Изумрудные оковы

      Дни тянулись однообразной чередой, как бусины на нитке — серая, синяя, снова серая. Эва перестала считать их. Какой смысл? Каждое утро начиналось одинаково: голос Свей, ледяная вода из кувшина, серое платье, строгий пучок, бесконечные коридоры, пыль, которую нужно вытирать, полы, которые нужно мыть, цветы в зимнем саду, которые нужно поливать.       Но было и светлое пятно.       Имина.       Маленькая норина оказалась вовсе не капризной эгоисткой, какой её иногда описывали слуги. За неделю общения Эва поняла: девочка просто одинока. Отец, занятый службой и своей вечной мрачной замкнутостью, проводил с ней время только по вечерам. Дейрвест был стар и чаще всего серьёзен. Другие слуги не смели поднимать на неё глаз.       А Имине хотелось говорить.       Обо всём.       О драконах и русалках, о деревьях, которые разговаривают, о далёких странах, которых она никогда не видела.       — Прутик, — позвала девчушка как-то, сидя на подоконнике в библиотеке и болтая ногами. — А почему тебя зовут Эвелор? Это длинное имя.       — Так назвала меня мама, — ответила Эва, поправляя книги на полке.       — А я буду звать тебя Прутик. Ты тоненькая и зелёная, как веточка.       Эва улыбнулась.       Обидеться ли?       У неё не было на это права. Да и не хотелось. В «Прутике» слышалось что-то тёплое, почти родное. Так Арнок, когда был совсем маленьким, называл её «сестричкой-ёлочкой».       — Хорошо, моя норина, — сказала она. — Я не против.       — И не называй меня нориной, когда мы одни, — поморщилась девочка. — Просто Имина. Мы же подруги?       Эва замерла.       Подруги?       Госпожа и рабыня?       Это невозможно, неправильно и опасно.       Но в глазах юной норины, таких открытых и доверчивых, не было и тени высокомерия.       Только жажда тепла.       — Хорошо, Имина, — покорно согласилась Эва.       И малышка радостно захлопала в ладоши.       Однажды утром, когда Эва собралась в кабинет хозяина — в порядок приводить, как обычно — её остановил Амбр.       — Торха. Распоряжение хозяина. Отныне ты освобождаешься от обязанностей по уходу за его кабинетом и личными покоями.       Эва моргнула, не веря своим ушам.       — Освобождаюсь?       — Будешь целиком и полностью заниматься нориной Иминой, — продолжал управляющий, не глядя на девушку.       — Но… почему? — вырвалось у Эвы, прежде чем она успела подумать.       Амбр поднял на неё свои маленькие, неприятные глазки.       — Норина так пожелала. А хозяин не отказывает дочери. Тем более в таких пустяках.       Он развернулся и ушёл, оставив Эву стоять посреди холла.       Она выдохнула.       Свободно, глубоко, как не дышала с того самого дня, как переступила порог этого дома.       Не видеть каждый день мрачный кабинет с бумагами, к которым нельзя прикасаться. Не стоять навытяжку, когда хозяин проходит мимо. Не чувствовать на себе его тяжёлый взгляд единственного глаза, колючий и ледяной.       Но самое главное — не быть торхой в полном смысле этого слова. Только номинально. Статусом. На деле — нянька, горничная, компаньонка для маленькой девочки.       «Мне повезло», — подумала Эвелор. — «Повезло, как никому в моём положении».       В тот же вечер, когда девушка приводила в порядок комнату Имины после игр и занятий, в дверях появилась Свей. Хыра выглядела вымотанной.       — Слышала, — женщина упала на стул. — Хозяин тебя к дочке приставил. Это хорошо.       — Да, — кивнула Эва, складывая платьица юной норины в шкаф. — Я сама не ожидала.       — А я ожидала, — усмехнулась Свей. — Девочка к тебе прикипела. Да и ты к ней, я вижу.       Эва промолчала.       — Слушай, — Свей понизила голос, хотя в комнате никого не было. — Я хочу тебе кое-что сказать. Про хозяина и прошлую торху.       