Раджас праведника

Собственное тело Юдхиштхиру не интересовало, как и тела братьев, и тем более – отца. Как назывались и для чего использовались части тела было известно, а большего было не нужно. Ровно до того момента, как Юдхиштхира со всеми братьями попал в гурукулу, где оказался весьма пытливый и образованный Ашваттхама. Откуда сыну брахмана было известно, что можно делать со своим телом, исключая омовение, тренировки, медитации и аскезы, Юдхиштхира не поинтересовался. Может быть, отец воспитывал его как-то иначе, не как сыновей Панду, может, он был смышлен и замечал что-то такое, чего не видел даже глазастый Арджуна. Но сборище юных принцев разного возраста в одном месте стало проблемой уже скоро. Дурьодхана сразу же решил, что Ашваттхама куда интереснее всех Пандавов вместе взятых, и слушать истории нового друга интереснее, чем бесконечно изводить всегда спокойного Юдхиштхиру, задиристого Бхиму, вспыльчивого Арджуну и тихих близнецов. И хотя Юдхиштхира сомневался в правдивости историй Ашваттхамы, скорее, убеждался в их фантазийности, и до его ушей доносились обрывки особо неприличные фразы про апсар, про якшини, ракшаси и нимф. И если истории про небесных красавиц, ублажающий взор Индра-дэва хоть как-то были оправданы, то бесстыдство якшини и распутство ракшаси однозначно ставились под сомнение. До определенной поры, когда Юдхиштхира понял, что он уже ближе к понятию мужчины, а его младшие братья больше не невинные дети. Ашваттхама, видимо, сочинил новую небылицу, которую Дурьодхана с удовольствием пересказывал своим братьям, когда гуру Дрона велел всем ученикам после трудной тренировки ложиться спать. Но вместо того, чтобы закрыть глаза и дать телу отдых, Дурьодхана шепотом, и, как подумал Юдхиштхира, прибавив что-то и от себя, еле слышно рассказывал сказку любопытным братьям. - …тысячей йони… - донеслось до ушей Юдхиштхиры. – А потом, когда Индра-дэв вернулся в Индра-локу в таком виде, он призвал к себе слуг и служанок, самых прекраснейших апсар и гандхарвов, велев ублажить свой взор изысканными… Эй, ты! – вдруг резко повысил голос Дурьодхана. – Ты подслушиваешь, святоша? - Я? – Юдхиштхира поймал себя на том, что лежит, повернув голову в сторону Кауравов, но скорее не слушает историю Дурьодханы, а смотрит на его губы. - Ты! – Дурьодхана даже приподнялся. – Тебе полагается предаваться аскезам и видеть внутренним взором благостного Махадэва, а не мечтать о прелестях апсар. - Я не мечтаю об апсарах, брат, - возразил Юдхиштхира шепотом, чтобы не разбудить своих младших братьев – зычно храпевшего Бхиму, под боком которого бесшумно спал Накула, и Арджуну, обнявшего Сахадэву, почему-то хмурящегося во сне. - Вот и заткни уши, - порекомендовал Дурьодхана, фыркнув. – И спи. И пусть тебе приснится собирание веток в лесу, а не небесные красавицы. Спорить Юдхиштхира не стал. Ветки так ветки. Все равно брат Дурьодхана ни разу не видел и даже не представлял, как выглядят апсары. Вместо этого Юдхиштхира почему-то вспомнил красивого юношу, явившегося в гурукулу несколько месяцев назад. Гуру Дрона прогнал его, сказав, что будет учить только сыновей кшатриев, а сыну колесничего стоит уйти. Уже тогда Юдхиштхира отметил не только мастерство и точность, которыми молодой воин пытался впечатлить ачарью, но и телосложение, и красоту лица этого юноши. Юдхиштхира тогда почему-то подумал, что если этот юноша уже сейчас ослепляет взор, словно солнце, каким же он тогда будет, став мужчиной. Но тогда мысли и размышления прервал недовольный заминкой гуру, сейчас же мысли текли спокойнее, но вращались они почему-то не вокруг