Пройденный путь

Линь Цюши должен был догадаться с самого начала. Пускай он считал, что нет конкретного типажа, который бы ему нравился, пускай работа съела так много его личного времени, чтобы иметь хоть какое-то представление о том, кто ему может быть симпатичен, одно Линь Цюши знал точно — когда оказался за дверью, он понял, насколько хрупка человеческая жизнь. И насколько хрупки девушки в частности. Жуань Байцзе выделялась на их фоне. Пускай она и изображала королеву драмы, прячась за его спиной или находя возможность коснуться, Линь Цюши с самого начала чувствовал — пусть и не осознавая в полной мере, — что «девушка» ничего не боится. Она не вписывалась в законы этого мира, как не вписывалась и в образ новичка, вела себя раскрепощенно, не смущаясь ни делить комнату с мужчиной, ни осматривать ошмётки трупов с утра, когда даже самых крепких мужчин едва не выворачивало наизнанку. Та тьма, что приняла облик Жуань Байцзе, та тьма, что вышла вслед за ним, в конце концов приняв вид не менее прекрасного мужчины… почему он её не заметил? Может, потому что Наньчжу казался ему куда человечнее большинства игроков за дверью? Люди подставляли друг друга, плели интриги, вынуждали попасть под условия смерти, силой могли отобрать подсказки или сговориться с задверными тварями. Что если Наньчжу возник потому, что Линь Цюши не мог выносить это бесконечное путешествие в одиночку? У него был Обсидиан, конечно, но уровень дверей разительно отличался друг от друга — он не мог тащить товарищей за собой, заставляя их рисковать жизнью. Все они собрались под одной крышей, но у всех у них были свои цели. И жили вместе они не сколько из соображения взаимной поддержки по ту сторону, сколько из соображения помощи новичкам. Когда ты стоишь на краю гибели и не знаешь, чем закончится завтрашняя вылазка, нет смысла зарабатывать на жизнь чем-то другим. Подсознательно каждый думал, что «это закончится и мы вернёмся к семье, или на работу, с которой уволились, или к партнёру, от которого сбежали, узнав о своей участи». Они были рядом здесь, в реальности, но при этом каждый из них, покидая кошмар задверного мира, никогда не обсуждал его наяву, предпочитая оставлять кошмар позади. Только Чэн Цяньли мог пожаловаться на всё, что ему довелось пережить. Когда был жив. Линь Цюши, будучи главой Обсидиана, чувствовал ответственность за жизнь каждого, потому себе не позволял обсуждать вылазки в первую очередь. Но в глубине души он отчаянно желал надёжного товарища. Чтобы, заходя в очередной кошмар, быть уверенным в том, что человек, который лежит на постели рядом, не думает, как бы искусить тварь напасть на тебя. Тогда Линь Цюши казалось, что все эти мысли спровоцированы усталостью. Он просто вымотался необходимостью выживать, вот и лезет всякое в голову, в конце концов, к жизни и смерти он относился ровным счётом никак. Что неизбежно должно случиться — случится, как ты от этого не беги. Шанс исправить исход тебе дали, но далеко не на все обстоятельства получится повлиять в одиночку. Сейчас Линь Цюши понимал, что мысли, которым он не придал значения, на деле были куда сильнее, чем могло показаться на первый взгляд. Иначе бы Жуань Наньчжу не появился. Призванный импульсом чужого желания, этот человек стал неотъемлемой частью его жизни, и сейчас, глядя на него, Линь Цющи мог лишь спрашивать себя: сколько в Жуань Наньчжу настоящего, а сколько — тот выстроил, силясь угодить человеку, чьи эмоции его пробудили? Жуань Наньчжу не задавался такими глобальными вопросами. До появления Линь Цюши у него не было ничего: только холод, тьма и одна и та же зимняя локация, события в которой бесконечно повторялись, а он наблюдал со стороны. Вроде как и считался своего рода местной хтонью, но занимал позицию наблюдателя. Тогда ему казалось, что это какой-то день сурка, один из кругов ада, а он не то грешник, один из сгинувших здесь людей, не то изначально был на службе у дьявола. А после появился этот странный материалист-скептик, который иной раз приходился по душе каждой мимо проходящей твари: то его сожрать хотели, то прибрать к рукам и (не)жить долго и счастливо. Проследовав за ним, он и вышел в «реальный мир». Линь Цюши стал для него тем же якорем, что и Чжо Фэйцюань для своей сестры. Только им не нужно было носить никакие кулоны и браслеты. Но этот необыкновенный переход озадачил Жуань Наньчжу. Обычно твари не могли выйти в мир людей, а он — мог. И судя по тому, что систематически и его пытались убить за дверью, здешние хтони ни капли его не жаловали. Он не принадлежал ни миру людей, ни задверному, кем же он был? Поначалу он ещё спрашивал себя об этом, но