вариантов, каждый хуже предыдущего: что такого могло случиться с Шейном, чтобы Пайк позвонил сам? Но на том конце провода не придают значения его беспокойству. — Не совсем. Послушай, э-э… — наступает пауза, которая кажется вечностью, прежде чем Пайк продолжает: — К-как ты? — спрашивает он, и Илья теперь точно уверен: он на каком-то блядском американском телешоу, где людей разыгрывают и повсюду скрыты камеры. Ни за что на свете Хейден Пайк не позвонил бы ему просто спросить, как он. — Что значит «не совсем»? — нетерпеливо спрашивает он. — Что за хрень, Пайк? — Окей, эм, во-первых, я просто хотел сказать, что сегодня была отличная игра. Илья искренне задумывается о том, чтобы бросить трубку. — Мы проиграли с разницей в четыре очка, — мрачно говорит он. — Так что, да, игра отличная — разве что для Монреаля. Пайк тяжело выдыхает. — Вот блин. Окей, слушай, извини. Я не проверял счет, и у меня был шанс угадать пятьдесят на пятьдесят. Ну, может, семьдесят на тридцать, учитывая, что ты теперь играешь за Оттаву. — Ты позвонил, чтобы ткнуть меня носом в поражение? — предполагает Илья, не находя вообще никакого другого объяснения этому звонку. — Это перебор, Пайк. Даже для такого мудака, как ты. — Окей, во‑первых, пошел ты нахуй, — тут же парирует Пайк. — А во‑вторых, нет, я позвонил потому что… ну, потому что… Илье приходит в голову дикая мысль. — Пайк, ты что… как это слово? В плену? Ну, как в фильмах — с пушками и взрывами? Это что, захват заложников? — Нет, Розанов, это, блять, не захват заложников, — огрызается Пайк. — И даже если бы это был так, ты был бы последним, к кому я обратился за помощью. Просто знай это. Илья закатывает глаза. — Я бы сказал «моргни дважды, если ты в опасности», но, учитывая, что я не вижу твоего лица и плюс ненавижу тебя, думаю, это не так уж и важно. Хотя, возможно, это пошло бы тебе на пользу — для прокачки характера. — Ради Шейна я сделаю вид, что проигнорировал все из того, что ты только что сказал. — А еще было бы здорово, если бы ты перешел к делу, Пайк, — говорит Илья, теперь уже с заметно бóльшим раздражением. — Я не могу одновременно рулить по снегу и переводить твою херню. Я разобьюсь, Шейн очень расстроится, и это будет полностью твоя вина. — Окей, слушай, — нерешительно начинает Пайк, — перед тем, как ты начнешь психовать, с Шейном… Гнев вспыхивает внутри Ильи, и он нетерпеливо обрывает Пайка. — Если с Шейном что-то случилось, и ты так долго телился, чтобы сказать мне об этом, клянусь, я действительно убью тебя… — Послушай, с Шейном все в порядке! С ним все хорошо, он просто… — Что, Пайк? — настойчиво спрашивает Илья, надеясь, что его голос звучит не так же истерично, как он себя сейчас чувствует. Что-то случилось после игры? Или во время нее? Травма или сотрясение мозга, которое проморгали медики? Или же Шейн сидит в панике, зажавшись где-то в углу, задыхаясь, как иногда бывает, когда он слишком подавлен, чтобы справиться с эмоциями? Неосознанно Илья давит на газ сильнее, превышая скорость на двадцать километров, но ему абсолютно плевать. — Он что? — Обдолбался, — жалобно произносит Пайк. — Он пиздец как обдолбался. Какое-то мгновение Илья не может понять, что говорит ему Пайк. Слова буквально не укладываются у него в голове. — Ты сказал «обдолбался»? — спрашивает он после долгой паузы. — Кажется, я тебя неправильно услышал. — Да. Да, Шейн сейчас супер обдолбан. — Шейн Холландер? — тупо уточняет он. Потому что просто невозможно, чтобы золотой мальчик, паинька Шейн Холландер, человек, который практически крестится при виде каждой сигареты, вдруг нарушил свои принципы в какой-то случайный гребаный вечер и решил накуриться, без сомнения, впервые в жизни. Если Илья Розанов что-то и знает о своем парне, то именно это. — Шейн вообще ничего не курит, — говорит Илья, будто этот факт может объяснить ситуацию. — Никогда. — Я в курсе. Он не курил ни косяк, ни чего-то подобного. Все это было большим, блять, недоразумением. Слушай, Джей-Джей сказал ему про безалкогольное пиво в холодильнике, так? Но не сказал, что рядом с пивом стоят банки с напитком на ТГК. С марихуаной или чем-то типа того. И, походу, Шейн просто не посмотрел на этикетки или не понял, что это значит, поэтому уговорил три банки за какой-то там час. — Ебать, — бормочет Илья. Это нехорошо. Шейн любит контроль почти так же сильно, как Илью. А, может, даже сильнее. — Он, блять, ест, как птичка. Его мгновенно вмажет. Господи, его накроет так, что он улетит в стратосферу. — Подтверждаю, он уже улетел. Прям высоооко-высоко. Илье приходит в голову мысль. — И где, блять, ты был, когда это случилось? Почему не остановил его? — Укладывал своих детей спать, спасибо большое! — отвечает Пайк. — Я вмешался, как только пришел, но тогда уже… — Ты бесполезен, Пайк, — вздыхает Илья. — Никудышный игрок. Никудышный друг. — Господи, Розанов, да никто не виноват. Ну разве что, может быть, Джей-Джей. — Не «может быть»! Однозначно! Это однозначно его косяк. Шейн бы никогда не сделал такое специально, а теперь все вышло случайно. Он будет в пиздец каком отчаянии, когда поймет, что произошло. — Ну, сейчас он не в отчаянии, ладно? На самом деле, это, наверное, самый счастливый парень, которого я когда-либо видел. И он не замолкает о тебе ни на секунду, именно поэтому нам пришлось уйти с вечеринки. Ну, по крайней мере, это была одна из причин. В груди Ильи разливается тревога вперемешку с удовлетворением: тревога из-за того, что Шейн, такой скрытный и нервный относительно всего, что касается их отношений на публике, мог случайно выдать себя. И удовлетворение от того, что, хоть и будучи под кайфом и, по-видимому, очень счастливым, все, на что Шейн способен — это, похоже, говорить лишь о нем. — Где вы сейчас? — спрашивает Илья. — У Шейна. Я не хотел оставлять его одного и хотел прикинуть, сколько тебе осталось до города. И, возможно, честно предупредить тебя о ситуации, в которую ты можешь вляпаться. — Ты сама забота, Пайк, — говорит он ровным тоном, сверяясь с картой, чтобы понять, сколько ему еще ехать. На экране высвечивается двадцать три минуты. — Буду через пятнадцать минут. Илья напрягается, открывая дверь в дом Шейна