Мой ласковый и нежный...

И перед тем, как вновь раствориться среди стерильно-белоснежных стен, в которых Лололошке, очевидно, не было полноправного места, в которых вагоны без конца гоняли всевозможные отделы по замкнутому кругу, в которых, как казалось, более никто не ждет, Малецки на фоне прочих и прочих бесконечных штурмовиков, маячащих светлыми пятнышками на периферии зрения, выглядевшим совершенно...незначительным, что ли, непроизвольно выдал: «Ты из меня веревки вьешь...», когда мог жёстко гаркнуть: «Да ты мной просто манипулируешь!» – и был бы абсолютно прав, но сейчас? Сейчас тот лишь шумно дышал, немного раздражённо, причем не заходясь в бешенстве от агентовской безнаказанности, в тот же метрик продолжая выстраивать нужные координаты для Дейвисона, запрошенные индивидуально. Пусть слегка ворча, однако не выпуская из детских ладошек злосчастное устройство, выполнял просьбу. Раз за разом, как долг. Как что-то само собой разумеющееся, а потому болезненно важное, задевающее тонкую струну душевного равновесия, будто грызущая обязанность перед кем-то чертовски близким за невыполненное обещание, не подаренный когда-то подарок или случайную пропажу на пару дней, если не на пару сотен веков, как частенько происходит в Уильямовском случае. И ведь действительно...Если прикинуть, то становится прозрачным: Кацпер едва ли когда-то возражал против чужих незначительных противостояний, больше подходящих на слабовыраженную революцию. Скорее мягко подталкивал, причем пока не вполне ясно, к чему именно: к становлению ответственным агентом, или к правде. К общей, столь редкой и драгоценной правде, что Лололошка рисковал прятать в дальний ящик, а уже стоя перед Малецки по ощущениям полностью обнажённым, выбирал в худшем случае ложь, а в более приятном – сокрытие. ‎ ‎ Как же много начальник отдела дозволял этой всесильной «особенности». Как же спелся с ним. Как же приласкался, пристрастился всем молодым, застрявшем вне времени сердцем, к буйной катастрофе, в эпицентре коей стоит пашущий в истерзанной грудной клетке жар искры, откуда сила её ведет то ли сразу всюду, то ли одновременно с тем в никуда. Ни в синклите ведь, ни в любой прочей ветке с тысячей и миллионом драматичных концовок, никогда не находилось подобного веселья. Никогда прежде Кацпер Малецки, дитя полевых вылазок, не имел возможности заглянуть за занавес мироздания, пока не явился один сплошной взрыв. В нем намешано столько ингредиентов, что мужчине невозможно представить. Там найдется, он уверяет читателя, что угодно: начиная порохом с вонью кровавой стали после разбора дронов организации, и заканчивая сладковатым кремовым привкусом праздничного торта от Сдерика. ‎ ‎Малецки, впрочем, не слишком скрывался. Его за глаза Реджинальд на пару с еще несколькими работягами окрестили «сынком Асы», не зная, что на том же метре, на том же подпольном ринге с приторным запашком томатов, попадают к канатам, точно трусливые щенки. Лололошке через несколько километров дворф крикнул что-то о недоверии, что-то о Луизе, начальстве, боях...Да вот только Кацпер не слушал. Вернее сказать, не хотел слушать, ибо ярость не сглотнуть, как нервный ком. Дорин лег у ног славного начальника, поверженный, кряхтящий, осознавший раз и навсегда – босс отвечает за свои слова. Босс не отступит на ровном месте, потому что войти за друга в брань дороже, чем репутация. Любо мужчине стало то, с какой уверенной благодарностью в его недорослую фигурку вглядывался новичок, практически затерявшийся в безликой толпе, ревущий навзрыд поздравления. ‎ ‎Мироходческая мягкая мышца зашлась в ритме признания, смешанного с терпкой энергией доверия, любви, скрытого света, ведь осознание, лёгкое, словно гусиное перышко, что человек, выкованный