к концу пути причины и следствия не имели значения, только один человек представлял из себя важность — Линь Цюши. Линь Цюши принял его во всех ипостасях: принял его девушкой, мужчиной и даже сейчас в его взгляде не было отторжения или отвращения, когда он понял, что Жуань Наньчжу — вовсе не часть мира людей. До него Жуань Наньчжу не имел никаких ценностей и смысла, не пытался найти выход и вырваться из «дня сурка». А после всё обрело значение. Он научился понимать человеческие чувства, а не просто убедительно разыгрывать спектакли, понял, что его величайшее развлечение — вести себя сумасбродно на фоне обычных людей, заставляя и неигровых персонажей, и тварей вставать в ступоре. А цель его была донельзя обыкновенна — позволить Линь Цюши пройти последнюю дверь, чтобы болезнь, маячившая на горизонте, не оставила после себя и следа. И если для этого ему нужно было исчезнуть, став последним испытанием, если мир дверей породил его лишь для того, чтобы Линь Цюши изменил свою судьбу — его существование достигло своего величайшего значения. Ему не о чем было сожалеть. Хотелось разве что в самом деле впасть в беспамятство. Потому что если он не растворится, не оставив после себя следа, а останется здесь, один, с памятью о человеке, который не просто внёс в его жизнь эмоции и чувства, а стал тем, кому они все предназначались… При всей своей самоотверженности, Наньчжу бы не вынес такой пытки. Или, быть может, Линь Цюши всё ещё мог приходить за дверь, помогая новичкам, тогда Жуань Наньчжу нашёл бы способ перемещаться вслед за ним, они бы видели здесь, как Чжо Фэйцюань с сестрой, и этого бы тоже было достаточно. Жуань Наньчжу заранее продумал варианты, но он никак не ожидал, что Линь Цюши заколеблется. Безусловно, их связывали сильные чувства, вот только кто в здравом уме между смертью от рака и не-человеком, выберет смерть? Если Линь Цюши будет цепляться за него, если останется за двенадцатой дверью — он умрёт. На любое испытание даётся срок. Сейчас у Линь Цюши не было ни недели, ни пары дней — часы на стене мерно тикали, стрелка неумолимо близилась к двенадцати, если он не заберет ключ — мир уничтожит его. Все правила, действующие в дверях ниже уровнем, не действовали в двенадцатой. Золотое правило последнего выжившего не сработает. — Не твори глупости, — голос Жуань Наньчжу звучал спокойно, в нём можно было различить едва уловимые мягкие нотки. — Мы прошли через столько дверей и ты ни разу не допустил ошибки. Линьлинь, я не человек, чтобы отдавать за меня жизнь. Ситуация повторялась. В той двери, когда соломенное пугало мешало им приблизиться к двери, Линь Цюши, имея все шансы уйти, не желал бежать без него. Он знал, что Жуань Наньчжу останется, чтобы прикрыть отступление, и вынудил его первым проследовать к выходу. Но тогда Линь Цюши не знал, что Жуань Наньчжу — часть этого мира. Пожертвовать собой ради человека, который выручал тебя в каждой двери, было естественным порывом. К тому же, тогда они даже не надеялись, что правда достигнут двенадцатой. Сейчас Линь Цюши знал, что только он может выйти. Жуань Наньчжу не умрёт. И все равно хотел, чтобы именно он первым прошёл на выход. Ни одна дверь по-настоящему не вызвала у Линь Цюши ни горечи, ни ужаса. Но прямо сейчас он не мог заставить себя сделать шаг. Он всегда с решимостью принимал любую — даже самую опасную — авантюру Жуань Наньчжу. А сейчас он так долго проводил дни, борясь за свою жизнь. Его друга больше нет, Тань Цзаоцзао больше нет, Чэн Цяньли больше нет, Чэн Исе ушёл, а с удручающей работы он ушёл. У него не было ничего и никого, кроме Жуань Наньчжу. И, по правде, он и не хотел, чтобы кто-то или что-то его заменил. Впервые в жизнь Линь Цюши, который плыл по течению жизни и вставал лишь, чтобы разобраться с попадающимися трудностями, так яростно не хотел кого-то отпускать, переходя на «новый этап». Люди приходят и уходят, но Жуань Наньчжу — и есть его жизнь. Если бы не он, сошёл бы Линь Цюши с ума? Проняла бы его жестокость задверных миров? Погиб бы он по несчастливой случайности или по расчёту какого-нибудь мелочного человека? Видя, что его обычно решительный возлюбленный непривычно колеблется, Жуань Наньчжу, удерживая на лице улыбку лишь из соображения не вызывать у Линь Цюши больше сомнений, безжалостно надавил на самое больное место: — Линьлинь, думаешь, если ты погибнешь здесь, я продолжу существовать? Ни Линь Цюши, ни Жуань Наньчжу не могли быть до конца уверены, что именно создало последнего. Или что поддерживало его в той форме, в которой он был. Сам Жуань Наньчжу до конца не понимал, кто же он, поэтому заданный вопрос нельзя было даже