и готовясь к худшему. В конце концов, это был действительно эксперимент вслепую: Шейн впервые в жизни под кайфом, если не считать тех лекарств из больницы много лет назад, которые давали похожий эффект. Но сейчас все по-другому, сложнее поддается контролю. Некоторые люди ужасно реагируют на травку, особенно те, кто склонен к тревожности. Возможно, Шейн сейчас где-то трясется в припадке, словив паническую атаку. Или же у него могут быть проблемы с желудком, как, по наблюдениям Ильи, случается с людьми, которые перебрали с этой дрянью, — их тошнило и они выблевывали чуть ли не свои внутренности. Хейден по телефону сказал, что Шейн в порядке, даже счастлив, но многое могло измениться за время, пока Илья ехал сюда. — Шейн? — неуверенно зовет он. — Пайк? Он слышит торопливые шаги, а затем появляется Шейн. — Детка! — восклицает Шейн, все его лицо озарятся улыбкой, и Илья, который наблюдал настоящую, искреннюю улыбку Шейна столько раз, что она отпечаталась у него под веками, когда он закрывает глаза, ни разу не видел, чтобы его парень улыбался так ослепительно. Без капли скованности, открыто, свободно и чертовски красиво. И тут до Ильи окончательно доходит, каким словом назвал его Шейн, и он уверен, что его глаза становятся размером с блюдца, потому что Шейн Холландер не употребляет ласковые прозвища. Никогда. Даже когда они на седьмом небе от удовольствия и трахаются, полностью потеряв рассудок, неся ерунду и издавая нечленораздельные звуки, такого у него никогда не вырывалось. Илья всегда считал, что Шейн просто не из тех, кто любит подобные темы, и в этом, конечно, не было ничего страшного, но теперь… — Ты здееесь. Руки Шейна крепко обхватывают его, сжимая почти до боли, и Илья прижимается к нему на одно эгоистичное мгновение, закрывая глаза и вдыхая запах его волос, чистый и родной. Затем отстраняется, весь собранный и серьезный. — Да. Я здесь. Как ты? Чувствуешь себя хорошо? Илья держит Шейна на расстоянии вытянутой руки, оценивая его состояние как можно быстрее. Его руки скользят вверх по шее Шейна и обхватывают его лицо, большие пальцы мягко проходятся по веснушкам, которые он так нежно любит. Темные глаза Шейна огромны, зрачки расширены, но Илья догадывается, что этого и следовало ожидать. Дальше он почти не успевает продвинуться в оценке, потому что Шейн снова накидывается на него, на этот раз с единственной целью — завладеть его губами. Исторически так сложилось, что Илья никогда не был хорош в том, чтобы говорить Шейну «нет», и он понимает, что сейчас не время начинать. К тому же, он обманывает себя, если думает, что у него хватит силы воли избежать такого поцелуя, как этот. Язык Шейна скользит в его рот, проникая глубже, и Илья полностью теряется в поцелуе, в том, как неторопливо, томно, уверенно Шейн использует свой рот, чтобы разобрать его по частям. — Эм, кхм, — кто-то раздраженно откашливается справа от Ильи. Илья вовсю пытается силой мысли взорвать обладателя этого голоса, но, должно быть, у него ничего не получается, потому что он слышит: — Извините, что... э-э, прерываю. Илья отрывается от поцелуя, сверля Пайка взглядом ярости тысячи солнц. — Как ты можешь видеть, — Пайк указывает на Шейна, который снова прильнул к Илье, обвив его шею руками и уткнувшись лицом в плечо, — с ним все нормально. — О, так это нормально? — Илья с вызовом поднимает бровь. — Да, Шейн Холландер прославленный король публичной демонстрации чувств. Шейн смеется ему в шею, и от его горячего дыхания у Ильи бегут мурашки. Пайк фыркает. — Целовать своего парня у себя дома — это вообще-то едва ли тянет на публичную демонстрацию чувств. Слушай, он уже выпил дофига воды. Есть шанс, что минут через тридцать он реально завалится спать и отрубится, и тогда вся эта ситуация закончится. Илья закатывает глаза, затем опускает взгляд на Шейна, который уже начинает прокладывать себе путь губами вверх по шее Ильи. Пайк откашливается. — Иииии мое время вышло. Увидимся. — Пока, Хейд, — невнятно произносит Шейн, не отвлекаясь от своего текущего занятия. — Да, пока, Хейд, — повторяет Илья с чуть бо́льшим накалом. Логически он понимает, что вина за весь этот бардак на самом деле лежит не на Пайке, но над ним так легко можно поиздеваться. К тому же Пайк уже считает Илью мудаком — так почему бы не подкрепить это мнение. Как только лучший друг Шейна покидает дом, Илья с облегчением выдыхает. Пайк, разумеется, знает о них, знает уже много лет, но сейчас от присутствия зрителей ему становится не по себе. Особенно потому, что Шейну от этого обычно становится не по себе, а Шейн сейчас явно не в том состоянии, чтобы обращать на это внимание, как он обычно делает. Илья знает, что Шейн не хотел бы, чтобы кто-то еще стал свидетелем их близости, даже лучший друг, и ему чуточку легчает, когда остаются только они вдвоем. — Шейн. Эй, — ласково шепчет он, пытаясь сосредоточиться. — Посмотри на меня. Шейн мгновенно подчиняется, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Его глаза расфокусированы, слегка мутные, в отличие от обычного острого взгляда, но в них невозможно не заметить обожания. Боже, от одного только вида его расслабленного и умиротворенного лица у Ильи сдавливает в горле. — У тебя все хорошо? — спрашивает он. — Скажи мне, как ты себя чувствуешь. — Теперь я чувствую себя идеально, — говорит Шейн с улыбкой. — Да? — Да. И мне так много всего хочется тебе рассказать. Типа, десять вещей. Может, двенадцать. Но я все время забываю. Прости. Ох, черт. Он и забыл, каким очаровательным бывает Шейн под кайфом. — Ничего страшного, — улыбается Илья. — Назови мне что-нибудь, что ты можешь вспомнить. Шейн хмыкает, решая, с чего начать. — О, окей. Ну, это ты уже знаешь. Я люблю тебя, — говорит он, а затем криво ухмыляется. — Естественно. Слышать это никогда не надоест. Илья ухмыляется в ответ. — Естественно. — Пиздец как сильно. Прям как… целый океан, — он замолкает, размышляя. — Два океана. — Ого. Это много, Холландер. Ты уверен? — Я думаю, где-то между двумя и тремя океанами. — Что еще? — спрашивает Илья. Это веселая игра. — Я рад, что ты здесь. Это одна из тех вещей. Но мне пришлось подождать, пока ты не приедешь, чтобы