Под звук барабанов мы принесем наши клятвы

В морях и на суше живет множество обрядов: от разгульных пиратских пиров и величественных балов в Мариджоа до скромных праздников простых горожан или отчаянных молитв рабов. Традиции менялись от острова к острову, рождаясь в пучинах океана или на вершинах небесных облаков. Но существует день, о котором мир предпочел забыть. День, когда солнце и луна замирают по разные стороны небосвода, разделяя мир на свет и тень. Этот миг стал точкой отсчета новой истории, замершей, казалось бы, навсегда после гибели Короля Пиратов. Это мгновение священно и скрыто пеленой забвения, ведь каждый участник принес клятву молчания, а на их языках запечатлены золотые метки солнца. Никто не смел слышать, говорить или видеть происходящее. Это тайна, которую хранит лишь океан, изредка напоминая о ней тихим шепотом волн. Что же это было? Свадьба. Но не простая церемония. В ней заключено столько смыслов, что слова теряются. Лишь фантазия и музыка способны воссоздать ту картину. Но позвольте мне приоткрыть завесу. Сам Океан приглашает нас. Садитесь в лодку и следуйте по течению, освещенному мерцанием медуз. Глава I: Подготовка Остров казался непримечательным. С одной стороны — просторные луга с мерно вращающимися ветряными мельницами. С другой — величественный замок, окруженный руинами и мусором. А в самом сердце — густой лес, венчающий горную вершину. Там, в деревянном доме, женщина с густыми рыжими волосами, спадающими до пояса словно огненные вихри, склонилась над молодым человеком. Её глаза скрывала черная повязка с изображением солнца. Её брови были нахмурены, а в губах зажаты две незажженные сигареты — дань уважения великому моменту. — Прошу тебя, потерпи еще немного, — прошептала она уставшим голосом. — Знаю, ты изнурен, но я должна нанести руны идеально. Эта работа, порученная ей «чертовым морпехом», была одновременно сложной и священной. Одно неверное движение кисти — и всё прахом. Времени на вторую попытку не оставалось. Краска красновато-золотистого оттенка обжигала жаром. Обычный пигмент давно бы размазался, но эта субстанция, казалось, сама текла по заданному узору, заставляя кожу сиять. Сзади раздались тяжелые шаги. В хижину вошел мужчина. Его обнаженный торс украшали сероватые татуировки, источавшие мягкий серебристый свет. На левой щеке белел шрам в форме полумесяца. Его глаза также были скрыты повязкой с золотым солнцем. — Он готов? — глухо спросил он. — Ты спрашиваешь это в десятый раз! — огрызнулась женщина, не поворачивая головы. — Перестань. Если я дрогну, всё отправится к Дейви Джонсу. — Я просто… нервничаю. Не каждый день сын заключает столь важный союз… — Называй вещи своими именами. Это брак! И притом самый… — Важный, — раздался твердый голос юноши. Все замерли. — Именно. А потому — выйди и не мешай, — попросила она старого друга. Когда тот, ворча, покинул хижину, она обернулась к парню: — Потерпи. Осталась самая сложная часть. Открой рот. Она нанесла знамя солнца на его язык. Закончив, женщина подняла чашу с густой красной жидкостью. — Перед тем как выпьешь, повтори клятву. Я буду твоим свидетелем. Пей до последней капли. Оно будет жечь горло, словно раскаленный металл, тебе захочется выплюнуть это, закричать. Но ты должен терпеть. Такова твоя жертва. — Такова моя жертва, — эхом отозвался он. Глава II: Клятва Юноша начал говорить, и слова его звучали на древнем языке, пронзая тишину: In hoc ponte sub aeternitatis aspectu sto, et verba mea fiant ferrum quem nulla lamina secare potest. Per risum eius iuro, qui tenebras profundas dissipat. Dummodo cor meum ad rhythmum liberationis palpitat, caput meum tyrannidi non submittam. Voveo scintillam libertatis allaturum esse ubi servitus regnat, et viam amicis meis illuminaturum, quocumque pretio. Utinam sol meus numquam occidat. Per silentem eius splendorem iuro, qui nos per noctes procellosas ducit. Promitto me somniis meis fidelem manere, etiamsi insana videantur. Iuro me frigidum et callidum fore in proelio, sed animo puro manere sub pallida veritatis luce. Voluntas mea tam fortis est quam lapis lunaris. Per immensas eius profunditates iuro, quae omnia huius mundi secreta continent. Vim tuam agnosco, pater omnium piratarum. Iuro me undas tuas non timere et semper vocationem horizontis sequi. Sint aquae tuae domus mea, et fluctus tui me ad fatum meum ducant. Vita mea mari pertinet. Si hoc verbum violavero, Sol vela mea comburat, Luna viam meam celat, et Oceanus me in profunda sua in perpetuum auferat. Когда последние слова затихли, жидкость в кубке из кроваво-красной стала ослепительно золотой, словно расплавленное сокровище. Кубок раскалился, обжигая ладони, но отступать было поздно. Юноша пил медленно, преодолевая невыносимую боль в обожжённом горле. Едва он осушил чашу, рот его обвязали чёрной