считать манипуляцией. Он высказал факт. Вероятность, что он будет жить после смерти Линь Цюши, пятьдесят на пятьдесят. Как ни странно, это сработало. Линь Цюши наконец смог сбросить с себя наваждение и потянулся к ключу. Но прежде, чем шагнуть к двери, подался вперёд, заключив Жуань Наньчжу в объятия. Они постоянно оказывались на грани жизни и смерти, постоянно их что-то разделяло. Сначала Линь Цюши долго не мог осознать свои чувства, а когда осознал — не успел их толком выразить. Отношения были для него в новинку, смерть товарищей к романтике тоже не располагала. Он думал, что когда двенадцатая дверь окажется позади, они проведут время вместе, смогут касаться друг друга, не обременённые вопросом, как выйти из очередной западни, или могут ли они поцеловаться так, чтобы в спину случайно не влетел тесак. Кто же знал, что Жуань Наньчжу и есть его двенадцатая дверь. Обнимая его, Линь Цюши хотел напоследок убедиться хотя бы в том, что человек перед ним — не плод его воображения, не жестокая проекция двенадцатой двери, которая на деле ни имеет ни чувств, ни привязанностей, ни памяти. Что всё, что было между ними — настоящее. А после отстранился, не дав Наньчжу возможности опомниться. Тот толком и не обнял его в ответ, беспокоясь, что не удержится от искушения и никуда его не отпустит. Пусть он и сохранял улыбку на лице, чтобы не вызывать у любимого человека сожалений, ему было ничуть не легче. Только когда Линь Цюши открыл дверь и собирался обернуться, чтобы взглянуть на прощание, Жуань Наньчжу потянулся, чтобы ободряюще похлопать его по плечу, и оказался пойман за запястье. — Линь Цюши, ты… Голос его изменился, с этой некой, неуловимой, суровостью Жуань Наньчжу разговаривал с ним лишь когда тот неоправданно рисковал. Но сделать он ничего не успел. Со своего угла обзора Жуань Наньчжу не увидел, что за дверью — сияющая пропасть. И когда Линь Цюши вцепился в его запястье и отклонился назад, рухнув в самую бездну, не успел ухватиться и полетел следом за ним.

Убедиться, что всё, что было между ними — настоящее, стоило всех рисков.

Время замедлилось, тут и там проносились силуэты дверей, как будто осколки стекла, зависшие в пространстве. В них отражалась девушка, лицо которой наполовину скрывали пряди длинных шелковистых волос, но недостаточно, чтобы скрыть уверенную улыбку, озарившую её лицо. Отражались в них и моменты, когда мужчина, рванувшись вперёд, блокировал удар ножом обезумевшей медсестры. И тот же самый мужчина появлялся среди бушующего пламени за мгновение до того, как Линь Цюши погружался в беспамятство. Знакомый силуэт следовал за ним из двери в двери, он ободряюще касался его плеча или вцеплялся в локоть, принимая очень «испуганный» вид, чтобы добиться внимания, он протягивал руку, помогая подняться, он оказывался у больничной койки, когда Линь Цюши приходил в себя после того, как его свалила температура под сорок. Казалось, между этими осколками не хватало только протянуть красную нить, связав их воедино. Будто ничего и никого не существовало в жизни Линь Цюши, кроме этих воспоминаний. Падая в бездну, он тащил их за собой, как будто они являлись кислородом для безнадёжно утопающего человека. Падая в бездну, Линь Цюши думал, что видит всё это, потому что теряет память. И когда он очнётся — больше никогда не вспомнит о Жуань Наньчжу. Осколки разорвались ярким цветным фейерверком, человек перед ним озарился до того ослепительным сиянием, что Линь Цюши зажмурился, а после почувствовал под собой мягкую поверхность дивана. Тук. Тук. Сердце стучало отрывисто, будто секунды отчитывая до смерти, и в миг, когда Линь Цюши почти обуял неподдельный и незнакомый ужас, а не просто горечь утраты, он почувствовал вес чужого тела — кто-то упал на него сверху. Поморгав, чтобы сфокусировать взор, он увидел Жуань Наньчжу. Он выглядел куда более потрёпанным, чем до момента их падения, как если бы те осколки изрезали его кожу — тут и там была порвана одежда, кое-где виднелись царапины. Он сразу приподнялся на руках, чтобы не придавить Линь Цюши, и какое-то время молча смотрел на него. Привычная решимость пошатнулась и у него, теперь Жуань Наньчжу был уверен, что галлюцинации заразны и после ухода Линь Цюши он сошёл с ума, придумав новую дверь, в которой будет проживать «день сурка» с ним. И всё-таки натура у Жуань Наньчжу была такая, что он не мог проверить реальность происходящего иначе, кроме как задать провокационный вопрос: — Стоило мне окончательно избавиться от женского обличия и ты затащил меня в постель, Линь Цюши, если бы я знал, как мало тебе надо для осознания чувств, я бы пересмотрел свой подход к тебе.