Осколки Эмори

      Эпизод 1: Четвёртый Город Велливэлл не спал. Он замер, погрузившись в январское оцепенение, и лишь где-то на шестом этаже дома «Will-streat 44» в окне тускло светился экран. Четыре часа утра. Четвёртое января. Шестнадцатилетие. Эмори Блэквуд бесцельно листал чаты, посвящённые хоррорам. Пальцы механически скользили по стеклу, глаза щурились от синевы монитора — единственного источника света в комнате. Всё было как всегда. Мать вернулась с ночной смены сорок минут назад, не сказав ни слова, прошла в спальню, и через дверь донёсся знакомый звук: глухой стук баночки о тумбочку, глоток воды, тяжёлое падение на матрас. Её «витамины для сна» — сильнодействующие транквилизаторы, которые она прописывала себе сама. Эмори уже месяц понемногу крал их, чтобы хоть как-то заглушить ночную тревогу, витавшую в квартире плотнее, чем пыль. В баночке оставалось штук десять. Он потянулся, и рука нащупала на тумбочке гладкий пластик. На секунду замер, но опустил руку. Не сейчас. Бессонные каникулы, бессонные семь лет. Он даже в магазин через дорогу не выходил. Его мир сузился до этой комнаты, до экрана, до призраков из прошлого, которые жили не в интернете, а под кожей его лица. Лица, которое он не видел в зеркале уже много лет. Белые волосы, которые он в двенадцать, в приступе ненависти к своему бледному отражению, залил чёрной краской. Теперь они отросли, свисая на глаза чёрной, неопрятной шторой. Прятаться было удобно. От скуки он зашёл в чат, посвящённый экранизациям «Оно». И почти сразу, случайным движением пальца, перекинул в соседнюю вкладку — группу «Поиск компании». Десятки сообщений тонули в агрессивном потоке: «Идите нахуй отсюда», «Пишите в другом месте, твари». Но в самом низу, как крошечный маячок, упорно всплывало одно и то же, отправляемое раз в час: «Скучно до смерти, ищем кого-нибудь просто поболтать. Хорроры, музыка, всё что угодно». Аватарка — стилизованный аниме-персонаж с откровенным нарядом . Ник: Ворона_Мрака. Эмори, не думая, написал: «Привет. Вижу, тебя все посылают. Упрямая». Ответ пришёл почти мгновенно, заставив его вздрогнуть. «О боже, хоть кто-то .. Привет! Я уже думала, это полная провальная идея, ты сейчас свободен?» Так началась их ночь. Они писали без остановки, минута в минуту, час за часом. Фильмы, книги, музыка — у них оказался один на двоих внутренний словарь из цитат, образов и страхов. Он узнал, что её зовут Мэйв, что ей семнадцать, что она ненавидит школу и красит губы чёрным блеском. А потом, между делом, она обронила название школы. Велливэлл Хай. Ледяная игла прошлась по его позвоночнику. Та самая школа. Его школа. Та, из которой он сбежал семь лет назад и не возвращался. Он вбил в поиск её ник — и наткнулся на забытый инстаграм-аккаунт с парой фотографий. Девушка в косухе, с ироничной улыбкой и точеным лицом. Он видел её. Мельком, в толпе. Она была из другого мира — мира, который дышал на улице, смеялся, жил. Было уже 5:06, когда её сообщение оборвало нить разговора. «Эм… Извини, я уже падаю. Надо хоть пару часов вздремнуть. Потом спишемся? И жди новость! Пока!» Он не успел ответить. Просто поставил лайк. Тишина в комнате вдруг стала оглушительной. Он вышел на балкон. Четырёхградусный мороз ударил в лицо, и он вздрогнул — не от холода, а от знакомого щемящего ощущения. Лучи ещё не взошедшего солнца, отражаясь от снега, падали на его шрамы. Кожа на щеке и скуле заныла тупой, старой болью, будто кость под ней помнила тот удар. Он достал смятую пачку «MALLBORO», закурил, наблюдая, как первые проблески зари окрашивают снежные крыши «Затона» в грязно-розовый цвет. Из квартиры донёсся свист чайника. Мать вставала. Скоро будет суета, стук двери и тишина до следующей ночи. Он докурил, потушил оледеневший перила и пошёл внутрь. В 7:56 телефон разорвал тишину вибрацией, сбросив его с дивана на пол. Голос был хриплым от сна: — Ало?.. — Привет, соня! — в трубке звенел голос Мэйв, бодрый и насмешливый. — Я мало поспала, но не могу молчать. В общем, я, возможно, совершила небольшое предательство. Рассказала о тебе паре своих друзей. И они, в общем, уже горят желанием тебя увидеть. Гуляем сегодня. Ты не против? Только адрес дай, а то мы уже на улице. Эмори почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Ам… Ну… Там… — Эм, ты язык проглотил? — перебила его Мэйв. — Какой адрес, парень? У нас мороз щас под минус десять, мы не вечны. Он выдавил из себя: — «Хозяйство-44». Третий подъезд, шестой этаж. — Близко! — почти крикнула она. — Мои мальчики уже мчат! Минута в минуту! Щёлк. Паника. Он метнулся по комнате, натянул первые попавшиеся рваные джинсы, чёрную футболку с выцветшим принтом черепа. Руки дрожали. И тут он вспомнил. Лицо. Он подбежал к шкафу, отодвинул груду вещей и нащупал на самой верхней полке холодный, гладкий пластик. Маска чумного доктора. Длинный клюв, пустые стеклянные глаза. Он купил её на последние деньги много лет назад, в Хэллоуин, который так и не наступил в его жизни. С глубоким, сдавленным вздохом он натянул её на голову. Теперь он был готов. Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Он медленно отодвинул три тяжёлых засова. На пороге стояли трое. Первым его взгляд поймал пухлого, розовощекого парня в огромной дутой куртке. Тот, увидев маску, фыркнул, а потом разразился таким искренним, громовым хохотом, что, казалось, с потолка посыпллась штукатурка. — Охренеть! — выдохнул он, слезясь от смеха. — Ты серьёзно? За ним стояла она — Мэйв. В жизни она казалась выше и острее. Чёрная косуха, такие же чёрные, идельно прямые волосы, густо подведённые глаза, в которых мелькнула сначала растерянность, а потом — понимающая, чуть грустная улыбка. Она шагнула вперёд, не обращая внимания на маску, и крепко пожала его холодную руку. — Эмори? Приятно наконец увидеть. Я — Мэйв. А это оболтус, — она кивнула на хохочущего парня, — Финн. А это — Лео. Третий, высокий, поджарый, с умными, внимательными глазами за толстыми стёклами очков, просто кивнул, оценивающе оглядев Эмори с ног до головы. Пожал руку с лёгким, неопределённым выражением. Финн, отдышавшись, потянулся к маске. — Давай посмотрим, что ты там пря… Эмори ударил его по руке. Резко, почти рефлекторно. Финн отпрянул, потирая кисть, и смех с его лица наконец сполз. Повисло неловкое молчание, которое нарушила Мэйв. — Слушай, Эм, — её голос стал мягче, — можно к тебе? Там снаружи адский холод, ветер так и сшибает. — Мы задолбались ждать, пока ты свой адрес вспомнишь! — добавил Финн, но тут же спохватился, увидев, как Мэйв бросила на него убийственный взгляд. — Э… Забей, шучу я. Эмори молча отступил вглубь прихожей. Жест был красноречивее любых слов. Троица ввалилась внутрь. Квартира встретила их тишиной и уютом бедности. Чисто, но обшарпано. На стене в зале висел большой, цветастый ковёр с оленями — наследие бабушки, переехавшее сюда после развода. Он был самым ярким пятном в интерьере. — Ух ты, — протянул Лео, разглядывая ковёр. — Прям СССР в лучших традициях. Ты оттуда, что ли? — Нет, — глухо ответил Эмори из-под маски. — Просто… нравится. — Атмосферно, — кивнула Мэйв, усаживаясь на краешек дивана. Её взгляд скользнул по комнате и зацепился за комод. Там, в простой деревянной рамке, стояла фотография. На ней — улыбающаяся молодая женщина и мальчик лет девяти. Лицо мальчика было перекошено ужасом, а правая его часть — щека, скула — представляла собой жуткий, цифровой монтаж: наложение рваной раны и ожога. Красным маркером поверх было выведено: «Happy Birthday! 