Эвелор насторожилась.       — Шанну?       — Да. Ты же её вещи носишь?       Девушка кивнула и села на кровать.       — Генерал вообще на неё не смотрел. Ну, как на прислугу. Работает себе и работает. А в прошлом году… он тогда много пил. Это редко с ним бывает, но случилось. Поссорился с любовницей своей — из благородных, какая-то аристократка сомнительного поведения. Не называю имён, не спрашивай.       — Я и не спрашиваю.       — Ну вот. Он тогда напился, пришёл к Шанне. Она потом забеременела.       Эва почувствовала, как внутри всё холодеет.       — Генерал обрадовался. Не то чтобы сильно, но… надеялся. Сына хотел. Для благородных это важно, наследник. Дочь у него есть, но без сына род неполноценный, понимаешь?       — Понимаю.       — А на третьем месяце Шанна потеряла ребёнка, — Свей вздохнула. — Генерал замкнулся совсем. Ходил, как тень, неделю ни с кем не говорил. А через месяц подарил Шанну своему другу. Шанна не жаловалась — лучше уж так, чем…       Она не договорила.       Эва молчала, переваривая услышанное. В голове смешались чувства: облегчение, что с ней такого не случилось, жалость к бывшей торхе и странное, необъяснимое сочувствие к генералу.       Одни несчастья на его голову. Жена умерла, сын, любовница бросила, торха потеряла ребёнка…       — Мне его почти жаль, — призналась она вслух.       Свей взглянула на девушку с удивлением.       — Ты странная. Другие рабыни хозяев ненавидят. А ты жалеешь.       — Не ненавижу. Не могу. Он… не жестокий. Просто несчастный.       — Несчастный, — хмыкнула женщина. — У него дом, власть, деньги, дочь. Какой же он несчастный?       — Деньги не греют, когда не с кем разделить добро, — Эва и сама удивилась своим словам.       Свей покачала головой, поднялась.       — Ладно, Прутик. Ты своё дело знай. А хозяина не жалей — он этого не оценит. И себя береги.       Она вышла, оставив Эвелор одну…       Так и потекло время. Эва ухаживала за Иминой, убирала в её комнате, следила, чтобы девочка вовремя ела и не капризничала перед сном. Они читали вместе, играли в «Путь героя» — упрощённые шахматы, которые Имина обожала, — и разговаривали. Имина всегда с интересом слушала девушку, раскрыв рот, и требовала новых историй.       Это стало отдушиной для Эвы. Рассказывая о доме, она будто снова оказывалась в лесу, среди вечножилов и звончатки, у Озера Слёз, где туман стелился над водой. Воспоминания были горькими, сладкими, жгучими и единственным, что осталось у неё от прошлой жизни.       Но по ночам девушка сидела на своей узкой койке, обхватив колени, и плакала. Тихо, чтобы не услышала Свей. От тоски. По отцу, который остался неизвестно где. По Арноку, которого продали неизвестно кому.       «Смогу ли я когда-нибудь вернуться? И есть ли куда возвращаться?».       Отец, может быть, мёртв. Брат — в незнакомом доме, на чужбине. Дом сожжён. Лес, наверное, вырублен. А она — рабыня в Империи, которую поклялась ненавидеть.       Но ненависти не было. Лишь усталость. Терпение. И маленькая девочка с золотистыми косичками, которая звала её Прутиком и верила, что феи существуют.       Вероятно, это и есть моя новая жизнь. Не та, которую я хотела. Но хотя бы терпимая.       А генерал… не замечал её. Они иногда пересекались — в коридорах, в столовой, когда Эвелор прислуживала за столом. Он проходил мимо, не глядя, не оборачиваясь. Иногда бросал короткий взгляд — острый, тяжёлый — и тут же отводил.       Она привыкла. Почти перестала вздрагивать, когда слышала его шаги.       Но мечты о свободе не покидали девушку. Они жили где-то глубоко, под слоем серого платья и бесконечных обязанностей, и тихо тлели, точно уголёк в потухшем костре. Стоило подуть, и разгорится снова.       «Когда-нибудь я обязательно стану свободной», — обещала она самой себе.