того воина… а вокруг Дурьодханы. И это смущало. Дурьодхана был как черный ворон, некрасив, слишком вспыльчив, но силен, как сто слонов. Но ведь не красота, а преданность сделала Какуля ваханой Шани-дэва. Воронов не любят и боятся, но, вопреки всем сплетням, это полезная птица. Может быть, и Дурьодхана, не привлекательный сейчас, станет, как тот юноша Карна? С чего вдруг такие вопросы пришли в голову, Юдхиштхира решил не думать. Но сон был как никогда сладок. И тем ужасен, потому что вместо томных небесных красавиц-апсар и сладкоголосых гандхарвов, Юдхиштхире явился Дурьодхана. Насупленный, с булавой и обещающий сломать шею каждому Пандаву, если они покусятся на прелестнейших апсар. Сон, как сон. Но Юдхиштхира задумался о его значении. В простой жизни в лесу с отцом, мамами и братьями ему ничего не снилось. Позже, во дворце Хастинапура, снился лес. Сейчас же, очевидно, снятся кошмары. Хуже всего было то, что Юдхиштхира, при всем при том, что его вслух считали праведником, не способным лгать, лгал сам себе и не мог никому рассказать о том, что тогда, в прошлом, он испытал странное чувство при виде того красивого юноши-лучника, Карны. Что-то неведомое, тянущее внизу живота и заставляющее лингам крепнуть и болеть. Увы, но, кажется, истории про апсар всколыхнули память о той ночи после изгнания Карны из гурукулы, когда Юдхиштхире приснился сладостный по содержанию, но такой горькой в последствиях сон. Утро после сновидения Юдхиштхира встретил в испачканных семенем дхоти, тщательном омовении и недельной тренировке, после которой не оставалось сил даже на грезы. И вот сейчас это ощущение сладостного напряжения снова дало о себе знать. К счастью, никто ничего не замечал. Бхима хотел только драться, Арджуна – стрелять из лука, Накула и Сахадэва – выполнять приказы старших братьев, а Кауравы хотели только извести Пандавов. Гуру Дрона же хотел только суровой дисциплины и послушания. Годы летели незаметно, внешность принцев менялась, тела крепли, пока, наконец, Юдхиштхира не понял, что брат Дурьодхана не стал из мрачного нескладного вороненка настоящим львом с роскошной гривой. И это стало проблемой. *** На праздновании в Хастинапуре, казалось, уже можно было расслабиться. Все плохое, что происходило, уже произошло, настало время отпустить прошлое и начать жить дальше. И если не в абсолютной праведности, то хотя бы в частичной. Но как соблюдать дхарму, когда играющего на вине Арджуну унизили? Прошло то время, когда Юдхиштхира изредка вспоминал красивого юношу-лучника Карну, юноша уступил место мужчине, на фоне которого сам Кама-дэв показался бы малопривлекательным. Впрочем, Юдхиштхиру Карна не волновал. Больше тревожило то, что Дурьодхана сблизился с Карной и одарил его царским венцом Ангапрадеша. Карна, по мнению Юдхиштхиры, не то, чтоб не заслуживал, скорее не должен был занять место царя Анги. При всем блестящем мастерстве лучника, Карна был сыном колесничего, не кшатрием. Согласно законам, шудра не мог даже прикоснуться к луку, не говоря уже о том, чтобы так возвыситься. В любое другое время, в другой жизни и при других обстоятельствах Юдхиштхира первым поддержал бы Карну на арене Хастинапура в его праве продемонстрировать свое мастерство, но законы писаны для всех и должны исполняться, нравится это кому-то или нет. Волновало другое. То, как Дурьодхана смотрел на Карну. И этот взгляд Юдхиштхире совершенно не нравился. Собственнический, огненный. Как будто с признанием Карны достойным соперником кшатриям, Дурьодхана завладел самим Карной, получил его в свое пользование. Это было неправильно… и почему-то немного