4 января». Мэйв замерла. — Лео, — тихо позвала она. — Какое сегодня число? Лео достал телефон. И в тот же миг Эмори, стоявший у окна, пробормотал себе под нос. Их голоса слились в унисон: — Четвёртое января. Мэйв медленно повернулась к Эмори. — Эм… У тебя… сегодня день рождения? Он молчал, застыв у окна. Затем, еле заметно, кивнул. Финн, не уловив трагичности момента, оживился: — О, круто! А что тебе родители подарили? Эмори лишь отрицательно мотнул головой. Маска скрывала всё, но по его ссутулившейся спине, по тому, как он обхватил себя руками, было всё понятно. Тишина стала тягучей и невыносимой. Мэйв первая не выдержала. Она встала, подошла к Эмори и, не говоря ни слова, взяла его за руку. Кожа под её пальцами была холодной и бледной, почти восковой. Она встретилась взглядом с Лео и Финном, и в её глазах было что-то твёрдое, решительное. — Знаете что, — громко сказала она. — Сидеть тут — идея так себе. Давайте на улицу. Снег же шикарный. — Мы только зашли! — возмутился Финн. — Ты издеваешься? — Пошли, пошли, жиробасик, — отрезала она, уже таща за руку Эмори к прихожей. — Разомнёмся. На улице их встретил ослепительный, колючий мир. Солнце, выкатившись из-за холмов, превратило Велливэлл в царство хрусталя и битого стекла. Снег искрился под ногами миллионами алмазных искр, ветер гнал по улицам позёмку, которая вилась у сапог, как дым. Воздух был чистым, морозным и пьянящим. Эмори шёл рядом с Мэйв, а Лео и Финн чуть впереди, перебрасывались шутками, которых он не понимал. Он чувствовал себя инопланетянином, сошедшим с корабля в чужой, слишком яркий и громкий мир. Лео, заметив его отстранённость, внезапно обернулся, глаза его блеснули за очками. — Что, новенький, заскучал? И, не дожидаясь ответа, он мощно толкнул Эмори в высокий сугроб у забора. Эмори исчез в белой пушистой массе. На секунду воцарилась тишина. Потом из сугроба вынырнула чёрная маска, а следом за ней — рука, сжимающая ком снега. Снаряд со свистом пролетел по воздуху и с хрустом шлёпнулся Лео прямо в очки. — Ах ты так! — завопил Лео, счищая снег. И началось. Забыв про маски и приличия, они носились по пустынной улице, обстреливая друг друга, прячась за машинами, падая и задыхаясь от смеха. Эмори смеялся. Сначала тихо, сдавленно, будто не веря самому себе. А потом — громко, хрипло, до слёз. Он не смеялся так, кажется, целую вечность. Мэйв и Финн подыгрывали, подкидывая снег то одному, то другому, и в её глазах светилось глубокое, почти материнское удовлетворение. Конечной точкой их маршрута стал «Затон» — район старых фабрик и покосившихся заборов. Среди груд ржавого железа и битого кирпича стоял небольшой, обшитый тёмным деревом сарай. Мэйв с гордостью распахнула дверь. — Наш штаб. Добро пожаловать. Внутри пахло деревом, старой краской и табаком. Было тесно, но невероятно уютно. Гирлянды, прибитые к стропилам, стопки книг, разобранный на части старый магнитофон, походная плитка. Эмори, зайдя внутрь, невольно выдохнул: — Шикарно… — Я строил, — важно заявил Лео, поправляя очки. — Распизделся немного, — тут же парировала Мэйв. — Гвозди-то я забивала, пока ты схемы чертил. Они расстелили на полу одеяло, разложили колоду карт, пачку печенья. Финн достал из рюкзака портативную колонку, и тишину сарая заполнили меланхоличные гитарные переборы Radiohead. — Садись, играем в «Дурака», — сказала Мэйв, тасуя колоду. — Я… не умею, — признался Эмори, смущённо опуская голову. — Серьёзно? — удивился Лео. — Это ж базовое знание для выживания. — Даже моя младшая сестра умеет! — добавил Финн, с аппетитом откусывая печенье. — Ладно, ладно, — вмешалась Мэйв. — Смотри в этот раз, научишься. Садись рядом. Он сел. Они играли, спорили, пели под музыку, курили, выходя по очереди на мороз. Эмори молчал, но он был внутри этого круга тепла и шума. Он был частью чего-то. Это чувство было таким новым и острым, что почти пугало. И его разрезал резкий, требовательный звонок телефона. На экране — «Мама». Всё внутри Эмори сжалось в ледяной ком. Он выскочил наружу, швырнув сигарету в снег. Алло? — его голос снова стал хриплым и чужим. В трубке загрохотало. Он не успел поднести её к уху, но крик был таким яростным, что слова долетали и до ребят внутри: — ЭМОРИ! ТВОЮ МАТЬ! КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ОСТАВИЛ КЛЮЧИ В ДВЕРИ?! И ГДЕ ТЫ ШАРЫ КАТАЕШЬ, А?! ТЫ ЗАБЫЛ, ЧТО ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ?! ГДЕ ТЫ?! Он отвернулся, прижав трубку к груди, но было поздно. Когда он вернулся в сарай, в воздухе висело напряжённое молчание. Все трое смотрели на него. — Тебе… пора? — тихо спросила Мэйв. — Да, — односложно бросил он. — Ох, — разочарованно протянул Лео. — А я думал, до ночи засидимся. Мэйв подошла ближе. В её глазах светилась азартная, отчаянная искра. — Слушай. Сделай глупость. Останься. Ну, поругается и перестанет. Не ссы! Он покачал головой. За маской было не видно выражения его лица, но голос дрогнул: — Нет. Ты её не знаешь. Если я останусь… меня потом вы не увидите. Извините. Он повернулся и вышел, не прощаясь. Хлопнула дверь сарая, а через секунду распахнулась снова. — ЭМОРИ! — крикнула ему вдогонку Мэйв. — СПИШЕМСЯ?! Он не обернулся, только поднял руку в неопределённом жесте — то ли «да», то ли «прощай». Дорога домой была чистилищем. Снег сменился ледяной крупой, которая больно била по маске. Ветер выл в разбитых витринах «Затона», срывая с крыш снежные шапки. Он бежал, спотыкаясь, чувствуя, как паника, гонимая холодом, нарастает внутри, сжимая горло. Квартира. Мать. Объяснения. Последствия. Соседи ворча открыли подъезд. Он влетел в лифт, прижавшись к стене. На шестом этаже дверь в квартиру была приоткрыта. Он вошёл. В прихожей, под слабым светом лампочки, стояла она. В халате, с растрёпанными волосами. В одной руке она сжимала пачку его сигарет. В другой — ту самую, гладкую баночку. Её «витамины». Она не кричала. Она смотрела на него глазами, в которых не было ни злости, ни разочарования. Там была пустота, куда более страшная. Страх. Глубокий, животный страх, который он видел в её взгляде всё своё детство. Она долго молчала, перебирая баночку в пальцах. Когда она заговорила, голос был не громким, а каким-то сырым, захлёбывающимся от яда, копившегося все эти часы. — Сигареты… — она кивнула на пачку. — Ладно. Я сама в шестнадцать курила в подъезде. Но это… — она подняла баночку.-Э... Эмори... Мои таблетки... Ты хоть понимаешь что ты украл!? Ты даже не знаешь что в них было! Он промолчал, пытаясь пройти мимо. Она шагнула вперёд, преградив путь. — Я жду ответа. Где ты был? С кем? Тут… — она нервно втянула носом воздух, — …пахнет духами. Чужими. — Да ни с кем я не был, — пробормотал он, срывая с головы маску и отбрасывая её в угол. Лицо, бледное и изломанное шрамами, предстало перед ней во всей своей неприкрытой правде. — Дай поспать. Он прошёл в комнату, скинул куртку и упал на диван лицом к стене. Но она не уходила. Она стояла в дверном проёме, и её тень падала на него. — Хорошо, — прошипела она. — Спи. Кури. Глотай мои таблетки, не знаю, чем ты там ещё занимаешься. Может, счастье обретёшь. С кем я вообще разговариваю? Да ну тебя. Она резко захлопнула дверь. Через секунду из её спальни донёсся оглушительный звук телевизора. Она включила какую-то истеричную передачу на максимальную громкость, чтобы заглушить всё: и тишину, и мысли, и его присутствие. Эмори лежал, глядя в стену, под рёв чужих голосов. Рука снова потянулась к тумбочке, нащупала гладкий пластик баночки. Он открыл её, И высыпая на ладонь последние две таблетки в миг проглотил их не запивая. Горечь разлилась по языку. Он медленно, очень медленно проваливался в пустоту. Перед самым сном, сквозь нарастающий химический туман, ему показалось, что тень от спинки дивана на потолке пошевелилась. Не от света уличного фонаря, а сама по себе. Она вытянулась, стала острее, приняла форму огромного, кривого клюва, который будто щёлкал в такт его последним мыслям. Но это, конечно, была просто усталость. И действие