радоваться этому. Но теперь ты здесь, и я могу радоваться. Вот, еще один пункт готов. Илья закусывает губу, чтобы не улыбнуться. — Это хорошая вещь. Шейн хмурится. — И мне не нравится текстура моих столовых приборов. Вообще. Они ужасны, Илья, каждый раз, когда я их трогаю, хочется умереть. Илья смеется над этим. — Хорошие новости. Думаю, ты можешь позволить себе новые приборы, Мистер Меня Любят Спонсоры. — Дааа, — возбужденно шепчет Шейн, будто Илья, одобрив его новую столовую утварь, дал ему необходимое разрешение. — Что-нибудь еще? — спрашивает Илья, наслаждаясь тем, что ему открылась эта сторона Шейна. — Я голодный, — драматично стонет Шейн, опуская голову на грудь Ильи. — Прям слона бы съел. А еды дома нет. И Хейд не повез меня в «Тако Белл». Наверное, потому что был в ужасе от того, что Шейн вообще попросил. Илья не хочет указывать на то, что Шейн сам виноват в отсутствии дома нормальной еды. Это кажется чересчур уж жестоким. Вместо этого он предлагает решение. — Чего тебе хочется? Я закажу еду прямо сейчас. Они устраиваются на диване, Илья достает из кармана свой телефон и открывает приложение для доставки еды. Шейн вежливо просит у Ильи чизбургер с картошкой фри, два тако с креветками, кукурузу в початках, курицу с жареным рисом, спагетти с фрикадельками, молочный коктейль с печеньем и кремом и кусочек шоколадного торта. — Без проблем, — серьезно говорит Илья, понимая, что из немногих заведений, которые еще открыты в это время, ни в одном из них нет всего того, что хочет Шейн. Вместо этого он заказывает из «МакДоналдс» четыре четырехфунтовых чизбургера, гору фри и два шоколадных коктейля, надеясь, что обдолбанный Шейн не вспомнит, что просил. Илья и впрямь не может припомнить, когда в последний раз Шейн ел как нормальный долбаный человек, а не как робот, и не собирается упускать шанс хоть раз в жизни накормить Шейна вкусной вредной едой, даже если завтра Шейн, скорее всего, убьет его за это. После того, как еда заказана, Шейн с тихим вздохом прижимается к нему, словно вообще не способен чувствовать себя комфортно, если хоть какая-то его часть не касается Ильи. И Илья, конечно, не может на это жаловаться. — Что тебе сейчас нужно, мой любимый? — Илья запечатлевает поцелуй на макушке Шейна. — Может, душ? Горячая вода будет приятно ощущаться на коже, — он проводит пальцем по предплечью Шейна, наблюдая, как вслед за движением поднимаются волоски. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Илья сам был под кайфом, но каждый раз в такие моменты он обязательно принимал долгий горячий душ. Эта привычка появилась после одного памятного случая в подростковом возрасте, еще в России, когда он бездумно стоял под душем до тех пор, пока ванная не заполнилась паром, а отец не начал яростно колотить в дверь, крича, что Илья израсходует всю горячую воду. Тогда Илья не осознавал, но сейчас ему кажется, что в своем одурманенном состоянии он, наслаждаясь, простоял там почти два часа. Пока горячая вода действительно не закончилась, и он не вляпался в кучу неприятностей. Но это было так приятно — ощущение влажного тепла, обволакивающего его, такого горячего, что оно обжигало, барабаня по коже, и стекало вниз, скапливаясь у его ног в бесконечном цикле. Шейн должен хотя бы раз почувствовать это, ведь он никогда больше не будет под кайфом, чтобы испытать такое. — Мм, да, — говорит Шейн, который, похоже, никогда не отказывается от возможности помыться, даже будучи обдолбанным. — Окей. Илья поднимается, затем поворачивается и протягивает Шейну руку. Когда тот не двигается, Илья слегка машет ею перед ним. — Шейн? Ку-ку? — Да, извини, — медленно произносит Шейн, оглядывая себя, а затем снова переводя взгляд на Илью. — Я застрял. — Застрял? — спрашивает Илья. — Как это? — Кажется, диван меня засасывает, — затем он, ей-богу, хихикает. — У меня, типа, такие тяжелые руки. Не могу пошевелиться. Думаю, мне придется остаться здесь навсегда, — потом он поднимает на Илью большие, сверкающие глаза и спрашивает: — Ты все равно будешь меня любить, даже если я наполовину диван? Илья разрывается между смехом и вздохом, приседая перед коленями Шейна, приподняв брови. — Ты правда собираешься заставить меня тащить тебя по лестнице, Холландер? Я уже староват для этого. Шейн драматично откидывает голову и фыркает. — Ты, блять, в самом расцвете сил, и ты это знаешь. Но удачи тебе, если захочешь отлепить меня от оох… Мысль Шейна обрывается, когда Илья подхватывает его — несколько неловко из-за угла, под которым ему приходится это делать, но все же поднять Шейна Холландера на руки — задача не из легких, и Илья справляется с ней с заметным изяществом. Шейн радостно вскрикивает и ржет, пока Илья несет его к лестнице и мучительно медленно поднимается вверх с крайне неуправляемым пассажиром. Весь путь он молится, чтобы не сорвать себе спину. Добравшись до их спальни, Илья сваливает Шейна на кровать, тяжело дыша. — Раздевайся, — приказывает он, тыча пальцем на Шейна. — Я включу душ. — Есть, капитан, — отдает честь Шейн и тут же начинает хохотать. — Господи, — бормочет Илья себе под нос. А потом, вопреки всему, улыбается. Когда ванная заполняется паром от огромной тропической насадки для душа, Илья возвращается в спальню и обнаруживает все еще полностью одетого Шейна Холландера, задумчиво стоящего перед корзиной для белья. Илья подходит ближе, сбоку, и, заметив его, Шейн широко улыбается. Эта нежность каждый раз бьет навылет. — Привет, — сияет он, и у Ильи на мгновение сбивается ритм сердца. Поймать на себе все внимание Шейна вот так — почти как выйти на солнечный свет. — И тебе привет, — физически невозможно не прикоснуться к Шейну, когда тот так смотрит на Илью, и он запускает пальцы в его волосы. Наслаждается ощущением шелковистых прядей на своих пальцах. — Что ты делаешь? Душ готов. — Ну, я встал переодеться, — торжественно начинает Шейн, — но потом не смог решить, что снимать первым — штаны или футболку. Как ты думаешь? — он с мольбой смотрит на Илью. — Думаю, — говорит Илья, подходя ближе и протягивая руку к футболке Шейна, — я решу за тебя. Пять минут спустя Илья обнаруживает, что вштыренный Шейн такой же упрямый, как