обидно. Совсем чуть-чуть. Но когда Арджуне приказали извиниться за дерзость в адрес Карны и омыть царю Анги ноги, Юдхиштхира в чем-то даже поддержал приказ. Где-то очень глубоко внутри, в тайне даже от богов. Разумеется, он любил Арджуну, но младший брат был слишком горяч и несдержан в словах и поступках. Он, к сожалению, видел только глаз птицы, но не саму птицу. Юдхиштхира же видел абсолютно все, разве что не так ловко управлялся с луком и стрелами, предпочитая более понятное копье. Смотреть на то, как Арджуна омывает ноги Карне, было неприятно. Внутри царапало что-то болезненное, хотелось отвернуться… но было что-то еще где-то в уголке сердца. Недостойное, тягостное, темное и густое. Едва ощутимая зависть. Нет, не к положению Карны – не хватало еще испытывать подобное к сыну колесничего, каким бы хорошим воином тот ни был. К месту Карны. К тому месту, где он сидел, где его стоп касались чуткие руки Арджуны, где на месте Арджуны мог бы быть сам Юдхиштхира. А вот на месте Карны… Сбоку раздался тихий смешок и Юдхиштхиру как холодной водой окатило – на шее даже поднялись дыбом волоски. Если что-то увидит, если хоть кто-нибудь догадается… Такого позора матушке Кунти не перенести. Такого позора не вынесет вся династия Куру. Как после такого оставаться во дворце? Как находиться рядом с благочестивыми братьями? Как смотреть людям в глаза? Юдхиштхира на миг закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании и успокоить раджас. Потому что малейшее подозрение в его сторону – и конец всему. Потому что лингаму безразличны аскезы и медитации, контроль и спокойствие. Потому что звука голоса достаточно, чтобы стебель лотоса окреп, а бутон налился цветом. Голоса того, кто в самых смелых и дерзких мечтах мог бы находиться на месте царя Анги. И кому Юдхиштхира мог бы омыть стопы, казнясь за неведомую адхарму слова или поступка. Сбоку что-то яростно и зло прошипел Бхима, и Юдхиштхира очнулся, стараясь вслушаться. - Клянусь, я сломаю ему шею! Клянусь Махадэвом, я убью этого шудру! Ничего нового. Близнецы и вовсе слали стрелы гнева из глаз, не в силах видеть унижение старшего брата, коленопреклоненного перед сыном колесничего в золотой короне и одеждах царя. Юдхиштхира же молил всех богов простить ему тяжкий грех, потому что праведность трещала по швам, в горле пересохло, хотелось убежать, совершить тяжелейшую аскезу, очистить душу от скверны, как воды Ганги очищают тела и души всех грешников, но он понимал - ни Ганга, ни покаяния, ни аскезы могут ничего не изменить. Семя, не пролитое в йони – пропавшее семя. Ночное излитие у юноши – это еще не адхарма, а неумение контролировать себя. Но когда мужчина испытывает недостойное желание – это не может зваться дхармой. Хуже всего то, что это невозможно контролировать, не с кем обсудить способы исцеления, некому сказать и попросить совета. Он старший, он обязан выполнять свою дхарму старшего брата. К дедушке с таким не пойдешь, к царю Дхритараштре – и подавно, благочестие матушки подвергать такой скверне и подавно нельзя. Остается только терпеть и молиться о милости Махадэва. Никто не спросит, что на душе, а если спросит, Юдхиштхира ответит честно… но кому бы пришло в голову задать такой вопрос? *** Дни текли так лениво, как будто Сурья-дэву и Чандра-дэву никак не хотелось меняться местами. Ночи же стали Наракой наяву. Дурьодхана будто бы нарочно появлялся именно там, куда направлялся Юдхиштхира. Дурьодхана мучил старшего брата рычанием своего голоса, звоном ожерелий, даже запахом – сложной смесью благовоний, масел и чего-то звериного, отчего Юдхиштхира едва мог