тканью, пропитанной тем же составом. Жаловаться не было смысла — он лишь стиснул зубы. Дальнейшее происходило в абсолютной тишине. Женщина облачила его в тяжёлые слои ткани, скрыв лицо и тело, а руки и ноги сковала золотыми цепями. Со стороны это походило на путь к эшафоту. Возможно, всё так и было бы. Но такие жертвы были не столь назойливыми, стоило лишь вспомнить, с кем жизнь будет связана в скором времени. Вскоре женщина аккуратно вывела его наружу, где его ждали двое. Они стояли друг напротив друга: один живой, другой — мёртвый. Удивительное зрелище. Одновременно враги и в то же время родители, пришедшие сопроводить его по пути, усыпанному лепестками подсолнухов. Они держали в руках деревянные древки, на которых развевались флаги: Ист-Блю и Норт-Блю. Подойдя к накрытому чёрным полотном человеку, они встали перед ним. Пират и морской пехотинец. Что за чертовщина здесь творится? И при этом их общий ребёнок вскоре свяжет себя с такой же безумной семьёй. Но это событие притягивало к себе всё — будь то время или морские течения. О, что за чудеса… Хотя нет, ещё рановато говорить об этом. Стоило лишь взглянуть на процессию музыкантов с барабанами, танцоров и… Кто это в маске почти в полный рост человека? С забавными узорами и шерстью, торчащей во все стороны. Да ещё и кричал что-то во весь голос толпе, что стояла по обе стороны дороги, усыпанной лепестками подсолнухов. -Ingrediamur viam sub vocibus nostris et sono cordium nostrorum Голос разнёсся по всей округе, и толпа подняла руки к небу, где над горизонтом начинало восходить солнце. Первые удары барабанов дали начало процессии, двинувшейся по лепесткам. Голоса взмолились, музыканты заиграли. Их сопровождали радостные молитвы толпы, осыпавшей путь золотыми монетами. O Textrix Aureus, cuius oculus somnum nescit Раздался хор голосов под звуки музыки. Многие начали повторять слова или танцевать. Среди них были и поистры: их огонь поначалу был обычным, но постепенно становился всё ярче, мерцая множественными оттенками. Nika es, in flammis aurorae ridens Dispelle nebulam quae vela nostra vinxit, Da nobis libertatem, calidam velut meridies aestiva. Radius tuus viam per tempestatem et tenebras monstret, Nos scintillae tuae sumus in mundo malo congelato! Голоса сливались в унисон, создавая эхо, что распространялось в каждый уголок, привлекая к себе даже диких животных. Они и не намеревались нападать — становясь частью тех, кто молчаливо наблюдал со стороны. Вежливо сохраняя молчание, даже птицы стихли. А ветер вовсе смолк. Только голоса и стук барабанов. Хотя скорее — сердец. Поистры вышли вперёд. Их движения были выверены и плавны, словно часть древнего знака. Булавы в их руках вспыхнули ярче, и огонь, подчиняясь ритму шагов, коснулся земли. Он потёк вниз по пути, озаряя всё лёгким мерцающим светом. За ним тянулся тонкий белый дым, закручиваясь в светлые завихрения. Abyssus Sine Facie, Magna Mater et Sepulcrum, Началось вознесение синевы, заметное издалека. Их путь лежал к морским волнам, застывшим в одном мгновении. Гладь воды украшали множество фонарей и бумажных корабликов со свечами. Cunabula fidei nostrae et ferox captivitas es. Vultus nostri in speculis tuis reflectuntur Libertatem desideramus nihil vicissim petentes Sanguinem nostrum et salem accipite, sed animas nostras nolite postulare. Historiam scribimus ubi silentium non est! С каждым моментом они приближались к нему. И как только первые стали около воды то ступили на гладь. На которую начали заходить многие , попутно осыпая путь лепестками, что гармонично оставались на поверхности. Но как только молодой мужчина в черном одеянии ступил на воду то его поступи расцвел золотистый след солнца. Под двумя его родными тоже распускались узоры. Только один в виде пиратского черепа с усами, у другого морской знак пехоты. Они начали со всей силы взмахивать ударяя флагштоками, от которых раздавался звон. Будто удары колокола. И они становились громче и резонировал с голосами. Резонируя с волнами что пошли рябью. Будто подгоняя их скорее ступить на пересечение. С каждым мгновением они приближались к океану. И когда первые подошли к воде, то ступили на её гладь. За ними начали входить и другие, попутно осыпая путь лепестками, которые гармонично оставались на поверхности. Но стоило молодому мужчине в чёрном одеянии ступить на воду, как под его поступью расцвёл золотистый след солнца. Под ногами двух его родных также распускались узоры: у одного — в виде пиратского черепа с усами, у другого — знак морской пехоты. Они со всей силы взмахнули древками, ударяя флагштоками о гладь воды. Раздался звон — словно удары колокола. Он становился всё громче, резонируя с голосами и с волнами, что пошли рябью, будто подгоняя их скорее ступить к месту пересечения. O Pallida Tsuka, regina aestuum et somniorum С другой стороны