***

      Четверг был особенным днём в расписании Эвы. После шести вечера, когда Имина отправлялась играть в свои покои под присмотром служанки, Эва поднималась в библиотеку. Там её дожидался сэр Дейрвест.       Она любила это время так, как ничего в этом доме, кроме, разве что, Имины.       Старый маг был умен. Не просто начитан — мудр. Он рассказывал ей об истории Арарга, о древних королевствах, поглощённых империей, о философах, чьи труды лежали в основе законов, об искусстве. Он говорил на сойтлэ, иногда переходя на араргский, и Эва ловила каждое слово, чувствуя, как расширяются границы её мира.       — Знание — это оружие, торха. У раба отнимают всё: свободу, имя, достоинство. Но знание отнять нельзя, пока жив разум. Пока помнишь, ты свободна хотя бы внутри.       Эва запоминала. Впитывала. Ей казалось, что старый маг видит в ней не просто торху, а ученицу.       Может быть, даже больше.       После теории начиналась практика.       Дейрвест пытался диагностировать природу её ауры и магии. Он водил руками вокруг неё, не касаясь, шептал что-то на древнем наречии, хмурился, качал головой.       — Чувствую, но не понимаю, — бормотал он. — Твоя магия не похожа ни на одну из известных мне. Она… тихая. Скрытая. Как корни дерева под землёй.       Он проводил с ней эксперименты: просил сосредоточиться на пламени свечи, чтобы оно погасло или разгорелось; заставлял переливать воду из одного сосуда в другой усилием воли; пытался найти в ней искру, которая могла бы зажечь магический кристалл. Однако ничего не выходило.       Когда Дейрвест вышел в уборную — старая магия требовала жертв в виде слабого мочевого пузыря, как он сам усмехался, — Эва осталась одна в библиотеке.       Вдруг распахнулась дверь. Девушка обернулась и замерла.       На пороге стоял генерал, в тёмном домашнем камзоле. Рядом, держась за его широкую ладонь, прыгала на месте Имина.       — Прутик! — закричала девочка, выпуская отцовскую руку и бросаясь к Эвелор.       В следующее мгновение Имина уже вилась вокруг неё, как маленькая золотая юла.       — А я думала, ты у себя! А мы идём книжку смотреть перед сном! А ты тут! А почему одна? А где Варлок?       — Сэр Дейрвест отошёл, норина, — ответила Эва, вставая с кресла и приседая в поклоне — сначала хозяину, потом девочке.       Имина не обратила внимания на формальности. Она забралась на кресло, на котором только что сидела Эвелор, и потянулась к её голове.       — Твои волосы такие красивые, — сказала она, пропуская сквозь пальцы светло-бронзовые локоны, которые Эва сегодня не стала убирать в пучок, а оставила распущенными. — Они блестят, как… монетки в папиной шкатулке.       — Спасибо, норина.       — Имина, — раздался низкий голос.       Эва подняла глаза.       Генерал стоял, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. Его лицо было, по-обыкновению, мрачным — тяжёлые складки у рта, глубокие тени под единственным глазом, повязка, скрывающая правую половину лица. Он смотрел на дочь, и в этом взгляде не было ни льда, ни пронзительных игл.       Только тепло.       — Папа, она такая хорошая! — девчушка повернулась к отцу, не выпуская пряди волос Эвелор. — Прутик рассказывает мне сказки. Ты знал, что деревья умеют общаться?       — Знал, — ответил норн с усмешкой.       — Прутик умеет! — заявила Имина. — Я хочу, чтобы она поехала с нами завтра к тёте Беате.       Мужчина вскинул левую бровь.       — Зачем?       — Чтобы ей не было скучно! Тётя Беата всё время говорит о своих собаках и о том, какой у неё большой сад. А с Прутиком я могу играть и отдыхать.       Эвелор хотела сказать, что это невозможно — она всего лишь служанка, рабынь не берут в гости к благородным родственникам. Но не успела.       — Хорошо, — господин махнул рукой, словно речь шла о пустяке.       Эва сильно удивилась.       — Возьмём, — повторил он. — Если хочешь.       — Хочу! — Имина захлопала в ладоши. — Но ей нужно красивое платье! Как у меня! Чтобы не в этом сером…       Она с пренебрежением дёрнула край платья торхи.       