сдерживать себя, чтобы не упасть на колени. Впрочем, падать на колени перед младшим братом было невозможно. Как и думать про стрелы Кама-дэва и влияние Дэви Рати. Дурьодхана насмехался, унижал словами, бил едкими фразами, отравлял жизнь одним своим присутствием, но никогда даже пальцем Юдхиштхиры не касался. А Юдхиштхира почему-то мечтал провести даже не пальцем, нет – ладонью по этой мощной груди, украшенной ожерельями, по мускулам на руках, увитых браслетами, поднести руку к гладкой щеке, коснуться большим пальцем губ… а, быть может, проскользить ладонями по груди, смахнуть драгоценности, чтобы не мешали, остановиться на поясе, слегка задержаться на мгновение, а потом опустить одну руку вниз, ниже узла дхоти, туда, где горячо и твердо, где пульсирует кундалини… - …слышал, святоша? – донесся до ушей Юдхиштхиры рычащий шепот Дурьодханы, наклонившегося к лицу брата так, что можно было ощутить его дыхание на своей коже. Немыслимая дерзость от младшего брата к старшему, хотя Юдхиштхире было все равно. - Я задумался, брат Дурьодхана, - честно ответил Юдхиштхира. – Что ты сказал? Ответом был только презрительный фырк. Лингам Юдхиштхиры чуть не уперся в пояс. Дурьодхана, к счастью, этого не заметил. *** Очередная ночь выдалась душной настолько, что воздух казался густым, как старый мед. Измучившись на влажном от пота ложе, Юдхиштхира решил пройтись. Стража несла службу у всех покоев принцев, но в эту ночь Дурьодхана решил, что Пандавы все равно не осмелятся на какие-то действия, поэтому у покоев наследного принца было безлюдно и тихо. Горели лампады, цветы издавали удушающий аромат, от которого начинала чесаться кожа и мучительно хотелось омыть лицо и тело, чтобы унять зуд и охладиться. Юдхиштхира остановился у дверей в покои Дурьодханы и прислушался. Дворец спал, но никогда – весь сразу. Точно можно было сказать одно – Бхима уже отправился на кухню, мучимый голодом, Арджуна, если не видит прелестниц-апсар во сне, очаровывает какую-нибудь служанку, близнецы спят, если Накула не красуется перед зеркалом, а Сахадэва не прислушивается к знакам будущего, что же насчет Кауравов – бхут их знает, что они делают по ночам, если не спят. За дверями покоев Дурьодханы было тихо… пока что-то не звякнуло. Тренируется с булавой прямо в покоях? Ищет истину в вине или ублажает себя с какой-нибудь наложницей? - Сил уже нет, - раздалось вполне четкое ворчание принца, когда что-то снова звякнуло и, судя по звуку, упало на пол. – Осторожнее! Юдхиштхира осторожно толкнул двери. Сердце пропустило удар и замерло. Юврадж сидел в широком тазу, повернувшись к дверям боком, пока молоденькая служанка поливала его из кувшина водой с лепестками роз. Тонкие руки девушки дрожали, кувшин опасно кренился, рискуя ударить принца по голове, но вода все же вылилась на голову принца вся до последней капельки. И кувшин все-таки выпал, звякнув о край таза и покатившись по полу. - Аккуратнее, - совершенно спокойно произнес Дурьодхана, ничуть не рассердившись на служанку. – Тебе тяжело держать полный кувшин? Наливай половину. Девушка, едва не плача, упала на колени, поймав кувшин, но не решаясь поднять глаза на мужчину перед собой. - Простите, господин, - зашептала она. – Простите меня. - Все, уйди, - так же спокойно произнес Дурьодхана, отмахнувшись от нее, как от мухи, и открыв глаза, заметив замершего у дверей старшего брата. Девушка мышью прошмыгнула мимо Юдхиштхиры, поприветствовав его поклоном, и плотно закрыла за собой двери. - Я… - все слова застряли у Юдхиштхиры в глотке. Да и что можно было бы сказать? Он как вор пробрался под покровом ночи