таблеток. Только и всего. За окном, над крышами «Затона», завывал ветер, сметая снег в забытые богом уголки. Велливэлл спал. Но его сон, как и сон его нового обитателя, уже не был безмятежным. Где-то в глубине города, в месте, где злоба была гуще и чернее ночи, что-то только что проснулось. И почуяло свежий, молодой, ничем не приглушённый страх. Эпизод 2: Щелкунчик Под самым большим холмом на окраине Велливэлла, в пятидесяти метрах под сырой глиной, тянулись тайные коридоры. Вместо лампочек здесь горели тихие, смуглые светильники, отбрасывавшие на стены ядовито-серый, мерцающий свет. Воздух был спёртым, пахнущим озоном и сталью. Коридоры казались бесконечными, теряясь в темноте, и от этой бесконечности мог сойти с ума любой, кто осмелился бы сюда забрести. В самом сердце этого лабиринта зиял огромный зал. В его центре стояла махина — сорокачетырёхметровое чудовище из ржавого металла и толстого, мутного стекла, по форме напоминающее гигантское, механическое сердце. Внутри, за стеклянной оболочкой, клубился и переливался бесконечный поток газа — ядовито-зелёного, с прожилками больного фиолетового. От машины исходил низкий, навязчивый гул, будто под землёй стонала сама планета. Вокруг символа на полу — белой, чёткой трещины, рассекавшей круг, — стояли двенадцать фигур в фиолетовых балахонах с глубокими капюшонами, скрывавшими лица. Они были недвижимы, как изваяния. Тринадцатый, их лидер, подошёл к пульту, где торчал единственный рычаг — рубильник, похожий на кость допотопного животного. Он положил на него обе руки, и его голос, глухой и лишённый эмоций, раскатился под сводами: — Прощай. Рычаг с грохотом ушёл вниз. Машина вздрогнула. Гул сменился нарастающим рёвом. Из специального клапана в её боку с шипением вырвался концентрированный поток того самого зелёно-фиолетового газа. Он был плотным, тягучим, и быстро заполнил зал, окутав фигуры культистов. Те, не размыкая рук, начали петь. Не песню, а один низкий, горловой звук. И по мере того как газ окутывал их, они начинали меняться. Плоть под балахонами становилась прозрачной, как желатин. Стали видны тёмные силуэты костей, смутные тени внутренних органов. Ещё через секунду они растворились полностью, будто их никогда и не было, а газ, вобравший в себя их сущность, мощным столбом пробил потолок зала, камень и землю, вырвавшись на поверхность в предрассветные холмы. Там он сгустился в извивающуюся, умную змею и помчался над спящими полями, прямо к Велливэллу. Над самым «Затоном» змея остановилась, свернулась клубком и начала уплотняться. Через минуту на месте её был идеально ровный квадрат, мерцающий тусклым зелёным светом. Он выглядел как битый пиксель на экране огромного, чёрного неба. Город спал и ничего не видел. Эмори проснулся от собственного крика, застрявшего в горле. Он лежал на диване, в своей комнате, и простыня под ним была ледяной и мокрой от пота. Сердце колотилось так яростно, что отдавалось болью в висках. Правая рука, прижатая к груди, была сведена судорогой. И шрамы… шрамы на лице ныли глухой, знакомой болью, будто их снова только что тронули раскалённым железом и тут же остудили льдом. Сундук. Зеркала. Ключ. Зелёный свет. Лицо из теней. Обрывки кошмара метались в голове, как пойманные птицы. Он сел, тяжело дыша. За окном — предрассветная мгла, самый тёмный час. И тут его взгляд, сам собой, потянулся к небу. Не туда, где должен был быть первый намёк на зарю, а чуть в сторону, над тёмными крышами «Затона». Там, в чёрном одеяле ночи, мерцало маленькое, квадратное, неестественно зелёное пятно. Оно не походило ни на звезду, ни на отблеск города. Оно было похоже на дыру. На битый пиксель в самой реальности. И он знал. Не умом, а каждой клеткой своего изуродованного тела, каждым нервом на этих проклятых шрамах. Он знал, что сон и эта дыра в небе — одно целое. Что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. На кухне царил беспорядок вечного одиночества: грязная чашка в раковине, пустая пачка печенья на столе, пятно от вчерашнего чая. Он разогрел в микроволновке вчерашний салат — безвкусную массу из овощей — и сел у окна. Застыв с вилкой в руке, он смотрел на тёмный переулок и вспоминал. Вспоминал смех Мэйв, дурацкую драку снежками с Лео, довольное хрюканье Финна над печеньем. Вспоминал, как это было — не быть одному. Рука сунулась в карман за сигаретой, но нащупала лишь пустоту. Мать. Вчерашний скандал. Она наверняка спрятала или выбросила. Тихим, отточенным за годы движением он проскользнул в её спальню. Комната пахла дешёвым одеколоном и сном. Мать лежала на боку, её дыхание было тяжёлым, сонным — следствие её «витаминов для сна». Он обыскал тумбочку, комод, заглянул под подушку — ничего. Лишь на последней полке шкафа, под стопкой белья, пальцы наткнулись на спрятанную про запас пачку «MALLBORO» и зажигалку. Его трофей. На кухне, приоткрыв форточку, он закурил, наблюдая, как первые, робкие лучи солнца золотили края того зловещего квадрата на небе. Докурив, он потушил окурок и залёг на диван, сунув руку под подушку, где обычно лежала баночка с материными таблетками. Она была пуста. Последние он принял вчера. От бессонницы и остаточного адреналина его руки дрожали. Он взял телефон. В чате с Мэйв горели десятки непрочитанных сообщений, отправленных ночью. Тревожные, потом уставшие, потом почти смирившиеся. Он написал: «Привет Мэйв, всё ок. Мать наорала и легла спать, я приду не ссы.» Ответ пришёл почти мгновенно, будто она держала телефон в руке. «ЭМОРИ!! Ты тут, я рада.» Они перебросились ещё парой фраз — пустых, неловких, но таких важных в своей обыденности. Потом она пропала. А он, с странным чувством облегчения, снова провалился в сон, на этот раз пустой и беззвёздный. Его разбудил звонок в двенадцать тридцать два. — Привет, я проснулась, — голос Мэйв звучал бодро, но с какой-то металлической нотой. — Мы с ребятами через час уже собираемся у сарайчика. Ты же помнишь дорогу? Приходи к полвторого, пожалуйста. Он пообещал. Мать уже ушла на работу, не заметив пропажи. Эмори, перед выходом, подошёл к запертому шкафчику в своей комнате. Внутри, на бархатной тряпке, лежал его тихий, четырёхлетний подвиг — сложнейший механический замок, собранный из хлама, деталей от старых часов, кусков жести. Не хватало одной детали — маленького, изящного креста, который должен был венчать всю конструкцию. Без него замок был просто грудой красивого металлолома. Он вздохнул, закрыл дверцу и стал собираться. На улице его встретил слепящий, морозный мир. Снег искрился под солнцем, но свет был каким-то тусклым, выцветшим, будто его фильтровала серая плёнка. И снова — тот квадрат. Он висел в небе, немой и необъяснимый. Эмори, засмотревшись, на полном ходу врезался плечом в фонарный столб. Боль пронзила не только ушибленное место — по его шрамам пробежала волна острого, щемящего зуда. Он понял, что забыл маску. Сгорбившись, натянув капюшон и надвинув шапку на самые глаза, он побрёл дальше. Сарай в «Затоне» встретил его тем же уютом запустения: запахом старого дерева, табака и пыли. Он провёл ладонью по столу, где вчера лежали карты, улыбнулся. Это место стало его тайной, его маленькой победой над миром. Шаги снаружи прозвучали как выстрел. Он метнулся к окну — Стив и Рон, два местных отброса, шли прямо сюда, с тупыми ухмылками на лицах. Инстинкт, выточенный за семь лет затворничества, сработал быстрее мысли. Эмори юркнул за гору ржавых банок и старого хлама у дальней стены, съёжился, затаил дыхание. Они вломились внутрь со смехом. И началось методичное, радостное уничтожение. Бита гуляла по стёклам, столам, полкам. Гирлянды рвались с треском. Они стреляли из игрушечного автомата, и пластиковые шарики оставляли в стенах глубокие вмятины. Эмори сидел, прикрыв голову