Генерал взглянул на серую ткань, разрезы по бокам, которые обнажали ноги при каждом движении. Его единственный глаз задержался дольше, чем следовало, но лицо не выразило ничего.       — Хорошо. Будет ей платье.       Он коснулся пальцем перстня на правой руке, с тёмным камнем. Секунда — и в воздухе раздался тонкий, едва слышный звон.       Магический вызов.       Эва уже знала, что такие кольца есть у всех норнов.       Вскоре в библиотеке появилась хмурая экономка. Она сделала короткий реверанс и замерла в ожидании.       — Вира, — сказал господин, не поворачивая головы. — Завтра днём купите торхе приличное платье. Для выхода.       Экономка на секунду застыла, переваривая. Её глаза скользнули по Эвелор — быстрее молнии — и снова вернулись к хозяину.       — Какие будут пожелания, господин? — спросила она бесстрастным голосом.       — Красивое! — выкрикнула Имина, прежде чем отец успел ответить. — С длинными рукавами и с кружевом! И чтобы не серое!       Генерал обернулся к дочери. И тут случилось то, чего Эва никак не ожидала.       Он улыбнулся.       Мягко, почти нежно, уголки его губ поднялись вверх, морщины вокруг единственного глаза собрались в лучики, и его суровое, угрюмое лицо вдруг преобразилось.       Он стал… другим.       Живым. Почти красивым.       Эва смотрела, не дыша. Сердце её чаще забилось. Она никогда не видела его таким. И не ожидала увидеть.       — Как скажет норина, — произнёс мужчина, всё ещё улыбаясь с теплом, обращённым к маленькой девочке, которая прыгала вокруг него, требуя нарядов для своей любимой служанки.       — Ярко-зелёное! — продолжала Имина. — Как Прутикины глаза!       — Исполнят, — кивнул норн и перевёл взгляд на экономку.       — Слушаюсь, господин, — Вира сделала ещё один реверанс и бесшумно исчезла за дверью.       — Папочка, ты самый лучший! — Имина повисла на отцовской руке.       Генерал мягко потрепал её по голове.       — Беги к себе, малышка. Скоро няня будет укладывать тебя спать.       — А Прутик? Завтра придёт?       — Она придёт. Ступай.       Имина чмокнула отца в щёку, подбежала к девушке, на мгновение прижалась к ней, и выпорхнула из библиотеки, напевая какую-то песенку.       Генерал глянул дочери вслед. Улыбка исчезла с его лица, как не бывало — снова тяжёлые складки, ледяной глаз, каменная маска.       Эва стояла у кресла, опустив руки по швам, и чувствовала себя до жути неловко. С хозяином они никогда не оставались наедине, только в присутствии других людей и мельком. А Дейрвест где-то задерживается.       — Свободна, — приказал норн сурово.       Эва сделала шаг к двери, но, поравнявшись с мужчиной, остановилась на секунду. Слишком поздно она поняла, что делает, и испугалась.       — Благодарю вас, господин, — выдохнула она, почти шёпотом.       Мужчина повернул голову и посмотрел на неё. Сверху вниз. Без враждебности, с бесконечным равнодушием.       — Это для Имины. Ей нужна компания.       Он шагнул в сторону, пропуская девушку, и та выскользнула в коридор.       Эва ступала по галерее, слыша за спиной тяжёлые шаги — генерал тоже вышел и направился в противоположную сторону, к своим покоям.       «Он улыбался», — вспоминала Эвелор. — «У него есть чувства».       Её уколола странная, неожиданная зависть. Не к власти и не к богатству! А к этой девочке, которую так нежно и трепетно любили. У неё самой не было таких отношений с отцом. Да, Саймон любил её — она знала. Но после смерти мамы, после женитьбы на Доре, он отдалился. Стал тихим, грустным, занятым. Он не гладил её по голове, не называл ласковыми прозвищами, не улыбался ей.       «Возможно, я напоминаю ему о маме. Это причиняет боль».       Эва печально вздохнула и пошла на третий этаж, в свою маленькую комнату.       «Странно», — размышляла девушка, уже в кровати. — «Странно, что он разрешил мне пойти с ними на ужин. Какой-то безродной прислуге…».       Она перевернулась на другой бок и закрыла глаза.       Завтра наступит новый день. День, когда она впервые за долгое время наденет не серое платье. Как свободный человек.       Ей приснился лес.       Зелёный, влажный, благоухающий ароматами. И мама, которая стояла у Озера Слёз и улыбалась. Так же тепло, как улыбался генерал своей дочери.       «Мам», — хотела крикнуть Эва, но не смогла. — «Я скучаю».       Но мать не ответила. Помахала рукой и растаяла в утреннем тумане…