в покои младшего брата. Подсмотрел за омовением перед возможной любовной игрой. И стоит по-прежнему, глядя во все глаза и слушая то, что никогда бы не представил. Дурьодхана не рычал на служанку, кажется, даже не думал ее пугать. Впрочем, много ли нужно впечатлительной девушке ее лет? Может, она испугалась его возможного окрика? Может быть, боялась, что принц ее ударит? Или… Юдхиштхире стало жарко еще больше… или же она увидела щедрый дар Махадэва, оценила длину и толщину лингама, решив, что ее попросту разорвет? Дурьодхана медленно поднялся и повернулся всем телом к незваному ночному гостю. - Пришел меня убить? – глухо прорычал он, уперев руки в бока. – Я могу убить тебя на месте, могу выбросить в окно, а могу закричать, - продолжил он, выходя из таза и не смущаясь своей наготы. – На мой крик сбежится вся стража дворца, но первым явится мой друг Карна. Юдхиштхира усилием воли заставил себя смотреть только в глаза разгневанному принцу. Только не ниже. О, Махадэв и вся Триада, даже не думать опускать глаза! - Что скажет Великий Бхишма о том, что старший сын Панду врывается к наследнику Хастинапура ночью? Что подумает твоя благочестивая мать, царица Кунти, услышав, что ты явился ночью к безоружному принцу в его покои? – Дурьодхана подошел ближе и чуть наклонился, обдавая жаром своего тела замершего Юдхиштхиру. – А что сделает мой друг Карна с таким лицемерным святошей? – прошептал он в лицо Юдхиштхире. Тот сглотнул вставший в горле комок и облизнул губы. Пощади, Махадэв, что за пытка! - Я не… - голос все-таки сел, но Юдхиштхира негромко кашлянул и продолжил. – Я не хочу убивать тебя, Дурьодхана. И я хотел лишь пройтись по дворцу, ища прохлады. - И? – поторопил Дурьодхана. – Случайно зашел ко мне? - Нет, - качнул головой Юдхиштхира. – Я услышал звон за дверями. - У меня девяносто девять братьев, готовых в один миг оказаться рядом, - напомнил Дурьодхана с едким смешком, не делая ни жеста, чтобы прикрыться. – Мой друг Карна готов защитить меня в любой момент по приказу или нет. От чего же ты хотел защитить меня? Или ты решил защитить кого-то от меня? А, святоша? Юдхиштхира снова сглотнул. Казалось, сердце билось как раз где-то в горле, а ноги приросли к полу. Пот стекал по спине и смачивал дхоти. Даже пяткам стало жарко, как будто от углей. Впрочем, близость горячего тела Дурьодханы была куда опаснее любого яда или проклятья. - Решил, что я захотел поиграть со служанкой? – тем не менее, продолжил Дурьодхана, отходя обратно к тазу. – Хотел. Хотел бы, - поправил он сам себя, отойдя и даже отвернувшись. Юдхиштхира, не в силах больше терпеть, закрыл глаза, чтобы не посмотреть на спину брата. – Хотел, чтобы прислали опытную расторопную служанку, а не невинный цветок, впервые взявший в руки кувшин с водой. Или ты решил, что я ракшас-людоед, терзающий целомудренных девиц? Дурьодхана обернулся через плечо, взглянув на неподвижного брата, закрывшего глаза и, кажется, впавшего в садхану. - Решил, - ответил сам себе Дурьодхана. – Но я никогда никого не принуждаю. Ни одну девицу. Что толку кричать на трепетный цветок? Есть ли прок в том, чтобы рвать лепестки у нераспустившегося бутона? Юдхиштхира внимал каждому слову, думая про себя, как же сильно он ошибся в этом человеке, но Дурьодхана все испортил. - Я видел, как ты смотрел на моего друга Карну, когда Арджуна омывал ему ноги, - Юдхиштхира резко открыл глаза. – Я видел, как тобой овладел раджас. Вот только Карна тебе не девадаси. Даже не думай хоть пальцем его коснуться – пожалеешь. Удовлетвори свою похоть со служанками. - Я не… - горло как будто сжало, хотя