и Шейн в обычном состоянии, если не сильнее. Он настаивает, что пойдет в душ, но только не один. Илья неохотно присоединяется к нему и быстро осознает, что стоять под струями воды и улыбаться Илье — это максимум, на который Шейн сейчас способен. Типичный Холландер — рушит все их планы. Илья знает, что Шейн уже принимал душ после игры, так что мыть голову ему вовсе не обязательно, но, похоже, прикосновения Ильи нравятся ему почти так же сильно, как и горячая вода, льющаяся сверху. И Илья сдается. Шейн закрывает глаза, пока Илья намыливает ему волосы, моет и споласкивает пряди куда тщательнее, чем обычно свои собственные. На протяжении всего этого времени Шейн не отрывает губ от Ильи, что очень отвлекает и очень заводит, но в основном это весьма мило. Его губы такие же мягкие и податливые, как и сам Шейн сейчас. Как правило, Илье приходится расковывать его, чтобы он стал настолько нежным. Он прижимается губами к щекам и шее Ильи, к его носу, векам, мочкам ушей, и Илья уже не уверен, кому из них это нравится больше. Илья провел всю свою жизнь в погоне за удовольствием и находил его чаще, чем нет: в ожидаемых и неожиданных местах, на проторенных и только что проложенных дорогах, но тихое обожание Шейна Холландера — это наркотик, не похожий ни на что из того, что он знал раньше. Может ли человек насытиться одним лишь прикосновением? Иногда Шейн заставляет его в это верить. Он слышит, как дыхание Шейна становится все более сбивчивым, пока Илья проводит мылом по его подтянутому телу. Илья легко мог бы представить себя следующим за Шейном с края обрыва, к которому тот уже несется, но он сдерживается, сосредотачиваясь на текущей задаче, а не на постепенно встающем члене в непосредственной близости от него. Его трудно винить за то, как поспешно и небрежно он заканчивает мыть Шейна, выводит его из душа и вытирает полотенцем, а после выскакивает в комнату, чтобы переодеться и найти те самые спортивные штаны, в которых обычно спит Шейн. И только вернувшись в ванную, Илья понимает, что от проблемы, которая, как он и знал, будет преследовать его всю ночь, никуда не убежать — она просто ждала идеального момента, чтобы нанести удар и заставить его возненавидеть свою дурацкую жизнь. Потому что сейчас перед ним стоит Шейн — мокрый, окутанный паром, совершенно голый, выглядящий как блядская модель для купальников, потому что он и есть блядская модель для купальников, и смотрит на Илью так, словно готов его сожрать. Илье хочется рвать на себе волосы и кричать от бессильной злости. Ну, конечно же, он не может обладать Шейном сегодня, когда тот выглядит до чертиков сексуально, как никогда раньше. Если бы Илья когда-нибудь и хотел доказать, что ему ужасно не везет в жизни, то сейчас бы был идеальный момент. — Шейн, — начинает Илья. Он надеется, что голос звучит ровно. Взвешенно. На слух он звучит почти отчаянно. Шейн слегка наклоняет голову. — Илья. И, ох, этот пиздецки дерзкий тон, самодовольный взгляд хищника, который знает, что добыча уже в пределах досягаемости, заставляет Илью хотеть наброситься на него и стереть все это своим языком. Ужасно и больно, что нельзя. Да чтоб тебя, Джей-Джей Буазо! Темно-синие штаны пролетают по воздуху и точно попадают Шейну в грудь, падая на пол. Нахальный ублюдок даже не пытается их поймать. — Надень штаны, Холландер, — говорит Илья тем строгим тоном, которым обычно управляет своей командой. Он указывает на них для пущей убедительности. Шейн не сводит с него глаз. — Заставь меня, — парирует он и скрещивает на груди руки. Его взгляд по-прежнему остекленевший, только теперь он пропитан сексом и голодом настолько, что Илье хочется рухнуть на колени и преклониться перед членом Шейна. Он чувствует себя загипнотизированным и изо всех сил старается не смотреть вниз. — Ведешь себя как ребенок, — с трудом выговаривает Илья, сглатывая. — Одевайся. — Не хочу одеваться. И тут он начинает подходить ближе к Илье. Даже с открытой дверью за спиной он чувствует себя загнанным в угол. — Сказать тебе, чего я хочу? — спрашивает Шейн пьянящим шепотом, теперь он находится достаточно близко, чтобы Илья без труда его услышал. — Или будет проще показать… — Нет… НЕТ! — Илья практически отскакивает от него. — Шейн. Нет. Мы не можем. Не сегодня. Обычный Шейн, возможно, и обиделся бы на такой, казалось бы, агрессивный отказ, но Шейна под кайфом это совершенно не смущает. Это охуенно горячо. Илья хочет умереть. — Блять, почему нет? — требует Шейн. Он звучит разгневанным на дерзость Ильи, который отверг его. Что, в свою очередь, заставляет Илью чувствовать легкую слабость в коленях. — Я ждал этого. И теперь черед Ильи звучать разгневанно. — О, а ты думаешь, я не ждал? — спрашивает он. — Думаешь, это было не все, о чем я, нахуй, мог думать по дороге сюда? Или каждую свободную минуту за последние две недели? — Так в чем проблема, Розанов? — Проблема, — раздражается Илья, уворачиваясь от Шейна и подбирая с пола брошенные спортивки, — в том, что ты под кайфом. Возможно, все бы было по-другому, если бы мы оба были под кайфом или если бы ты делал это часто и у тебя уже выработалась привычка. Но ты обдолбался случайно, а не потому, что сам хотел. И даже если твой рот и твой член говорят мне одно и то же, есть шанс, что завтра ты проснешься с сожалением. А значит мы не можем. Это предельно здравомыслящее рассуждение, вытащенное Ильей из самых недр его рассыпающегося самоконтроля, встречается с абсолютной, ничем не сдерживаемой яростью. — Это хрень полная, — закипает Шейн. — Я никогда не жалел о сексе с тобой. Ни разу. У Ильи слегка перехватывает дыхание. Потому что «ни разу» включает в себя и самый первый раз, когда Илья мог унизить его, выдать или подвергнуть опасности. Ничего из этого, конечно, не случилось, но доверие, необходимое для того первого эксперимента, было поистине ошеломляющим. И он снова вспоминает, насколько Шейн всегда был непоколебим в этом — в них, даже тогда, когда сомнения самого Ильи терзали его изнутри. Это приятно слышать. Это важно слышать. Но, к сожалению, никак не помогает Илье в сложившейся ситуации. В той самой, где он не в состоянии помешать Шейну Холландеру заняться сексом… с