***

      Карета мягко покачивалась на мостовой, и Эва смотрела в окно, не в силах оторвать взгляд от проплывающих мимо улиц Гридора. Она уже видела столицу — тогда, в первый день, всё сливалось в серую, пугающую массу. Сейчас, после нескольких недель в особняке, город казался другим. Не менее чужим, но уже не таким враждебным.       Имина сидела рядом, вцепившись в её ладонь маленькими тёплыми пальчиками, и без умолку щебетала.       — Прутик, смотри, там магазин игрушек! А там — кондитерская, папа иногда покупает мне оттуда пирожные! А вон там, видишь высокое здание? Там живёт тётя Беата, но мы едем не туда, сначала в салон!       Эва улыбалась, кивала, но половину слов пропускала. Слишком много впечатлений. Широкие проспекты, по которым мчались экипажи; узкие улочки, где толпились торговцы и зеваки; нарядные витрины, за которыми угадывались богатства, недоступные даже её воображению. Люди в дорогих одеждах: солдаты в лакированных мундирах, женщины и мужчины в вычурных нарядах.       И над всем этим — небо Гридора, серое, низкое, с кустистыми облаками, которые гнал ветер.       — Норина, мы почти приехали, — раздался голос Дейрвеста, сидевшего напротив. Старый маг выглядел усталым — поездки всегда выматывали его, — но держался с достоинством.       Салон «Хрустальный сад» располагался в самом центре города. Высокие стрельчатые окна, за которыми, на манекенах, застыли платья, похожие на произведения искусства; кованая вывеска с фарфоровыми подвесками, звонко бряцавшими на ветру.       Имина выпорхнула из кареты первой, не дожидаясь, пока слуги подадут ступеньку. Эва вышла следом, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. Они прибыли в сопровождении двух крепких хыр и нескольких солдатов.       «Слишком роскошно для меня», — подумала девушка, глядя на своё отражение в стеклянной двери. Серое платье, простой пучок, браслет на руке.       Она была чужой здесь.       Внутри их встретила женщина, высокая, костлявая, с острым носом и глазами, которые, казалось, видели всё и всех насквозь. Её тёмно-синее платье было строгим, но дорогим, а на шее поблескивало колье из крупных жемчужин.       — Сеньора Вилкис, — представилась она, и её голос оказался неожиданно мягким, вкрадчивым. — Чем могу служить?       Имина шагнула вперёд, выпрямив спину и задрав подбородок — маленькая госпожа.       — Я — Имина альг Клемент, дочь генерала Джима Клемента, — произнесла она с такой важностью, что Дейрвест за её спиной чуть заметно улыбнулся. — Нам нужны платья для моей… компаньонки.       Сеньора Вилкис, услышав фамилию, мгновенно изменилась в лице. Её костлявое лицо расплылось в подобострастной улыбке, спина выгнулась в поклоне.       — Ах, норина Клемент! Какая честь! Проходите, проходите, я сейчас всё покажу!       Примерки заняли почти час.       Эва не успевала вздыхать от того великолепия, которое хозяйка салона и её помощницы выносили из-за бархатных портьер. Шифон, шёлк, парча, бархат; кружева, тесьма, вышивка, бисер; корсеты, облегающие талию, и юбки, струящиеся до пола. Разноцветные, радужные, переливающиеся — голубые, точно небо, зелёные, как лес, розовые, будто утренняя заря, золотые, словно солнечный свет.       — Вот это, — сеньора Вилкис достала очередное платье, и Эва ахнула. — Шифон, ручная работа, кружево из Северной долины, корсет с косточками из китового уса.       Платье было нежно-розовым. Корсет облегал грудь и талию, а рукава, пышные от плеча, сужались к запястью, где были застёгнуты на крошечные перламутровые пуговицы. Вдоль рукавов шли вертикальные разрезы, сквозь которые виднелась молочная кожа — целомудренно, но изящно.       — Прутик, это оно! — закричала Имина, хлопая в ладоши. — Примеряй!       