Юдхиштхира и не думал лгать. В этом и нужды не было. Карна ослеплял красотой и могуществом, но не он был причиной раджаса. – Я не думал о Карне. Удивительно, но Дурьодхана поверил и прищурился. - Так и будешь стоять там, как мурти в храме? – поинтересовался он без усмешки. – Ты прервал мое омовение, так продолжи его. Или мне стоит позвать служанку? Голос принца понизился до мурчания и Юдхиштхира как змея перед дудочником, качнулся вперед. - Продолжить? – повторил он. - Хочешь омыть мне ноги? – Юдхиштхира чуть не опустил взгляд на ступни принца. – Или расчесать волосы, - Дурьодхана тряхнул головой и встрепал волосы рукой. – Или натереть мое тело сандаловой пастой, а потом омыть его? Юдхиштхира чуть не застонал, поддавшись искушению, и проследив глазами, как Дурьодхана сперва коснулся ладонью своей щеки, потом шеи, груди и провел ею куда-то ниже, на что Юдхиштхира посмотреть не смог. Это сон, майя. То ли влияние света Чандра-дэва, то ли бхуты шутят над несчастным смертным, но это не может быть явью. Или может? Юдхиштхира сделал шаг вперед, по-прежнему глядя только в глаза Дурьодхане, и стараясь ничем себя не выдать, приблизился к тазу, но скользить взглядом по великолепному телу Дурьодханы не стал, предпочтя оглядеться. И почему он не сделал этого раньше? Вот чаша с сандаловой пастой, внутри осталась половина, значит, ей уже пользовались. Вон валяются дхоти, два браслета, чуть дальше свалены, очевидно, сорванные нетерпеливой рукой, ожерелья. Ложе все смято, подушки на полу. Дурьодхана мучился от жары и духоты так же, как Юдхиштхира, только он, в отличие от старшего брата, решил освежиться прохладной водой, а не прогулкой. Освежиться, а потом разгорячиться, может быть, и наоборот, если ждал расторопную служанку. Погруженный в свои мысли, Юдхиштхира не сразу понял, что уставился на ноги Дурьодханы в тазу. Воды на дне было немного, и можно было разглядеть длинные пальцы с красивой формы ногтями, мокрые волоски на икрах, крепких, как слоновьи бивни, не украшенных браслетами, коленях, точно два круглых ладду… а потом его схватили за шею, вынуждая смотреть в глаза. - Делай, за чем пришел, или убирайся, - прошипел Дурьодхана. – Или я, по-твоему, глупец и ничего не вижу? Ужас сковал горло ничуть не хуже железной хватки пальцев на нем. Но едва ли это было бы хуже позорного бегства. Дурьодхана мог закричать – что бы тогда Юдхиштхира стал делать? Чем оправдать его нахождение в покоях наследного принца в этот час? Как убедить стражу, деда, мать и вспыльчивого Ангараджа в добрых намерениях? Да и какие были намерения вообще? Зачем он только вошел в двери?.. Юдхиштхира опустился на колени и склонил голову. Поздно совершать пуджу, когда пришел смертный час. Но, тем не менее, никто никогда не сказал бы, что Дхармарадж сказал неправду. Или совершил адхарму. Хотя… он в покоях обнаженного брата. Ночью. И с помыслами, очень далекими от дхармы. На голову легла тяжелая ладонь и пальцы вплелись в волосы, оттягивая голову и побуждая посмотреть вверх. Сопротивляться Юдхиштхира уже не смог. Благодарил ли Дурьодхана Махадэва, Кама-дэва и божественную Рати за столь щедрый дар, Юдхиштхира не знал, но голову поднял и взглянул на то, что, видимо, напугало молоденькую служанку. Толстый стебель лотоса с крупным розовым бутоном на нем. И если бы шивалингам не был безупречным, этот лингам считался бы эталоном. Но даже подумать такую адхарму Юдхиштхира не успел. Он приподнялся с колен, обхватил ягодицы Дурьодханы и высунул кончик языка, коснувшись им лингама перед собой. Такой шелк мог быть только у розовых лепестков, а крепость – у ваджры. Но