руками, и чувствовал, как вместе с сараем крошится что-то внутри него самого. Его новая, хрупкая нормальность. Он мог бы выйти. Крикнуть. Но его тело, помнящее только боль и страх, отказалось ему подчиняться. Он был пленником собственного прошлого. Когда хулиганы, победно хлопнув дверью, ушли, он выполз из укрытия. Картина разрушения дышала холодом и бессилием. И тут пришли они. Лео, Финн и Мэйв ввалились, ещё что-то обсуждая, и замерли на пороге. Тишина стала густой и тяжёлой. — Я не буду, конечно, тебя обвинять… но может, есть объяснение? — спросил Лео, и в его голосе звучала не злость, а растерянность и усталость. Эмори выпалил историю про Стива и Рона, чувствуя, как слова звучат фальшиво даже в его собственных ушах. Лео взорвался: «ТАК ЧТО ты не вышел, идиот!» И тут заговорила Мэйв. Голос её был тихим, но перекрыл всё. — Это была не просто комната, — сказала она, глядя на осколки своей гирлянды. — Это было единственное место, куда не долетали крики из моей квартиры. Она повернулась к Эмори, и в её взгляде не было осуждения. Было понимание. Глубже, чем он мог предположить. — Знаешь, я вчера долго тебе писала не только потому, что волновалась, — продолжала она, собирая осколки стекла. — Мой отец, когда в запое, тоже орёт, как твоя мать. Только он не хлопает дверью. Он её выбивает. Она подняла осколок, острый, как бритва. — Ты не видишь себя со стороны. Ты видишь только их — всех, кто тебя боится. А я… я как раз боюсь стать такой же. Холодной. Поэтому… Быстрое, резкое движение — и по её щеке от скулы к уголку губ побежала тонкая алая черта. Эмори вскрикнул, но было поздно. — Теперь мы монстры, — выдохнула она, и в её глазах стояли слёзы, но голос не дрожал. — Р-р-ры! Ну а если я не монстр, то и ты тоже. Никто из нас. Их перебил грохот. Финн споткнулся, а Лео, пытаясь поднять стол, наткнулся на одну из тех самых вмятин от шарика. Он ткнул в неё пальцем. И стена поддалась. Не с треском, а с тихим, влажным шорохом. Края дыры почернели, будто обуглились, и сама щель углубилась, превратившись в проход в абсолютную, бездонную черноту. Из неё потянуло леденящим, сухим ветром, которого не могло быть внутри стены. И из этой черноты, одна за другой, выползли лапы. Серые, хитиновые, покрытые редкой щетиной. За ними — тело размером с крупную кошку, обтекаемое и зловеще бесшумное. Существо поднялось на всех шести лапах. У него не было головы в привычном понимании — на месте морды зияла вертикальная щель, усаженная мелкими, шевелящимися, костяными щёточками. Над щелью тускло светились три жёлтых, безразличных глаза. Оно повернулось. И все три глаза остановились на Финне. Финн замер, и по его лицу было видно, как страх, физический и неконтролируемый, поднимается от живота к горлу. Существо сделало лёгкое движение в его сторону, щель приоткрылась, издав тихий, костяной ЩЕЛЧОК. И тогда оно развернулось, метнулось к полу, и в полу, будто по мановению руки, открылась такая же чёрная дыра. Существо нырнуло в неё, и обе щели — в стене и в полу — мгновенно сомкнулись, как будто их и не было. Осталась лишь липкая, тёмная слизь на досках. В сарае повисла ошеломлённая тишина. Первым выдохнул Финн: — Это… что... Лео, бледный как мел, тыкал пальцем в место, где была дыра: — Вы это видели? Вы это ВИДЕЛИ? Куда оно убежало?! Они высыпали на улицу, но следы — липкие, отвратительные — терялись у канализационного люка. И тут Эмори снова поднял глаза к небу. Зелёный квадрат теперь был чёрным. И его края медленно, почти невидимо дышали, искажаясь, как плёнка на огне. — Это может быть связано, — тихо сказал Эмори. — Дыра здесь, дыра там. Это не облако. Пока они стояли, в городе начался хаос. Где-то вдали взревела сирена, потом ещё одна. Щелкунчик — это имя прилипло к нему само — начал свою охоту. Через два часа в сарае царила гнетущая атмосфера. Финн, всё ещё не пришедший в себя, повторял: — Оно смотрело прямо на меня. Оно будто знало… что я… — Боишься, честно? — с горькой усмешкой сказала Мэйв. — Ты, видимо, симпатяга, раз понравился Щелкунчику. — Что, серьёзно? Мы называем это существо теперь так? — возмутился Лео. — Это инопланетная форма жизни, а вы делаете вид, будто это крыса! Эмори, пытаясь унять дрожь в руках, закурил последнюю сигарету. Дым ударил в голову, и мир на секунду поплыл. Краски поблёкли, звуки стали приглушёнными. Он увидел сарай, но пустой, и за окном — не улицу, а ту самую, зелёную пустоту из своего сна. И из каждой тени, из каждой чёрной дыры в стенах начали выползать они. Десятки щелкунчиков. Их щёлкивающие рты сливались в один, оглушительный, сухой стук. Они ползли на него, со всех сторон… — Эмори! Что такое?! Мэйв трясла его за плечо. Он оказался на полу, сигарета тлела в стороне. Видение рассеялось. — Мамины сигареты… плохо на меня действуют, — пробормотал он, отряхиваясь. — Бред, забей. Чтобы отвлечься, они пошли в ближайщий круглосуточный магазин — убогое, ярко освещённое помещение с запахом дешёвой колбасы и хлорки. Пока Мэйв копалась в отделе с гигиеной, Лео и Финн, с нервной развязностью, дурачились в ряду с чипсами, кидаясь пачками. Эмори, блуждавший у полок с энергетиками, поймал себя на мысли, что тащит банку под куртку, не раздумывая. Механический жест протеста. Лео и Финн увидели это, и в их глазах мелькнуло не осуждение, а что-то вроде уважения. Здесь, в своём асоциальном кодексе, он был своим. Мэйв, улыбаясь их дурачеству, сделала шаг назад и наткнулась на кого-то. Обернулась — и улыбка замерла на её лице, сменившись маской ледяного, знакомого ужаса. Перед ней стоял её отец. Высокий, одутловатый, в грязной куртке. От него пахло перегаром и злобой. Его мутные глаза медленно сфокусировались на ней. — Какого… хрена ты тут забыла? — прошипел он, и его голос, хриплый и громкий, заставил смолкнуть даже Лео с Финном. Он схватил её за плечо, пальцы впились в кожу. — А? Отвечай! Мэйв отстранилась, но это было движение автомата, без силы. Она опустила глаза, и вся её былая колючесть исчезла, растворившись в этом детском, животном ступоре. Отец орал, разбрызгивая слюну, его слова были грязным потоком оскорблений. Эмори видел это. Он видел, как сжимается Мэйв, как бледнеет её лицо, и в нём самом что-то оборвалось. Это был не её отец. Это был его страх. Его тиран. Его вечный крик за закрытой дверью. Он не думал. Рука сама схватила банку «Red Bull» с ближайшей полки. Он сделал шаг вперёд и со всей силы, с коротким выдохом, швырнул её. Банка с глухим, сочным стуком угодила отцу прямо в переносицу. Тот ахнул, отшатнулся, по лицу у него поползла кровь. — Ай, сука!.. Эмори уже запустил вторую банку. Она ударила в живот, и липкая, сладкая жидкость брызнула во все стороны. Ярость, сменившая боль в глазах отца, была страшнее любого крика. Он с рёвом отшвырнул Мэйв в сторону, та чуть не упала на стойку, и ринулся на Эмори, сжав кулаки. И в этот миг входная дверь магазина с оглушительным треском распахнулась, от удара о стену задребезжали стеклянные витрины. На пороге стоял Он. Щелкунчик. Теперь он был размером со среднюю собаку, его хитиновый панцирь отливал маслянистым блеском. Он замер, его три глаза метнулись к перепуганному Финну, но почти сразу перевелись на фигуру отца Мэйв — на самый густой, самый ядовитый сгусток агрессии и страха в помещении. Существо метнулось вперёд с невероятной скоростью. Оно вскарабкалось по его ноге, по куртке, и вцепилось лапами в его поднятую для удара руку. Вертикальная щель-пасть широко раскрылась в сантиметре от его лица, обнажив ряды тонких, шевелящихся, костяных зубов. Раздался тот самый, леденящий душу ЩЕЛЧОК. Отец Мэйв издал нечеловеческий, полный чистого ужаса вопль: — СЬЕБАЛОСЬ НАХУЙ, ЧУДОВИЩЕ!!! Он изо всех сил дёрнулся, отшвырнув тварь через весь магазин. Щелкунчик ударился