раздался хор голосов. Это была встречная процессия, приближавшаяся с противоположной стороны океана. В их строю выделялись двое. Один — с нелепо торчащими волосами, чёрно-белыми, словно иголки. Его лицо скрывала чёрная повязка, но вместо солнца на ней был знак моря. На теле выделялась татуировка в виде молнии. Этот человек тоже был мертвецом. Он держал древко с флагом Вест-Блю. Второй был таким же пиратом, но значительно выше ростом. Белые усы и густые светлые волосы придавали ему внушительность. Его стать казалась суровой, но излучала более мягкую энергию, нежели у первого. Tu es frigida pax post diei furorem. Aufer graves compedes ex animis nostris, Lux argentea viae domus custodit Cum sol occiderit et mundus in tenebras immergatur, Tibi soli — et Illi — corda nostra committemus. Обе стороны остановились на достаточном расстоянии и начали расходиться, формируя круг. В его центре виднелась платформа, поднимавшаяся из водной глади вместе с лестницей. По ней они начали подниматься одновременно. Там шестеро встретились, встав друг напротив друга. Четверо мужчин ударили древками по воде, и по глади разошлось мерцание, разделив её на четыре части, в центре которых пролегла багровая линия. Под звуки барабанов двое двинулись навстречу друг другу. Оказавшись совсем рядом, они сняли одеяния. Их взгляды пересеклись — и тут же опустились вниз, отражая разные чувства: счастье и смирение. Казалось, один вовсе не рад происходящему и лишь терпит всё это. Другой, уловив его грусть, в утешение протянул руку, предлагая начать танец. Ладонь слегка колебалась, но всё же коснулась протянутой руки. Гиацинтовые глаза с интересом скользнули по партнёру, и это смутило его — на щеках вспыхнул румянец. Светловолосого это лишь позабавило, и он с удовольствием повёл танец. Второй не спешил возвращать себе лидерство: ему хотелось и дальше наблюдать, как светлые волосы красиво развеваются при каждом повороте. Будто ему позволяли лишь прикасаться — и это была великая честь. Что ж, он не станет возражать. По крайней мере, для них это было именно так. Но вскоре он начал наступать, перехватывая инициативу, делая танец быстрее, резче, опаснее. Между ними повис вызов. Каждый с азартом устремился в этот поединок, не обращая внимания на окружение. Всё внимание сосредоточилось на стуке сердец в груди, что лишь подгонял эту битву. Буря и песок. Опасное сочетание — и вместе с тем удивительно гармоничное. Со стороны было видно, как ураган подхватывает песчинки и закручивает их, превращая всё в вихрь, образующий завесу, скрывающую в себе танец двоих. Их дыхание стало тяжёлым, по телу стекал пот, а в крови зашкаливал адреналин. Никто из них не хотел останавливаться. Но — одна ошибка. Одна неверно поставленная нога, и светловолосый упал на водную гладь. Его руки сжались в гневе, а взгляд злобно устремился на второго. Однако эмоции быстро утихли. Как же очаровательны были эти чёрные непослушные локоны, теперь торчащие в разные стороны. И особенно — глаза цвета топлёного шоколада, в которых не было ни тени гордости или хвастовства. Лишь азарт и желание вновь погрузиться в этот танец. Видимо, оба были настолько воодушевлены, что сорвали повязки с ртов, и их губы столкнулись в неумелом поцелуе. С каждой секундой он становился всё более страстным и соперническим. Их руки обвили тела друг друга. Им нужно было продолжить ритуал. Ах, если бы это мгновение можно было продлить… Но, приняв тяжёлое решение, они оторвались друг от друга, соприкоснувшись лбами. Вскоре они опустились на колени, закрыли глаза и коснулись ладонями водной глади. O gubernator invisibilis, qui annos rotas vertis, Tu es arena per digitos magnorum regum fluens Ne nos haerere sinas ubi via nulla est, Momentum aeternitatis nostrae clarius et audacius fac. Ne horologium finem percutiat dum somnium vivit, Dum venti verbaque tua in velis murmurant! Как только последние слова прозвучали, ветер и песок устремились в водную гладь, принимая форму золотистого потока. Из воды поднялись русалки, а в небе можно было различить лунариан. Каждый держал что-то в руках — дары? От простых цветов до дорогостоящих украшений. Все они превратились в маленькие светящиеся сферы и влились в золотистый поток, который с каждой секундой разрастался, начиная напоминать огромное солнечное светило. Вокруг него возникли многочисленные струи, похожие на звёздное сияние. Их было десять, и каждая имела свой цвет. Вскоре эта колоссальная энергия взорвалась на множество малых сфер. В них отражались прошлое и будущее, мгновения настоящего. Живые, мёртвые, забытые. Те, кто ещё только должен появиться в мире. Острова — малые и великие. Разные точки мира. Всё, что есть, и всё, что было. Затем они лопнули, словно фейерверк. Всё… Это был конец? Или начало? Кто знает. Жаль лишь, что никто не сможет этого сказать.