самим собой. Он пытается говорить более мягким тоном. — Сейчас все по-другому, Шейн. Поверь мне. Даже если ты пожалеешь об этом завтра всего на один процент, для меня это будет уже слишком. Шейн смотрит на него, как обиженный ребенок. — Попробуй, блять, ноль, ноль, ноль, ноль, ноль, ноль, ноль целых и одна десятая процента. Илья с трудом сдерживает улыбку. — Думаю, все равно нет. — Отлично, — фыркает Шейн, выхватывая у Ильи штаны и направляясь обратно в спальню. — Ты не хочешь меня, ну и ладно. Он собирается пустить в ход каждый чертов прием из арсенала, да? — О, нет, нет, нет! — гремящие шаги Ильи следуют за ним. — Нет, ты не имеешь права злиться на меня из-за этого. Никакого перекладывания вины — или как, нахуй, это называется. Это я злюсь. У меня были планы, Холландер… — И я разрешаю тебе осуществить эти планы! В этот момент раздается слабый звук дверного звонка, и Илья, обрадовавшись любому предлогу сбежать от сердитого, сексуального лица Шейна, спешит к двери. — Трус! — кричит Шейн ему в спину. Илья знает, что это так. К счастью, у обдолбанного Шейна, похоже, память как у рыбки. И напоминание о том, насколько он голоден, когда привозят еду, становится именно тем отвлечением, необходимым Илье, чтобы увести мысли Шейна подальше от секса, которого тот так отчаянно хотел всего несколько минут назад. Это почти извращение — то, что Илья чувствует, как дергается его член, когда он наблюдает, как Шейн вгрызается в свой чизбургер, словно помирает с голоду, непристойно постанывая и закатывая глаза к затылку… ладно, возможно, Илья не такой уж извращенец, как боится. Шейн так увлечен бургером, что это выглядит почти неприлично. — Мм, — стонет Шейн. — Ммм. Это ненормально, что Илья сейчас немного ревнует к бургеру? — C’est la meilleure chose que j’ai jamais gouté. Погодите. Илья слегка хмурится. Шейн никогда не говорит по-французски в его присутствии, разве что в тех случаях, когда они занимаются сексом, и он настолько охвачен страстью, что не замечает, как переключился на другой язык. Самая очевидная причина в том, что Илья ни хрена не понимает по-французски. Однако Шейн переключился сейчас так же легко, как будто, возможно, и на этот раз сделал это случайно. — Pourquoi est ce que j’ai pas mangé ça depuis tout ce temps? J’suis trop con. — Шейн, ты говоришь по-французски. — Hein? — Говори по-английски, — требует Илья, а потом морщится, ненавидя вкус этих слов во рту — слов, которые ему самому приходилось слышать бесчисленное количество раз как иммигранту в Америке. Но в данной ситуации он считает сказанное более чем оправданным. Шейн смотрит на него и медленно моргает. — C’est ce que je fais. — Что? — Qu’est-ce qui va pas? Tu te sens pas bien? — Холландер, я, блять, не говорю по-французски! — Je sais, merci. Илья, по крайней мере, улавливает в этих словах сарказм. Господи Иисусе. Как, черт возьми, ему найти у Шейна кнопку выключения французского и вернуть его в стандартный режим? И как это вообще произошло? Шейн продолжает смотреть на него так, словно у него выросли крылья или что-то такое, делая большой глоток своего молочного коктейля, и Илья с яростным взглядом хватает свой телефон с журнального столика и открывает самое бесполезное приложение из существующих, но, возможно, его единственную надежду прямо сейчас. Он начинает сердито печатать, затем щурится, пытаясь воспроизвести переведенные слова на экране — на очень ломаном, очень уродливом французском. — Je ne… comprend pa-pas? Pas. Je ne parle pas de français. Шейн давится своим бургером. Илья хлопает его по спине, пока тот кашляет, а затем поворачивается и в полном шоке смотрит на Илью. — Нихуя, ты говоришь по-французски? — спрашивает он, на этот раз по-английски. — Почему ты никогда не говорил мне об этом? Илья со стоном откидывает голову назад. — Я тебя ненавижу. — Не-а, — по-детски настаивает Шейн. И он, конечно, прав. Затем Шейн наклоняется, чтобы откусить еще кусочек от бургера. — Putain, c’est de mieux en mieux! — Холландер, — говорит Илья, — я тебя убью. Когда Илья, наконец, возвращает Шейна в его английский режим (похоже, что корень проблемы был в экстазе от чизбургера), он усаживает их обоих на диван и включает какой-то случайный фильм для фона, надеясь, что обдолбанный Шейн, возможно, уже устал и готов на этом закончить вечер. Илья сидит, закинув ноги на пуф перед собой, а Шейн растянулся на диване, положив голову Илье на колени. Илья гладит его по волосам, отчасти потому, что ему нравится это ощущение, а отчасти потому, что он надеется, что эти ласки, возможно, подтолкнут Шейна ко сну. Но вместо того чтобы смотреть телевизор, Шейн смотрит на него, снова явно радуясь просто присутствию Ильи. Илья опускает взгляд и беспомощно улыбается. Этот чертов мужчина… Контроль, который он имеет над Ильей, следовало бы изучать ученым в белых халатах. — На что смотришь, Холландер? — Твои волосы… так классно выглядят, — говорит Шейн. — Такие кудрявые. Волосы Ильи наполовину мокрые и кучерявятся, о чем он прекрасно знает, даже не глядя, потому что он намочил их в душе и не нанес никаких средств, оставив их завиваться в разные стороны сами по себе. — Ты врешь, — дразнит он. — Врешь, как дышишь. — Нет, они классные! — настаивает Шейн. — Они выглядят точно так же, как… подожди. Он садится и наклоняется за своим телефоном. Илья хмурится, вытягивая шею, чтобы заглянуть через плечо Шейна, пока тот разблокирует телефон. На лице Шейна — очень решительное выражение, пока он переходит в нужное приложение, а затем — Илья уже хмурится до сведенных бровей — в запароленную папку внутри него. Шейн открывает ее. В этом секретном, закрытом фотоальбоме около трех тысяч фотографий. И на каждой из них — Илья. У него отвисает челюсть, когда Шейн прокручивает страницу вверх, явно ища что-то конкретное, но Илья не может думать ни о чем, кроме рядов, рядов, рядов его лица, смотрящих на него с экрана. Некоторые из них — фотографии из его Instagram или чьего-то еще, некоторые — с фотосессий для спонсоров, некоторые — скриншоты из Youtube с пресс-конференций, некоторые — с новостных сайтов. Все это он, во всех своих проявлениях, со всех возможных