о стену с глухим стуком, мгновенно вскочил на лапы и юркнул в чёрный проём двери для персонала, исчезнув так же внезапно, как и появился. В стоящей тишине было слышно лишь тяжёлое, хриплое дыхание отца Мэйв, смотрящего на свою разодранную куртку. Ребята, не дожидаясь развязки, бросились к выходу. В сарае, запершись, они отдышались. Финн и Лео вскоре ушли — Лео, придумывая благовидный предлог, чтобы проводить притихшего Финна. Остались двое. — Спасибо тебе, — тихо сказала Мэйв, сидя на бочке и касаясь платка, прижатого к свежему порезу. — За что? — Эмори стоял у окна, спиной к ней. — За то, что натравил на твоего отца монстра? Или за то, что до этого бросил в него банкой? — Да… — она усмехнулась, но в усмешке была горечь. — Я, как видишь, струсила. Он всегда больше и сильнее. Я просто стояла. А мама… она всегда просто поддакивала и смотрела в стену. — Я просто не мог этого оставить, — честно сказал Эмори, оборачиваясь. — Та же атмосфера… как дома. Всё внутри сжалось, и я просто сделал. В этот момент зазвонил телефон Мэйв. Она отошла в угол, говорила тихо, коротко. Вернулась с извиняющимся, закрытым лицом. — Извини, Эмори. У моей подруги… траур. Мне нужно к ней. Пойдём, проводишь? Они вышли в уже сгущающиеся зимние сумерки. У подъезда Мэйв кивнула ему и быстро зашагала в сторону «Затона». Эмори стоял, смотрел ей вслед, а потом его взгляд снова, против воли, потянуло вверх. Тот чёрный квадрат в небе был теперь почти невидим в темноте. Но он был. И вдруг от него, в полной тишине, ударила короткая, слепая молния — не белая, а тёмно-лиловая. И следом, с карканьем, поднялась стая ворон. Они кружили под самым квадратом, будто что-то невидимое притягивало их. И затем, одна за другой, птицы начали падать. Падать камнем, беззвучно, разбиваясь о крыши и асфальт. Это было настолько нелепо и жутко, что у Эмори похолодело внутри. Он резко развернулся и зашёл в свой подъезд. В лифте, поднимаясь на шестой этаж, он чувствовал, как тишина вокруг становится густой, вязкой, почти осязаемой. Ключ ещё не успел повернуться в замке, как в кармане завибрировал телефон. Неизвестный номер. Он поднёс трубку к уху. — …Алло? Ответом был прерывистый, захлёбывающийся воздухом шёпот, в котором он с трудом узнал голос Финна: — Эмори… срочно… — Финн? Что такое? Ты где? Голос на том конце сорвался на полувопль, полный паники, которую уже невозможно было сдержать: — Эмори… да, это я… у меня беда… ни Мэйв, ни Лео… они заняты… у меня сестра… сестра ПРОПАЛА! Эмори замер в тёмном коридоре, не входя в квартиру. Из трубки доносились только прерывистые всхлипы и одно, чёткое, леденящее душу слово, повторяемое как мантру: — …следы… мокрые следы… её нет… Я В ПАНИКЕ, ЧУВАК, Я… Голос оборвался. В трубке зашипела тишина. Эмори медленно опустил телефон. Он обернулся и снова посмотрел в чёрный квадрат ночного окна в конце подъезда. Там, в глубине, мерцало отражение уличного фонаря, похожее на тот самый, зловещий пиксель в небе. Он глубоко вдохнул, сжал телефон в кулаке, резко развернулся и, не заходя домой, толкнул тяжелую дверь подъезда, выходя обратно в холодную, чёрную, наполненную щёлкающими звуками ночь.. ЭПИЗОД 3: СЛЕДЫ Ночь была глубока и беззвучна, как тёмная вода в заброшенном колодце. Велливэлл погрузился в каменный сон, и лишь по улицам один за другим потянулись фонари, ронявшие жёлтые пятна на снег. Эмори бежал. Его дыхание вырывалось клочьями пара, которые тут же разрывал ветер. Телефонный звонок Финна прозвучал не как просьба, а как приговор. Тот самый тон, который не оставляет выбора. Он не думал. Его тело двинулось само, отработанным за семь лет затворничества движением — к двери, в подъезд, на улицу. Только теперь не чтобы спрятаться, а чтобы добежать. Он споткнулся о собственный подол рваной куртки, едва удержался и побежал дальше. Боль в колене была острой и ясной. Она напоминала: ты ещё жив. Ты ещё можешь чувствовать что-то, кроме страха. «Не должен быть один сейчас», — стучало в висках в такт ударам сердца. Адрес Финна оказался в пятиэтажке на краю «Затона». Дверь в квартиру была приоткрыта. Из щели вырывался ледяной сквозняк, пахнущий чем-то большим, чем просто холод. Чем-то живым и испуганным. Финн стоял на коленях посреди гостиной. Не молился — просто не мог удержать тело вертикально. Его трясло, будто под полом проходил поезд. «Я только пришёл», — слова вырывались скупыми, рваными выдохами. «Её нет. Эйлин нет. Нет!» Голос сорвался на вопль, оборвавшийся где-то на высокой ноте, где уже не было слов, только чистый животный звук. Он схватился за голову руками, и Эмори увидел не его лицо, а позу — ту самую, в которой сам замирал годами, когда за дверью матери нарастала тишина страшнее крика. Эмори не подошёл. Он шагнул к окну — распахнутому настежь, с порывами ветра, врывающимися в комнату и кружащими по полу обрывки школьных тетрадей. На стекле были следы. Не царапины, а борозды, будто по нему провели чем-то тяжёлым и цепким. А чуть ниже, на белом подоконнике, отпечатался маленький, чёткий след от ладони. Детской ладони. Пальцы были растопырены в попытке ухватиться, зацепиться за ускользающую безопасность дома. Эмори прикоснулся к стеклу. Оно было холодным снаружи, но изнутри, со стороны этих борозд, чувствовалась остаточная теплота, будто их оставило что-то не просто живое, а горячее. «Щелкунчик», — сказал он тихо, не оборачиваясь. Одного слова хватило. Оно повисло в воздухе комнаты, стало тяжелее и реальнее любой истерики. Финн поднял голову. Слёзы оставили на его щеках грязные дорожки. « Это..не твоя вина » сказал Эмори «А чья?» — голос сорвался на крик, но в нём не было злости. Только отчаяние, ищущее мишень. «Я старший брат! У неё лампа маргала, она боится темноты, я должен был починить вчера, но отложил, а теперь...» Эмори уже не слушал. Он смотрел в окно, на снег внизу. Следы. Не человеческие, не собачьи, а гибридные. То глубокие вмятины от чего-то тяжёлого и многоного, то чуть дальше отпечаток маленькой босой ноги. Они вели через двор, за забор, в сторону чёрного силуэта холмов на окраине. «Ты что видишь?» Финн подполз ближе, его дыхание было частым и влажным. «Он её понёс. Следы тёплые. Она жива. И она там». Он показал пальцем. На горизонте, под низким свинцовым небом, высился тот самый холм. Большой, неестественно правильный, как курган, насыпанный над чем-то очень большим или очень страшным. Финн ахнул. «О Боже. Нет. Только не туда». «Что?» «Там про это место легенды. Что под ним бункер или лаборатория старая. Что молнии в ясную погоду бьют именно туда. Если она там...» Он замолк, не в силах договорить. «Тогда мы её оттуда достанем», — перебил Эмори. В его словах не было надежды. Была констатация. Как будто он прочитал инструкцию: «Похищена сестра — найди, верни». Всё просто. «Собирайся. Идём по следам, пока их не замело». --- Дорога к холму была чистилищем из снега и тишины. Первые пятнадцать минут Финн не закрывал рта. Он говорил обо всём: о том, какая Эйлин была в три года, как она боялась грозы, как однажды спрятала его ключи от велосипеда. Слова лились потоком, пытаясь заполнить пустоту, которую оставило после себя исчезновение. Эмори молчал. Он шёл первым, его взгляд прикован к цепочке следов, которые становились всё глубже, отчаяннее. Потом Финн замолк. И тишина стала гуще. Снег перестал быть просто снегом. Он стал свидетелем. В нём читалась история бегства: вот здесь существо споткнулось, оставив глубокую борозду и рассыпанные комья. Вот здесь два отпечатка рядом: большой и маленький. Будто она на секунду встала на ноги, попыталась вырваться. «Она боролась», — пробормотал Эмори, больше для себя. «Что?» Финн вздрогнул, будто его разбудили. «Ничего. Идём». Через полчаса зазвонил телефон Финна. Вибрация в тишине