убийством, концентрированным временем и посмертными просьбами о кончине, принимает именно его сторону. Не отрекается, как Лайя, не прячется, как Вальдхар, а следует прямо, подобно зверю, ласковому и нежному, виляющему пушистым коротким хвостом в такт пульсирующим вискам. Шерсть ощутимо покалывает увенчанную шрамами кожу при объятии, детские очи ждут нового откровения. Штурмовик держал мерзких синклитовцев на расстоянии вытянутой руки под страхом обжечься их ледяной натурой, и среди их громадного множества, бесчисленного в той же степени, что и циклы работы Луизы де С(т)аль, Лололошка теплился знаменьем верности. ‎Конечно, чужое вранье пряталось за мелкой спиной, преследовало их общение по пятам. «Я же не знал», «это ради общего блага» – они оба всякий раз оправдывались данными фразами, выточенными по шаблону кодекса, но они оба преследовали одну веру, одно пламя содружества. Поэтому Кацпер жалобно, со сверкающими от слепой надежды глазами, просил прочесть Дейвисона легенду о треклятом пансионате, покорным псом сворачиваясь в ногах того. Поэтому по первой проблеме Уильям летел сломя голову ни к Сдерику, с коим знаком столько сотен лет, и даже ни к Вальду, «лучшему другу» среди выживших первых, а к койке командира – там ведь, прямо внутри нее, спасительный тягучий дар принятия. Там Вольт со скрипящим роботизированным лаем, а главное – там Малецки, чьи веснушчатые пальцы недавно наловчились закручивать в различные геометрические фигуры витиеватые пряди. Не прогонит, уложит, приголубит, будто дитятко, когда, вроде, все должно было сложиться иначе. Грозный беспощадный начальник отдела исполнения решений для рядовых, однако для одного лишь сержанта заботливый ребенок со всеобъемлющими касаниями к обоженной груди и холодящим ей в противовес лбом. Лололошка Уильям Дейвисон – большой междумирец. Часть самой вселенной, которая склоняется перед ним в робком почтении. Параллельные миры под руку с временными ветками, даже мертворожденными изначально, даже давным давно закрытыми, идут ему на встречу. Пространство и материя гнутся, подобно хрупким сучьям под чужим неприкрытым влиянием пустотной магии. Кацпер Малецки – обычный, клянется тот читателю, самый обычный отвязанный. Да, начальник отдела, так еще и опытный штурмовик, но новичок казался мужчине чем-то поистине непостижимым. С высшим целями, праведными словами, согревающими душу любовными переглядками. Можно подумать, будто тот где-то рядом, совершенно неподалеку, только вытяни кисть – и познаешь нечто ранее недоступное, правда Лололошка каждый чертов раз исчезал быстрее, чем босс успевал заморгаться под его блестящим влиянием. Единственное, в чем они, как думалось второму, равны – их одиночество. В синклите глава полевых бойцов уважаем во всех рядах, и пожимал руку члену совета директоров, перезнакомился с доброй частью сотрудников, взяв в толк дельную вещь – никто из здешних работяг не достоин редкого ребяческого доверия. Первый же единственный раз познал на собственной шкуре молчание обшитых стен бункера, ведь в них разговоры вести имел право лишь почтенный Джон Дейви Харрис, будучи плодом воображения (эй! – воскликнул обиженный ученый за затворкой черепной коробки), частичкой самосознания. И нет. Конечно нет. Оба не правы ни в коей мере. Оба в дураках — отозвался третий с колкостью в кончиках губ, наблюдающий за сим ромкомом уже более пятидесяти километров сквозь полуприкрытые от бессилия веки. Сержанту явно не дано понять. Как бы им невзначай намекнуть, что ни один из них более не одинок...? — Джон, многозначительно качнув поседевшей прядью, исчез в бренности бытия, оставляя сердечность сентиментальных разборок для худшей версии себя и её «ласкового и нежного зверя», чтобы дикость их наконец усмирилась в руках друг-друга.