вот запах, вкус – этому не было равных. Солоноватый, как морская вода, пряный, мускусный, глубокий… что еще ощутил язык Юдхиштхиры? Упругость, влажность. А ладони – камень мышц ягодиц и гладкость шелка кожи. Ниже падать все равно некуда, даже Нарака не примет такого адхармика. Ну, и пусть. Юдхиштхира открыл рот и впустил бутон внутрь, ощутив, как пальцы Дурьодханы слегка сжались на голове Юдхиштхиры, а бедра подались чуть вперед. Наследный принц не издал ни звука, но язык его тела все сказал за него. Он так же плавился в огне раджаса, как и старший брат. Но хотя бы не испытывал ни тени сомнений в адхарме поступка. *** Сердце то ли билось, то ли остановилось, Юдхиштхира уже не понимал. Тело пылало, праведность корчилась в муках, где-то в небесных сферах, должно быть, отвернулся Господь Яма, не в силах смотреть на сына. Но если бы земля разверзлась, если бы сам Махакал явился бы вместе с Махакали, Юдхиштхира просто не смог бы остановиться. Сколько долгих ночей он видел тот сон, который тогда был кошмаром? Сколько долгих лет отрицал влечение? Как долго считал Дурьодхану кровожадным ракшасом, не видя в нем человека? Не святой, точно нет. Даже не близко. Едва ли совершивший хоть одну пуджу. Едва ли совершивший хоть одну аскезу. Но, может, хотевший совершить то и другое, но не видевший смысла – все равно решат, что боги не ответят на молитвы и не примут подношение от такого асура? Что, в сущности, Юдхиштхира знал о Дурьодхане, как о человеке? Не о принце, не о юврадже, не о любимом племяннике царя Гандхара, не о сыне царицы, завязавшей глаза, не о сыне слепого царя, не о старшем брате для девяносто девяти младших, а о нем самом, о личности, о мужчине. О его желаниях, мечтах, никак не связанных с троном Хастинапура, об отношениях, о предпочтениях, наконец, о женщинах. Не настраиваемый дядей Шакуни, кем был сам Дурьодхана, что он думал сам? Видимо, по-настоящему, его не знал никто. Бутон во рту раскрывался, как лотос на поверхности озера, выделял сок, ствол становился горячим, твердым – Юдхиштхира глотал все глубже и глубже, боясь хоть на миг остановиться, отдышаться и просто подумать над тем, что и с кем он делает. Если это майя – пусть продолжится. Если явь – тем более. Очистят ли священные воды Ганги его после совершенного или с этим не справится и погребальный костер? - Юдхиш-ш-ш… - Дурьодхана запнулся, еле слышно застонав и дрогнул всем телом. Бутон лотоса брызнул драгоценной амритой на язык Юдхиштхиры. Ствол запульсировал. Пальцы сами собой сжались на ягодицах Дурьодханы. В глазах потемнело от неистового желания ощутить облегчение, лингам вздрагивал, ткань дхоти давно намокла, но Юдхиштхира не мог притронуться к себе, просто не мог. Не мог разжать пальцы, сомкнутые на ягодицах Дурьодханы, не мог ослабить хватку, не мог перестать сглатывать. Не мог даже думать, как он выглядит – бесстыже, порочно, стоя на коленях перед мужчиной, теряя голову от ощущений, от запахов, от вседозволенности. Но долго думать ему не позволили. Крепкие руки вздернули его вверх, влажные губы прижались к его губам, а лингама прямо через дхоти коснулась горячая ладонь. Если бы рот не был занят, Юдхиштхира закричал бы во весь голос, но смог только едва слышно застонать и прижаться всем телом к Дурьодхане, зажав его ладонь между ними. *** Сладкая дрожь уже прошла, в голове прояснилось, а Юдхиштхира все не мог оторваться от горячих губ Дурьодханы. Он сам никогда не целовал никого, кроме братьев, матерей и отца. Почтительно – родителей, с заботой и любовью – братьев. Но этот поцелуй не имел ничего общего ни с почтением, ни с