прозвучала как взрыв. На экране горело слово «МАМА». «Боже», — Финн замер, глядя на трубку будто на гранату. «Что я скажу?» «Ври. Или умрёшь тут от страха, не дойдя». Финн поднёс трубку к уху. Его голос дрожал, но слова лились удивительно гладко. «Мам, всё ок. Эйлин воду на ноут пролила, у Лео чиним. Да, спит, не будим. Переночуем у него. Целую». Он отключился, закрыл глаза. По его лицу пробежала судорога — не от лжи, а от того, насколько легко эта ложь сошла с языка. Как будто он всегда знал, как скрывать катастрофу. «Пошли», — сказал Эмори, и они снова двинулись вперёд. Город остался позади. Теперь вокруг были только поля, застывшие под белым саваном, и далёкие тёмные силуэты леса. Воздух стал ещё холоднее, но холод этот был иным — не бытовым, зимним, а пустотным, как в огромном заброшенном помещении. И над всем этим, всё ближе, нависал холм. --- Следы привели их прямо к подножию. И обрывались. Не упирались в скалу, не терялись — просто прекращались, как будто земля поглотила и существо, и девочку. Эмори стоял, смотря на чистый нетронутый склон, и чувствовал, как внутри него что-то щёлкает. Не в голове. Глубже. В костях, в старых шрамах на лице, которые вдруг заныли тупой знакомой болью. «Не может быть», — Финн забегал вокруг, сметая снег руками. «Они же не могли испариться!» Эмори не бегал. Он смотрел. И увидел — едва заметный, припорошенный снежком прямоугольник у самой земли. Решётка. Он упал на колени, стал сгребать снег. Под ним оказался тяжёлый чугунный люк с потускневшей от времени ручкой. «Она там!» Финн ринулся вперёд, но Эмори оттолкнул его. «Стой». Он ухватился за ручку. Металл был ледяным, но не снаружи — изнутри, будто холод шёл из глубин. Эмори напрягся, упёрся ногой в землю. Люк сдался не сразу. Он взвыл, протестуя скрежетом ржавых петель, и затем открылся, выпустив наружу то, что хранил. Это был не просто запах. Это была плотная тёплая волна, ударившая в лицо. Она пахла затхлым погребом, озоном после грозы и чем-то сладковато-гнилым — точь-в-точь как дыхание больного человека. Но под этим, глубже, чуялось другое. Страх. Концентрированный, детский, свежий страх. И звуки. Не крики. Приглушённые всхлипы, будто кто-то плачет, зажав рот ладонью, чтобы не услышали. И ещё что-то щёлкающее. Сухое, мерное. Эмори резко захлопнул люк. Его пальцы дрожали. «В чём дело?» Финн уставился на него. «Мы лезем, да? Там же она!» «Нет», — Эмори поднялся, отряхивая колени. Лицо его было пепельным. «Не лезем». «Ты что, сбесился?! Там моя сестра!» «Там смерть», — голос Эмори был тихим, но перекрыл истерику Финна. «Если мы сунемся туда вдвоём с голыми руками, нам конец. Мы даже не знаем, сколько их там. Он в магазине был размером с собаку. Помнишь, как он появился в сарае? С белку. Они растут. Или их много». Он повернулся к Финну, и в его глазах горел холодный расчётливый огонь. «Мы возвращаемся. Берём остальных. Берём всё, что может гореть, резать и стрелять. И тогда возвращаемся». Финн хотел возражать, но слова застряли в горле. Он видел это выражение на лице Эмори — не страх, а стратегическую ярость. Это было страшнее. «Ладно», — сдался он, опустив голову. «Ладно». Звук похожий на звонок был на телефоне Эмори - Это его мать , снова не найдя его дома звонит его отчитать . Эмори отключив телефон не ответил на звонок матери.... И продолжая путь . Пока они шли другой дорогой, длинной и кружной, в квартире на шестом этаже дома «Will-streat 44» происходило тихое убийство. Мать Эмори вернулась с завода не просто уставшей — она вернулась пустой. Пустой и одновременно переполненной тем белым шумом ярости, который накапливается годами, капля за каплей, и в один день прорывает плотину. Сегодня таким днём стал звонок сына. Его молчание в трубке было последней каплей. Она прошла по квартире, и каждая вещь на своём месте кричала ей о другом месте, о другом времени, о другой жизни, которая могла бы быть. Грязная тарелка в раковине кричала о несостоявшемся ужине. Пепельница с окурками — о украденных сигаретах. Пустая баночка из-под «витаминов для сна» — о краже последнего, что позволяло не чувствовать. Но больше всего её взгляд притягивал запертый шкафчик в комнате сына. Он всегда был заперт. Четыре года. Четыре года этот замок — эта груда ржавого металла и гордыни — смотрел на неё своим немым, совершенным циферблатом, будто говоря: «Здесь есть мир, в который тебе нет входа». Она нашла железную палку в углу, оставшуюся от старой вешалки. Палка была тяжёлой и холодной. Первый удар пришёлся вскользь. Он не сломал замок — он обидел его. Металл вздрогнул и издал короткий, высокий звук, точно так же звенит струна, когда её перетягивают. От верхней грани откололся маленький, блестевший как серебро кусочек латуни. Он упал и покатился по полу, ища укрытия. Второй удар пришёлся по центру. И тут — о, это был совсем другой звук. Внутри чего-то сложного и собранного с любовью что-то надломилось. Не громко. Тише, чем хруст сустава. Это был звук лопнувшей пружинки, которой было всего четыре миллиметра, но которая держала всю хитрую систему в идеальном, готовом вот-вот сработать напряжении. На тёмном металле появилась трещина. Не царапина. Именно трещина. Она расходилась из точки удара, как паутинка на льду под ногой. Третий удар она нанесла уже не по замку, а по двери рядом с ним, от ярости, что он всё ещё держится. Дверца затрещала, и замок, оторвавшись, повис на последнем винте. Он болтался, как выбитый зуб на последней нитке плоти. Внутри него что-то свободно перекатывалось, булькая, как шарик в банке. Она схватила его свободной рукой и дёрнула. Раздался звук отрываемого пластыря с волос — тот самый, липкий и неотвратимый. Замок оторвался, увлекая за собой клочки дерева от полки, к которой был приклеен всей своей изнанкой. В её руке он был уже просто груда тёплого, дрожащего металла. И вот тогда она его бросила. Не опустила. Не швырнула. Бросила на кафель пола со всей высоты своего роста и всей силы своей беспомощности. Он не упал. Он разлетелся. Это не был просто грохот. Это была симфония конца. Десятки, сотни отдельных частей — каждая со своей историей, каждая отполированная в темноте пальцами, мечтавшими о результате — встретились с безразличным кафелем. Зазвенели, запрыгали, покатились во все углы комнаты. Главный корпус, сердце механизма, ударился ребром, подпрыгнул и, описав в воздухе дугу, упал плашмя. Он больше не был целым. Он был плоским, бесформенным куском металла с торчащими, как сломанные рёбра, штифтами. Шестерёнки — одни толстые и грубые, другие тонкие, как лепестки — рассыпались градом. Они кружились по полу, пока не находили свою могилу под диваном, под холодильником, в щели между плинтусами. Их зубцы, которые должны были сцепиться и провернуть мир на один идеальный шаг, теперь безвольно царапали пол. И самое главное. Самая маленькая часть. Та, что лежала в отдельной бархатной выемке внутри — крест. Не тот, что носят на шее. Тот, что венчает купол. Последняя деталь. Та, которую не хватало для завершения. Она выскользнула при ударе и, звонко позванивая, покатилась по полу прямой, уверенной линией к балконной двери, к щели под ней. Она катилась к свободе и забвению, сверкая тонкими лучами, и ещё секунда — и она ушла бы навсегда, унеся с собой весь смысл четырёх лет труда. Но крест не укатился. Он замер в сантиметре от щели, подрагивая от остаточной инерции. Просто лёг там. Ближе к вечному забвению, чем к своему предназначению. В комнате воцарилась тишина. Тишина после казни. Она стояла, глядя на осколки. Её ярость куда-то ушла, оставив после себя только усталость и странное, непонятное чувство. Она не разбила замок. Она признала его правоту. Признала, что в этом доме есть нечто сложное и хрупкое, созданное для красоты, а