Эва, смущённая, скрылась за ширмой. Помощницы помогли ей облачиться в наряд, и когда она вышла, в зале воцарилась тишина.       Она стояла перед большим зеркалом в полный рост и не узнавала себя.       Тонкая, гибкая фигура, обтянутая нежно-розовым шифоном; волосы, распущенные по просьбе Имины, золотисто-бронзовой волной падали на плечи; глаза — те самые, ведьминские, которые в деревне считали проклятием — казались изумрудами.       — Ты прям принцесса из сказки, — прошептала Имина, глядя на девушку с восхищением. — Настоящая принцесса!       — Норина, это слишком… — начала Эва, но девочка её перебила.       — Нет! Это в самый раз! Мы берём его! — Имина повернулась к сеньоре Вилкис. — И ещё вот это, и вон то, и то, которое с голубым поясом. И туфли к ним! И перчатки! И, наверное, накидку, на улице холодно.       — Норина, — попыталась возразить Эва, — мне некуда носить столько платьев. Я всего лишь…       — Ты моя подруга, — твёрдо сказала Имина, глядя ей прямо в глаза. — У моей подруги должно быть много красивых платьев.       Сэр Дейрвест, наблюдавший за этой сценой из кресла в углу, только покачал головой и достал кошелёк.       — Упакуйте, — сказал он сеньоре Вилкис. — И доставьте в дом генерала Клемента к вечеру…       По возвращению в особняк хозяина Эва отправилась в свою комнату, уселась перед маленьким зеркалом, а Свей принялась колдовать над её головой.       — Ты сегодня красавица, — улыбнулась хыра, закрепляя несколько прядей на затылке изящной серебряной заколкой. — Смотри, не ударь в грязь лицом перед благородными.       — Я постараюсь, — Эва всё разглядывая своё отражение.       В платье, с уложенными волосами, с лёгким румянцем на щеках — Свей уговорила её добавить чуть-чуть краски — она действительно выглядела как аристократка.       Внезапно в комнату вошла экономка Вира.       — Торха. Слушай и запоминай. Рабыня не имеет права разговаривать с норнами, пока те не обратятся к ней. Не имеет права оскорблять норнов — ни словом, ни взглядом, ни жестом. За подобное — суровое наказание. Вплоть до смерти. Уяснила?       — Да, — кивнула Эва.       — Если господа говорят между собой, молчи. Если о чём-то спрашивают, отвечай кратко, по существу, глядя в пол. Не смотри им в глаза — это признак неуважения. Всё ясно?       — Да.       — Тогда идём.       В карете оказалось тесно — и от этого ещё более неловко. Эвелор устроилась напротив генерала, который занимал половину пространства своей массивной фигурой. Имина уселась рядом с девушкой, но по дороге заснула, уткнувшись носом в плечо Эвелор.       Норн глядел в окно.       — Не волнуйся, — вдруг выдал он, и Эва подняла глаза. — Беата — моя кузина. Она… своенравна. Но не зла. Если скажет что-то резкое, не принимай на свой счёт. Лучше молчи.       — Конечно, господин.       Он больше ничего не сказал.       Спустя четверть часа экипаж прибыл к особняку норины Беаты. Светлому, с лепниной на фасаде, колоннами и широкими ступенями. Слуги в ливреях распахнули двери, и они вошли в холл, где пахло цветами и дорогими благовониями.       Норина Беата ждала в гостиной.       Она обладала ослепительной, холодной красотой, от которой захватывало дух. Невысокая, но статная, с блестящими двухцветными волосами — насыщенно каштановыми у корней и светло-русыми на концах — уложенными в высокую причёску. Голубые глаза, чуть прищуренные, смотрели лениво и надменно. Платье — тёмно-изумрудное, с глубоким декольте — облегало её фигуру, как вторая кожа. Драгоценности — колье, серьги, браслеты — сверкали при каждом движении.       — Джим! — она шагнула навстречу, и генерал наклонился, чтобы поцеловать её в щёку — ритуал, не более того. — Имина, моя радость!       Имина вежливо обняла норину, но без особого энтузиазма.       А потом взгляд госпожи Беаты скользнул к Эвелор.       — А это… — в её голосе послышались ледяные нотки.       — Моя новая горничная, — Имина встала между девушкой и нориной. — Её зовут Эвелор. Она очень хорошая и добрая. Я попросила папу взять её с собой.       Госпожа Беата недовольно поджала губы.       — Горничная, — повторила она. — В платье, достойном аристократки?       — Это я выбрала, — твёрдо заявила Имина. — Ей идёт.       Генерал, стоявший чуть поодаль, спокойно произнёс:       — Кузина, я ценю твоё гостеприимство. Но позволь мне самому решать, во что одевать мою прислугу.       Норина бросила на мужчину быстрый взгляд, в котором читалось недовольство, но не более того. Она явно не привыкла, чтобы ей перечили, но спорить с главой Имперской Службы не решилась.       — Ну что ж. Прошу к столу. Сегодня у нас особенный гость.       Женщина обернулась к Имине и, сменив тон на более тёплый, добавила:       — Альтаир вернулся со службы. Он будет рад тебя видеть.       Имина ахнула и захлопала в ладоши.       — Альтаир здесь? Правда?       — Правда. Он недавно приехал. Устал, но держится молодцом.       Они двинулись в столовую, и Эва, следуя указаниям Виры, держалась позади, почти в тени. Когда проходили мимо гостиной, дверь отворилась, и на пороге появился молодой человек.       Эва не смогла определить его возраст.       Двадцать? Двадцать пять?       Породистая, аристократическая внешность: правильные черты лица, точёный нос, высокие скулы.       Статный, крепкий, в военном облачении.       Глаза — серые, холодные, расчётливые — вонзались, точно кинжалы.       Когда его взгляд коснулся Эвелор, она поёжилась. Ничего личного — просто оценка. Быстрая, точная, безжалостная.       — Кузен, — он кивнул генералу с сдержанным уважением. — Беата.       — Альтаир! — закричала Имина, вырываясь вперёд.       Молодой человек наклонился, подхватил девочку на руки и закружил.       — Золотце моё. Как ты выросла! Скоро меня перерастешь.       — Никогда! — Имина обхватила его за шею и чмокнула в щёку. — Ты слишком высокий.       Альтаир рассмеялся искренне, открыто.       В столовой уже накрыли стол. Местный слуга усадил Эвелор на отдельную скамейку в углу, откуда открывался вид на господ, но те её почти не замечали.       Девушка сидела тихо, сложив руки на коленях, и украдкой наблюдала.       Имина, устроившаяся между генералом и молодым норном, трещала без умолку. Госпожа Беата улыбалась, поправляла причёску и вставляла свои комментарии. Генерал изредка выдавал короткие фразы — «да», «нет», «возможно».       Альтаир же оказался разговорчивым. Рассказывал о походе уклончиво, потому что дети, вероятно, не должны знать всех подробностей — как они пересекали пустыню, драконы выбивались из сил, и однажды им пришлось ночевать в заброшенной крепости, где водились призраки.       — Призраки! — Имина округлила глаза. — Ты их видел?       — Только слышал, — подмигнул Альтаир. — Они стучали в стены и шептали. Но мы были слишком храбрыми, чтобы испугаться.       — Ты всегда был храбрым, — восхищённо сказала девочка.       Эва смотрела на эту картину — тёплые, почти семейные отношения — и чувствовала странную, щемящую тоску. У неё никогда не было такого. После смерти мамы отец стал чужим. Дора была холодна. Арнок — да, любимый брат дарил ей тепло, но он младший, она сама заботилась о нём, а не наоборот.       Интересно, каково это — быть любимой просто так, без условий?       Вдруг Альтаир поднял голову и взглянул прямо на неё.       — Кузен. А это что за красавица сидит в одиночестве?       Генерал оторвал взгляд от тарелки.       — Горничная Имины.       — Прислуга? — Альтаир поднял бровь. — В таком платье?       Имина захихикала.       — Это моя Прутик! Она самая лучшая! И она очень красивая, верно?       Эва стыдливо опустила глаза, как велела Вира, и уставилась в пол.       — Очень красивая, — протянул Альтаир. — Для рабыни.       — Она не рабыня, — насупилась Имина. — Она моя подруга.       — Дорогая, — вмешалась норина Беата с мягкой улыбкой, — подругами не могут быть те, кто служит и принадлежит нам.       Генерал поднял свой бокал с вином и сделал глоток. Его единственный глаз смотрел куда-то в стену, мимо всех.       Альтаир коротко, беззлобно усмехнулся и вернулся к разговору с Иминой. Но краем глаза Эва заметила, как он ещё раз прошёл по ней взглядом.       Оценивающе. Холодно.       Не к добру это!