ракурсов. Счастливый, раздраженный, сердитый, самоуверенный, злорадствующий. — Сколько… что… сколько лет этому гребаному альбому, Холландер?! — спрашивает он, совершенно пораженный. Он видит свои фотографии почти десятилетней давности, ради всего святого! — Не знаю, — отвечает Шейн. — Думаю, у меня он уже давно. Несколько телефонов назад, может. — Несколько…?! Илья не может ему поверить. Шейн Холландер, у которого в рандомном, блять, закрытом фотоальбоме годами хранилось что-то вроде алтаря, посвященного ему, и который скрывал это от Ильи даже после того, как они практически поженились — Илья буквально, сука, не может ему поверить. — Ты одержим мной, Холландер! Если бы я не знал, что ты меня любишь, то бы подумал, что ты планируешь мое убийство! Тебе не хватает только доски с красными нитками и крестиков, нарисованных у меня на глазах! — Ты злишься? — глаза Шейна блестят, в них сквозит уязвление, и Илья, не колеблясь, наклоняется вперед, чтобы поцеловать его в поджатые губы. — Идиот, — говорит он, отстраняясь, и в его голосе столько жгучей нежности, что она буквально пузырится у него в груди, выплескивается, растекаясь под ребрами. — У тебя было мягкое местечко, которое ты все это время прятал от меня. А я-то думал, что это я у нас сентиментальный, а ты весь из себя собранный и достойный. Но нет. Всегда это был ты, мой любимый. Ты — симп. Обычный Шейн стал бы яростно это отрицать, покраснел бы от смущения, что только подтвердило бы правоту Ильи. Но Шейн под кайфом только улыбается, поднимая свой телефон и указывая на фотографию, которую он искал. — Вот эта. Вот так у тебя сейчас выглядят волосы. — Ё-моё, Холландер. Это ж из 2013 года. — И что? — Как я и говорил, — он тычет Шейна пальцем в нос, — симп. После этого Илья тащит Шейна по лестнице и укладывает его в их кровать, готовый, если понадобится, целовать его, пока тот не уснет. Он может сказать, что разум Шейна, наконец, замедляется, судя по тому, как часто и подолгу не открывая глаз он моргает. С этими длинными темными ресницами, трепещущими, когда он открывает и закрывает глаза, Илья думает, что Шейн чем-то похож на детского пупса. Когда он уже практически задремывает, Илья перестает осыпать его лицо нежными поцелуями, и вместо этого наблюдает, как тот погружается в самый, как надеется Илья, самый спокойный сон в своей жизни. Шейн его заслужил, в конце концов, ведь он вовсе не выбирал оказаться в таком состоянии. — Илья? — невнятно бормочет Шейн, борясь со сном. — Детка? — Я здесь, Шейн. Я рядом. Засыпай, любовь моя. — Не оставляй меня, — шепчет Шейн, почти скуля. — Никогда. Существует миллион способов ответить на это. Миллион разных версий сказать Шейну, что единственный вариант, при котором Илья когда-нибудь оставит его, — это когда его больше не будет в живых на этой планете. И, возможно, даже не тогда, ведь он до сих пор чувствует присутствие матери, несмотря на то, сколько лет прошло с ее смерти. Какая-то часть тебя всегда остается. Илья знает: все, что от него останется, будет в безопасности с Шейном. — Никогда, — шепчет Илья в ответ. Просто, возможно, даже чересчур сдержанно. Но в горле комок, и он не в силах произнести все, что хочет, его английский слишком скуп для этого, да и Шейн уже практически заснул, чтобы суметь его понять. Рука Шейна находит его руку. Крепко сжимает. Так что это не имеет значения. Шейн уже и так все знает. Шейн понимает, что проспал слишком долго, по тому, как его тело начинает болеть в разных местах, затекших и ноющих от бездействия. Он зажмуривается, непристойно стонет и потягивается, прежде чем открыть глаза и увидеть залитую солнцем комнату. Черт, он и правда проспал очень долго. Судя по солнцу, уже позднее утро или даже ранний день. Но с другой стороны, сегодня суббота без тренировок и игр, и он может провести ее как захочет, хотя предпочтительнее провести ее с высоким, самоуверенным русским хоккеистом, которого он нынче имеет честь называть своим парнем… Дерьмо. Он садится. Илья должен был приехать вчера вечером, но место рядом с ним в кровати пусто. Он что, проспал момент? Чем больше Шейн думает о прошлой ночи, тем труднее ее вспомнить… Он уснул раньше? Илья сам зашел? — Илья? — робко зовет он, наполовину боясь, что его встретит тишина. Но слышит быстрые шаги, поднимающиеся по лестнице, и вот уже все сто девяносто один сантиметр его парня стоят в дверном проеме. Вид Ильи, без рубашки и босого, чувствующего себя как дома в доме Шейна, одновременно успокаивает и возбуждает. И вдруг Шейн ощущает, как где-то глубоко в мозгу щелкает замок, и перед его глазами всплывают разрозненные воспоминания, словно калейдоскоп ярких, но неточных цветов. — Илья, — повторяет он, на этот раз настороженно. — Илья. Что, блять, вчера случилось? На лице Ильи мелькает выражение, совершенно нехарактерное для него. Оно тоже настороженное, если Шейн все правильно считывает. — У тебя была весьма насыщенная ночь, родной, — говорит Илья. Он в три больших шага доходит до кровати, забирается на нее и, подползая, садится рядом с Шейном, берет его за руку, словно желая поддержать перед плохими новостями, которые собирается сообщить. — Что последнее ты отчетливо помнишь? Это странный, чертовски зловещий вопрос, но Шейн ломает голову над ним. — Хм. Не знаю. После игры я вернулся домой. Потом я поехал на дурацкую вечеринку к Джей-Джею. А потом… — Что потом? — дожимает Илья. — А потом… И тут он вспоминает, что парил. Или ощущал себя парящим. Или хотел парить? Он не знает, но уверен, что какое-то отношение к парению все-таки было. Шейн вдруг осознает, что, скорее всего, его выражение лица вызывает тревогу, потому что Илья сжимает его руку и вмешивается: — Походу, проще будет просто рассказать. Прошлой ночью ты случайно очень, очень обдолбался. Шейн моргает. — Прости, ты сказал «обдолбался»? — Да. Ты не виноват. Но, думаю, это послужит уроком — внимательнее читать этикетки на напитках? И тогда Илья рассказывает историю, которую, судя по всему, поведал ему Хейден — о недоразумении и напитках с ТГК, и, о боже, он был в хлам вчера. Типа, реально, в абсолютный ноль, просто улетел в космос, и при этом рядом была вся его команда, которая, без