любовью. Чистая похоть, дикое желание. Сама Дэви Рати смутилась бы виду этого поцелуя. Дурьодхана же не смущался ничему и ни с кем. - Святоша, - пробормотал он, оторвавшись и оглядев Юдхиштхиру. – Знай твоя матушка, чем ты тут… - Не надо, - тихо перебил Юдхиштхира. – Убей, выброси в окно, если хочешь, но не говори ничего. Он поднял голову и взглянул Дурьодхане в глаза, все прочитав в них. Глупцом наследного принца уж точно не осмелились бы назвать. Он им и не был. Напротив, Дурьодхана видел гораздо больше, чем даже Арджуна. Он подмечал какие-то мелочи, на которые никто и внимания бы не обратил. И он видел, как хорошо и одновременно как плохо было Юдхиштхире. Если Дурьодхана и хотел уязвить праведность, для этого ему слова были не нужны. Уже не нужны. - Я не травил Бхиму, - вдруг сказал Дурьодхана. – Не знаю, что это обжора нашел и сунул в свое ненасытное брюхо, но я его не травил. - Улиток, - вздохнул Юдхиштхира. – Но ты хотел его утопить. - Мамашри, не я, - тряхнул давно высохшей гривой Дурьодхана. – А я плохо плаваю. Позвал бы на помощь, да меня бы тут же во всех грехах и обвинили. И я не мог не подчиниться приказу мамашри так же, как ты – приказу своей матери. Дядя Шакуни мог, понял Юдхиштхира. Такова дхарма младшего по отношению к старшему. Не возражать, не думать – слушаться и подчиняться. Что смог бы сделать Дурьодхана в тот момент? Юдхиштхира отодвинулся, не став смущаться испачканным дхоти. Дойти бы до своих покоев, переодеться. - Не предложу ни омыться, ни сменить одежду, - как будто прочитал его мысли Дурьодхана. – Возьми кувшин, чтобы прикрытья. Никто ничего не спросит. Юдхиштхира послушно поднял пустой кувшин и огляделся. Таз с водой оказался перевернутым – когда только успели? Вода разлилась по полу, но в духоте ночи это было даже приятно. Рядом с ложем валялось порванное ожерелье Юдхиштхиры. Один из наручных браслетов и вовсе пропал. Хотелось что-то еще сказать, спросить… как же можно и нужно было бы закончить эту ночь? - А откуда Ашваттхама узнал про апсар и прочих? – нашелся Юдхиштхира, подойдя к дверям и обернувшись. - От отца, - Дурьодхана упал на ложе и раскинул руки и ноги, даже не думая одеться. – Помнишь же, он говорил, что в детстве вместо молока его поили мукой, разведенной в воде. Когда Ашваттхама вырос и пролил семя в первый раз, и об этом узнал гуру Дрона, Ашваттхама и потребовал все ему рассказать. Дрона не может отказать сыну. Он и поведал про Индра-локу, апсар, гандхарвов и прочих. Ну, и сам Ашваттхама много чего сочинил. Откуда бы в ашраме нашлись свитки про все это? Юдхиштхира промолчал. Выходило, он совершенно не знал, с кем жил долгое время. Один фантазировал, другой оказался не таким уж и ракшасом… а знает ли Юдхиштхира своих братьев и матушку? Может быть, и у них есть какие-то секреты, о которых они не говорят, боясь быть непонятыми и осужденными? Может быть, Бхима на самом деле умеет обнимать и касаться нежнее прикосновения птичьего пера, а не ломая кости? Может быть, Накула видит в своей красивой внешности что-то еще? Может быть, Сахадэва видит будущее так далеко, что боится рассказать о грядущем? И, как знать, вдруг Арджуна разделит раджас старшего брата? Чем бхут не шутит, может, стрелы Кама-дэва пронзят его, когда он увидит какого-нибудь кшатрия, кто разделит его чувства? Возможно ли это? - Доброй ночи, - пожелал Юдхиштхира, но ответом была тишина. По дороге до своих покоев ему никто не встретился, но во сне Юдхиштхира почему-то увидел не Дурьодхану и даже не себя, а Арджуну в объятиях кого-то невероятно сильного, божественно прекрасного и с павлиньим пером на короне.