не для выживания. И что она только что уничтожила последнее доказательство того, что её сын способен на такую сложность. Она повернулась и вышла из комнаты, не потрудившись подмести осколки. Они лежали там, где упали. Маленькие, блестящие, бесполезные. А крест всё так же лежал у балконной двери, ожидая, чтобы его кто-то поднял. Но того, кто мог бы это сделать, в квартире не было. Обратная дорога была ещё тяжелее. Теперь они шли не по следам надежды, а по пути отступления. Каждый шаг отдавался в душе Финна тихим укором: ты оставляешь её. Ты снова откладываешь на завтра. Когда они приблизились к дому Эмори, из подъезда вывалилась фигура. Знакомая, пошатывающаяся, с пустым взглядом, устремлённым куда-то в пространство между реальностью и забытьём. Мать. Эмори инстинктивно рванул Финна за рукав, и они прижались к стене, слившись с тенью. Они наблюдали, как она, спотыкаясь о собственные ноги, падает в сугроб, с трудом поднимается и, не оборачиваясь, бежит к ночному ларьку, туда, где продают дешёвое вино и забвение по скидке. «Это твоя мать?» — тихо спросил Финн, когда она скрылась за углом. Эмори не ответил. Он просто тронул его за локоть, и они пошли другой дорогой, длинной и кружной, чтобы не пересечься с ней снова. Сарай в «Затоне» встретил их тишиной и холодом. Они не говорили. Просто сняли куртки, сдвинули два старых пуфика, легли. Темнота была густой, почти осязаемой, и только тиканье старых часов на полке отмеряло секунды, оставшиеся до рассвета. «Знаешь», — тихо начал Финн, глядя в потолок, — «я надеюсь, что она жива. Я не верю в паранормальное, но... мы же видели. Это было наяву. Мы не сошли с ума, да?» «Мы её найдём», — ответил Эмори в темноте. Голос его звучал устало, но твёрдо. «Только вместе. Завтра завтра придумаем. Что-нибудь». Повисла пауза. В ней было что-то новое — не неловкость, а тяжесть ответственности, которую они теперь несли на двоих. «Спасибо», — выдавил Финн. «Пожалуйста. Мы её отыщем. Я уж точно за неё отвоюю». «Чёрт, да ты единственный, кто...» Финн оборвал, отвернулся к стене. «Ладно, забудь». «...?» «Мэйв после тебя со мной два слова не сказала. А Лео... он смотрел на тебя, будто ты его вещь украл. Его любимую вещь». Эмори фыркнул в темноте — коротко, беззлобно. «Мда. Второй день, а уже чужая драма. Ладно. После всего этого поговорю с ним. По-честному». «Оох. Он таких разговоров избегает. Замкнётся. Возможно, снова домой сьебётся». «Он настолько привязывающийся?» «Не знаю», — голос Финна стал сонным, заплетающимся. «Давай спать. Я не могу думать за всех. И тем более за свою сестру». Он повернулся к стене, натянул одеяло на уши. Эмори потушил коптилку. Тиканье часов заполнило собой всё пространство сарая, превратившись в звуковой фон апокалипсиса. Финн заворочался, и Эмори услышал приглушённый детский всхлип: «Эйлин...». Щемящая боль, тупая и назойливая, поползла от шрамов Эмори к виску. Он закрыл глаза, но за веками уже ждали образы: зелёный квадрат в небе, чёрный люк, тёплый пар, полный тихого плача. «Завтра», — упрямо подумал он, сжимая кулаки под одеялом. «Завтра мы всё исправим». Сон, накрывший его, был беззвёздным и густым, как смола. И в нём не было места надежде. Вечер для Мэйв кончился там же, где и начинался — на пороге квартиры, от которой пахло старым пивом и несбывшимися надеждами. Она прижала ухо к двери. Изнутри не доносилось ни криков, ни звуков телевизора. Только тяжёлое, прерывистое храпение — знакомый звук, означавший, что отец либо спит, либо находится в том пограничном состоянии, когда лучше не трогать. Мать, скорее всего, уже ушла на ночную смену. Мэйв повернула ключ как можно тише, вошла на цыпочках и сразу направилась в свою комнату. Ей нужно было только одно — сменить одежду, взять спальник и уйти обратно. В сарай, на улицу, куда угодно, только не здесь. Но когда она проходила мимо гостиной, свет внезапно щёлкнул. Отец сидел в кресле. Не спал. Он просто сидел в темноте и смотрел в стену, а в его руке, как продолжение ладони, была полупустая бутылка пива. Его лицо в жёлтом свете лампы казалось распухшим и чужим, как маска. — Ну что, — его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. — Нагулялась? Мэйв замерла. «У подруги была. У неё траур», — сказала она механически, не глядя на него. Её пальцы уже сжимали пряжку рюкзака. — Траур, — он медленно поднялся с кресла. Бутылка в его руке покачивалась, и свет играл в тёмном стекле. — А у нас тут что, праздник? Посмотри на это. Он не указал пальцем. Он просто кивнул в сторону кухни. Там, прислонившись к косяку, стояла его жена. Мать Мэйв. Женщина в возрасте, но выглядящая на двадцать лет старше. Её глаза были опущены в пол, руки безвольно висели вдоль тела. На щеке у неё расцветал свежий синяк цвета мокрого асфальта. — Ходячий труп, — прошипел отец, не отрывая взгляда от Мэйв. — И ты туда же. Уходишь, когда отцу помощь нужна. Выставила меня посмешищем перед всеми. Мать, не поднимая головы, прошептала: «Мэйв, прошу... молчи. Ради Бога, молчи». Но Мэйв уже не слышала. Она видела только этот синяк. И видела бутылку в руке отца. И в этот момент в ней что-то переломилось. Не громко. Просто щёлкнуло, как переключатель, который долго держали в положении «терпеть». — Какая помощь, пап? — её голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. — Выбить дверь? Или сходить за пивом? А? Он замер. Его глаза, мутные от алкоголя, сузились. Потом в них вспыхнуло что-то узнаваемое и страшное. Ярость, которая ищет выхода. — Вот как, — сказал он тихо. И бросил бутылку. Он не целился. Он просто швырнул её с силой, на которую способен только человек, ненавидящий весь мир. Бутылка пронеслась в сантиметре от головы Мэйв и разбилась о стену за её спиной с оглушительным треском. Осколки дождём брызнули во все стороны. Мэйв инстинктивно пригнулась, почувствовав острую боль в руке. Маленький осколок впился ей в предплечье, оставив неглубокий, но кровоточащий порез. Тишина после этого длилась всего секунду. Отец стоял, тяжело дыша, смотря на неё с каким-то почти детским изумлением, будто не понимал, как она посмела уклониться. Мать зажала рот ладонью, её глаза были полы ужаса. А Мэйв медленно выпрямилась. Она не смотрела на порез. Она смотрела на пол, где среди осколков лежало горлышко бутылки — с длинным, острым, как кинжал, сколом. Всё её детство пролетело перед глазами. Не как яркие картинки, а как запахи — перегара и страха, звуки — разбивающейся посуды и приглушённых рыданий матери, ощущения — холодной стены за спиной, к которой она прижималась, стараясь стать меньше. Она наклонилась. Её движения были медленными, почти церемонными. Пальцы обхватили холодное стекло. Отец, увидев это, фыркнул. «Что, испугалась? Дура...» Он не договорил. Мэйв не разбежалась. Она просто сделала шаг вперёд — короткий, резкий — и с силой, о которой сама не подозревала, вонзила осколок ему в плечо. Туда, где куртка была тоньше. Звук был странным — не хруст, а скорее глухой чмок, будто проткнули плотную ткань. Отец ахнул — не крикнул, а именно ахнул, от неожиданности больше, чем от боли. Он отшатнулся, глядя на торчащий из плеча осколок с таким выражением лица, будто увидел привидение. Кровь не хлынула фонтанчиком. Она просто медленно, не спеша, стала расползаться тёмным пятном по ткани. Мэйв отпустила горлышко. Её пальцы были целы. Она смотрела на отца, на его широко раскрытые глаза, и не чувствовала ничего. Ни страха, ни триумфа. Только огромную, всепоглощающую пустоту. Потом она повернулась. Прошла мимо матери, которая смотрела на неё, не веря своим глазам. Открыла дверь. И ушла. Она не хлопнула дверью. Она просто закрыла её за собой, и щелчок замка прозвучал тише, чем её собственное дыхание. На лестничной клетке было темно и холодно. Она