сомнений, решила, что он ведет себя как гребаный фрик, потому что он никогда, вообще никогда раньше не был под кайфом, так откуда ему было знать, как себя вести? Кто знает, что он там наговорил или наделал, насколько по-идиотски себя вел. Господи, это было плохо. Это было очень, очень, блять, плохо. Он роняет голову в ладони и стонет, пока Илья вводит его в курс того, что происходило на вечеринке. — Шейн. Я вижу, ты делаешь ту самую штуку, про которую мы говорили, что она не очень, помнишь? Слово… когда ты воспринимаешь все намного хуже. — Катастрофизирую, — тяжело вздыхает Шейн. — Ага, еще бы я сейчас не катастрофизировал, Илья. Какого хрена вообще? И тут Илья мягко прижимается губами к его виску — явная попытка привлечь внимание, и Шейн беспомощно поднимает взгляд и смотрит в его спокойные глаза. — Ничего страшного, Шейн. Как бы мне ни тяжело было отдавать ему должное, но Хейден сообразил очень быстро и сразу отвез тебя домой. А потом я был рядом, и все было хорошо. Как всегда, — он пожимает плечами, будто это вообще самый пустячный пустяк мире. — Все обошлось. Кто-то другой, возможно, приободрился бы от этих успокаивающих слов. Улыбнулся бы, посмеялся, решил, что это была просто глупая ошибка, даже забавная, и спокойно пошел бы дальше, не придавая этому никакого значения. Однако Шейну одного короткого, расплывчатого разговора явно недостаточно, чтобы вот так просто это пережить. Лет через десять он, возможно, начнет задумываться о том, чтобы, пожалуй, начать это отпускать. Он пристально смотрит на Илью. — Что за чушь я там нес? В глазах Ильи мелькает искорка юмора, но лицо он сохраняет нейтральным. — Это была длинная ночь, Шейн. Ты много чего сказал. — Что именно я сказал или сделал такого, чего никогда обычно не говорю и не делаю? — настаивает он, внимательно следя за выражением лица Ильи. — Ты был… — Илья делает паузу, подбирая слова, — очень милый. Очень любвеобильный. Хотел все мое внимание, но это не так уж и отличается от тебя обычного. Ты не в силах мне сопротивляться. Он подмигивает. Шейну сейчас не до этого. — Илья. Конкретнее. Память у меня сейчас полный отстой, а то, что я помню, — вообще без контекста. Илья тихо смиренно вздыхает; он определенно не удивлен тому, что Шейн выпытывает у него подробности. В конце концов, он хорошо его знает и, вероятно, предвидел подобную реакцию. — Сначала пойдем вниз и позавтракаем. А пока ты ешь, расскажешь мне, что помнишь. Я заполню пробелы. Так что Шейн позволяет Илье отвести себя на кухню и усадить на высокий стул. Илья целует его в макушку, потом идет к холодильнику и достает ингредиенты для протеинового смузи, который Шейн пьет каждое утро. Через некоторое мгновение Шейн спрашивает: — Мы… мы что, принимали душ? — Да, — кивает Илья. — Предполагалось, что только ты помоешься, но ты захотел, чтобы я присоединился. Ну конечно захотел. Прошлым вечером Шейн был пиздецки возбужден из-за Ильи еще до всей этой заварушки. Даже когда он был трезв как стеклышко и окружен своими товарищами по команде, он изо всех сил старался не представлять себя с Ильей и все то, чем они могли бы заняться, будь у них пара часов наедине. Проблеск воспоминания проносится в его мозгу, и он цепляется за него, чувствуя, как горят его щеки, когда он вспоминает, что именно почувствовал, увидев обнаженного Илью Розанова впервые за две недели, находясь при этом под кайфом. Возбудился как под гребаным крэком — пожалуй, самое невинное описание, которое ему приходит в голову. Боже. Он, наверное, вел себя просто охуительно стыдно. — И мы не… — Шейн оставляет фразу недосказанной, и на этот раз Илья не успевает спрятать улыбку. — А, нет. Нет, но не потому, что ты не пытался. Шейну хочется провалиться сквозь землю. — Боже мой. — Ты был так жесток со мной, Шейн, — притворно всхлипывает Илья. — Такой красивый, мокрый и сексуальный, когда я не мог тебя заполучить! Настоящая дразнилка, Холландер. Значит, Илья ему отказал. Да, сейчас он смутно припоминает это, а также ярость, которая последовала за отказом, который, мягко говоря, был унизительным. И все же он немного тает от мысли, насколько внимательным был Илья, думая о том, что будет чувствовать этот Шейн, а не о том, чего хотел другой Шейн в тот момент. — Знаешь, мы могли бы, — тихо предлагает Шейн. — У меня нет никаких сожалений, когда дело касается тебя. Ни о чем. Но спасибо тебе… что был бдителен. — Конечно. В ореховых глазах Ильи — невозможная мягкость. Предназначенная только для него. От одного этого Шейну становится чуть легче. Он вздыхает: — Я, наверное, сделал бы что-нибудь жутко неловкое. Типа разрыдался бы, когда кончил. Так что… может, и к лучшему. Илья смеется над этим. — Неловкое? Нет. Это было бы очень лестно. И горячо. — Мне кажется, тебя просто заводит, когда я сам себя унижаю. Илья снова смеется, после чего бросает нарезанные фрукты в блендер. Тот грохочет несколько секунд, прежде чем Илья выключает его, наливает напиток в стакан и пододвигает Шейну через стойку. — Спасибо, — говорит Шейн, делая глоток. — Так… я был веселым? Вчера? — Очень веселым, — уверяет его Илья. — И счастливым. Я был очень рад видеть тебя таким. Я знаю, это не твой выбор, так что не считается. Но все равно. — Хм. Широкая, мускулистая спина Ильи обращена к нему, пока тот жарит яйца себе на завтрак, так что ему не видно, как на лице Шейна сгущается испуг — будто надвигается грозовая туча. Шейн откашливается и пытается придать голосу небрежность, которой совсем не чувствует. — А… тебе я так больше нравился? Ну, таким? Он сам слышит, насколько это, сука, жалко звучит. Насколько нуждающимся и отчаянным он, должно быть, кажется. Он ненавидит себя за этот вопрос — и еще сильнее за то, что ему так важно услышать ответ Ильи. Вопрос явно застает Илью врасплох: он резко оборачивается с таким искренним, глубоким недоумением на лице, что при других обстоятельствах Шейн бы рассмеялся над ним. Но потом Илья вглядывается в его черты, считывает так легко, улавливает всю суть, и почти сразу же становится серьезным. — Шейн. И теперь Шейн смотрит куда угодно, только не на Илью, чувствуя, как за глазами нарастает то мерзкое давление, которое всегда выдает его слишком рано. — Просто я иногда думаю, — произносит он таким ровным голосом, на который только способен, — что, может… было бы проще... не быть с кем-то таким… (Слишком зажатым? Неловким? Напряженным? Невыносимо скучным?) …с кем-то вроде меня, наверное. С человеком, которого друзья, сокомандники и вообще весь мир знают как сплошного зануду. С тем, которому его спорт настолько важен, что он выстраивает вокруг него все аспекты своей личной жизни, пока для удовольствия и развлечений не останется совсем немного места. С тем, кто и в лучшие-то дни не дает себе расслабиться, а в худшие — и вовсе комок нервов. А Илья — он ведь совсем другой. Он бы не отреагировал так, если бы по ошибке оказался под кайфом. Более того, Илья специально бы обдолбался и провел охуенную ночь. На следующий день он бы легко и с юмором пересказывал все, что помнит, может, с самоиронией, но он бы точно не заморачивался насчет чужого мнения. Иногда различия между ними столь очевидны, что Шейн не может оставить их без внимания. Все знают, что Шейн Холландер и Илья Розанов — полные противоположности, но это перестало их разделять уже очень давно. Их соперничество как раз и стало тем, что изначально столкнуло их вместе. Оно привело их друг к другу. Так почему же сейчас, когда они зашли так далеко, Шейну кажется, что быть противоположностью Ильи — значит не давать мужчине, которого он любит, всего, чего тот заслуживает? Спокойно Илья снимает сковороду с плиты и выключает конфорку. Затем обходит стойку и останавливается прямо перед Шейном — такой огромный, что его невозможно проигнорировать. — Холландер, — мягко произносит он. Когда Шейн не отвечает, Илья медленно вздыхает. — Давай я попробую объяснить, как я это вижу. Я думаю о тебе прошлой ночью как о… ну, вроде как о незнакомце. Очень похожем на того, кого я знаю, очень милом, очень обдолбанном незнакомце, который мне очень нравится, но все же незнакомце. Он берет Шейна за подбородок своей большой ладонью, поворачивая к себе лицом. — Только дурак перепутает незнакомца со своей родственной душой, — говорит он. — А я не дурак. И, честно говоря, пошел Илья Розанов нахуй за то, что он самый романтичный человек на планете, в то время как Шейн изо всех сил старается выглядеть чертовски несчастным. Илья интерпретирует то, что Шейн опускает голову на руки, как негативную реакцию на красивые слова, которые он только что сказал, и быстро пытается внести ясность. — Блять, нет, я не в том смысле… ты никогда не сможешь стать для меня незнакомцем, Шейн. Никогда. Я не это имел в виду. Я хочу сказать, что я бы ничего не стал в тебе менять, мой любимый. И вчера ты был таким милым и невинным, и наговорил кучу глупостей, но это не то, за что я тебя люблю. Ты мне нравишься такой, какой ты есть. — Заткнись, — стонет Шейн. — Просто заткнись. Ты просто пиздец… Он поднимает голову и бросается к Илье, крепко обхватывая его руками за шею и прижимаясь к нему. — Ты расстроен? — спрашивает Илья. — Шейн? — Нет, нет, я не расстроен. Ты просто, — он отстраняется и беспомощно улыбается, — ты просто пиздец какой идеальный. Илья улыбается в ответ, довольный. — О, класс. Да, все остальные, конечно, уже в курсе, но я рад, что и до тебя, наконец, дошло. — Мудак, — говорит Шейн сквозь смех. Илья хмыкает и проводит пальцами по волосам Шейна. — Если судить по твоим воспоминаниям обо всем этом опыте… как тебе? Один раз и хватит? Или хочешь попробовать еще, но уже на своих условиях? — О боже. Я имею в виду, нет, окей? — фыркает Шейн. Потом немного задумывается, удивленно осознавая ответ, который формируется у него в голове. — Я бы не сказал, что это мне совсем… не понравилось. Даже вроде было приятно. Но это, типа, все равно, что напрашиваться на неприятности. Без тормозов, да еще и перед кучей народа… — Это не обязательно должно быть в компании. Можем просто мы вдвоем. Шейн закусывает губу и обдумывает сказанное. Он вроде как может себе это представить: сидеть на веранде коттеджа в прекрасный солнечный день, расслабленно и впервые за год ощущая себя максимально спокойно, слушать, как вода мягко плещется о берег. Рядом Илья, в кресле. Они оба кайфуют от лета, свободы и, возможно, чего-то еще. Мысль о том, что таким образом можно отпустить контроль, не кажется такой уж страшной. С другой стороны, Шейна мало что пугает, когда рядом с ним Илья. — Возможно. Я пока не говорю «да» или что-то типа того, но… Илья наклоняется вперед и быстро целует его в нос, прежде чем отстраниться. — Не нужно принимать решение сегодня. А пока больше никаких вечеринок у Джей-Джея. Я думаю, он плохо на тебя влияет. — Боже, наверное, надо ему позвонить и сказать, что я еще жив и не умер. — Давай. Он хватает свой телефон, который Илья, должно быть, положил на стол, и тут же роняет его в шоке. — Что за…? Илья напротив него сгибается пополам от смеха, звук громкий и раскатистый, и Шейн снова хватается за телефон, пораженный увиденным. Его прежняя черная заставка теперь заменена на фото Ильи. Очень старая, очень сексуальная фотография Ильи, сделанная в 2013 году, перед Олимпиадой и его первой победой в Кубке. Шейн точно знает, из какого интервью это взято, потому что он сам сделал этот чертов скриншот, а затем сохранил его в приватном альбоме на своем телефоне, как полный извращенец. Судя по тому, как Илья тащится, теперь он в курсе этой самой папки. Шейн берет свои слова обратно. Он больше никогда не обдолбается. Никогда-никогда. Он поднимается со своего стула и смотрит на Илью, прищурившись. Тот вскидывает руки в воздух. — Я пытался остановить тебя! «Это плохая идея», говорил я. «А что, если кто-нибудь увидит?». Но ты уже все решил, Холландер. Ты хотел, чтобы на твоей заставке было мое лицо восьмилетней давности, и точка! — Я тебя убью, — говорит ему Шейн, но его голос пропитан нежностью. — Ммм, сначала поймай меня, а мы оба знаем, что ты намного медленнее меня. На льду и на суше. С этими словами он начинает пятиться, и на его лице расплывается широкая улыбка. Направляясь убивать Илью, Шейн проходит мимо мусорного ведра и быстренько открывает его, чтобы кинуть туда салфетку. — Розанов, какого хрена у меня в мусорке обертки от Макдака?!