спустилась на первый этаж, вышла на улицу, где её встретил слепящий белизной снег и тишина спящего города. Только тут она посмотрела на свою руку. Кровь уже начинала запекаться вокруг пореза. Она сняла шарф, туго обмотала им рану, и двинулась в сторону «Затона». К сараю. К единственному месту, которое хоть как-то могло претендовать на звание дома. А позади, в квартире, отец всё ещё стоял посреди гостиной, глядя на свою окровавленную куртку и осколок в плече, не в силах поверить, что это сделала его тихая, покорная дочь. Его мир, выстроенный на страхе и молчании, только что дал трещину. И через эту трещину ушло всё. Утро пришло серое и нерешительное. Эмори проснулся первым, скатившись с пуфика на холодный пол. Финн храпел, лицо его было размякшим от сна, но на лбу лежала глубокая складка заботы. Не успел Эмори полностью прийти в себя, как дверь сарая с треском распахнулась. На пороге стояла Мэйв. Без куртки, в одном растянутом свитере, будто выбежала из дома, не одеваясь. Волосы растрёпаны, а на скуле под слоем тонального средства угадывался свежий желтоватый синяк. Она тяжело дышала, от неё пахло морозом и чужим табаком. Увидев их, она замерла. «Бля, вы тут», — выдохнула она, и в голосе было не облегчение, а усталое раздражение. «А чё вы тут, а не по домам?» «Мы сестру Финна искали», — сказал Эмори, поднимаясь. Мэйв скривилась, не понимая. «Что?» «Пока ты была у подруги, мне позвонил Финн. Его сестру утащил Щелкунчик». «Щелкунчик?..» Лицо Мэйв стало каменным. Все её домашние бури мгновенно уступили место новой, большей катастрофе. «Где Эйлин?» «Щелкунчик оставил следы до самого холма. И, видимо, утащил её под люк». «Клянись, что не врёшь». «Клянусь. Но нам нужно оружие. Иначе мы там просто умрём». Мэйв смотрела на него несколько секунд, изучая его лицо. Потом резко кивнула. «Будим толстяка». Она подошла к Финну и несильно ткнула его ложкой в бок. «Ай... Мэйв...» «Финн, ты забыл? Сестра!» Пока Финн приходил в себя, Мэйв уже достала телефон, пролистала список контактов и нажала на «Лео». Тот ответил не сразу. «Алё?» — голос был сонным, раздражённым. «Слушай, тут намечается вторжение в холм и драка с Щелкунчиком. Нам нужен твой гараж». «Стоп... что? Что ты несёшь, дура?» «По дороге расскажу. Открывай». Через полчаса они стояли перед гаражом Лео. Тот, бледный и невыспавшийся, впустил их, не глядя. --- Гараж пах маслом, старой краской и пылью. В нём царил идеальный для Лео хаос: на полках громоздились коробки с деталями, по стенам висели непонятные схемы, а в углу лежала разобранная гитара. «У меня тут огнетушители, две штуки», — сказал Лео, указывая на красные баллоны. «Водяной пистолет, бита, лом. Шины, гвозди, моя заброшенная книга и всякий бред». «Огнетушители, биты, лом нам точно помогут», — Эмори подошёл к баллонам, проверил вес. «Открой тот шкафчик», — Мэйв показала на маленький запертый шкаф в углу. Лео вздохнул, покопался в ключах и открыл. Внутри лежала коллекция петард, хлопушек и маленьких фейерверков. Целое состояние, припасённое для праздника, который так и не наступил. «Можно взять?» — спросил Эмори. Лео молча кивнул, глядя в пол. «Лео, пошли с нами туда», — Мэйв посмотрела на него прямо. «Твоя помощь будет нужна». Он поднял на неё глаза. В них были усталость и какой-то детский испуг. «Ну, окей. Мне делать нечего». Финн снова взялся за голову. Каждая минута, потраченная на разговоры и сборы, отдаляла его от сестры. Он видел её лицо перед собой — испуганное, маленькое, просящее о помощи. И его руки снова затряслись. Они провели в гараже ещё полчаса, упаковывая в старый рюкзак всё, что могло пригодиться: огнетушители, лом, петарды, изоленту, фонарики. Молча, почти не глядя друг на друга. Когда вышли, свет уже начал меняться. Серое небо немного посветлело, но от этого мир не стал добрее. Он просто стал чётче, резче, как фотография, на которой видно каждую трещину. По дороге Эмори заметил на руке Мэйв свежий порез, из которого сочилась тонкая нитка крови. Он взял её за запястье. «Это что?» Мэйв резко дёрнула руку. «Ничего. Не твоё дело». «Отец? Что было?» «Да там как всегда. Не беспокойся, всё хорошо». В этот момент на них смотрел Лео. Он смотрел на то, как Эмори держит руку Мэйв, и в его глазах было что-то невысказанное и горькое. Он отвернулся, но Эмори заметил этот взгляд. Он медленно отпустил Мэйв и провёл рукой по своему локтю, где под тканью тоже были шрамы, только другого рода. «Что по плану?» — спросил Финн, прерывая молчание. «Мы сейчас идём, а я всё забыл». «Надо загнать в угол и расправиться со Щелкунчиком», — сказала Мэйв. «Если по теориям там длинные коридоры, то разделимся». Лео снова посмотрел на Финна, но Финн смотрел на Эмори, согласовывая их дуэт без слов. --- Они снова стояли перед холмом. Люк лежал перед ними, чёрный и безмолвный. «Пошлите?» — спросила Мэйв, но её голос звучал как приказ. Эмори кивнул. «Удачи», — сказал он, и это было похоже на прощание. Один за другим они спустились в тёмное отверстие. Внизу пахло ещё сильнее — сыростью, металлом и тем сладковатым запахом, от которого сводило желудок. Перед ними тянулся узкий коридор, освещённый лишь тусклыми лампочками, вделанными прямо в бетонные стены. А в конце коридора качался на тросах старый лифт без кабины — просто площадка с перилами, висящая над чёрной бездной шахты. Они подошли к нему осторожно. Пол под ногами был скользким от какой-то маслянистой жидкости. «Мы поедем на этом?» — голос Финна дрожал. «Страшно». «Лифт будто качели», — сказала Мэйв, сжимая лом в руках. «Будьте аккуратны». «Куда нам?» — Эмори шагнул на площадку первым. Она качнулась, и сердце у всех ёкнуло. На панели были только две кнопки: вверх и вниз. Ни цифр, ни указателей. Эмори нажал «вверх». Кнопка залипла, провалилась внутрь и не выскочила обратно. Лифт дёрнулся и пополз вверх. Сначала медленно, потом быстрее. Стены шахты, покрытые ржавыми подтёками и какими-то странными наплывами, похожими на застывшую слизь, поплыли мимо. И вдруг лифт дёрнулся сильнее. Скорость возросла. Он летел вверх с нарастающим воем тросов. «Ой!» — Финн вскрикнул и потянулся к панели, пытаясь нажать стоп, но залипшая кнопка не поддавалась. Удар был страшным. Лифт всей массой врезался в потолок шахты. Металл застонал, площадка дёрнулась, и все они, не удержавшись, рухнули на пол. От удара кнопка «стоп» наконец сработала, и лифт остановился, но теперь он раскачивался из стороны в сторону над бездной, описывая страшные широкие дуги. Все вцепились в поручни, пальцы побелели от напряжения. Лео держался за тонкую металлическую ручку. Она была старой, ржавой, и когда лифт качнулся особенно сильно, под его весом раздался короткий, сухой хруст. Ручка вышла из стены. Просто вышла, будто её держала лишь ржавчина и надежда. Лео не упал сразу. Он качнулся вперёд, и его тело вынесло за край площадки. Он успел вцепиться пальцами в шероховатый край пола. Его рука побелела в суставах от дикого напряжения. Вторая рука шаркала по голому металлу, не находя шва, зацепа, чуда. Он не кричал. Он хрипел, захлёбываясь собственным дыханием, а его глаза за очками метались, выхватывая лица. Его взгляд скользнул по Мэйв — в нём мелькнула тень обиды, глупой и детской. Потом вперялся в Эмори. И тут что-то в его глазах сменилось. Панический блеск угас, уступив место холодному, кристально ясному пониманию. Он смотрел на Эмори не как на спасителя, а как на причину. Как на ту самую ошибку в расчётах, которая ведёт к обрушению всей ко инструкции. Пальцы его левой руки разжались. Не сорвались. Разжались один за другим, с тихим шелестом кожи о металл. Он сорвался.. И рука, ещё секунду цеплявшаяся за жизнь, оторвалась.... ... ... Эпизод 4: ЛУЧШИЙ ДРУГ Пальцы его левой руки разжались. Не сорвались, не соскользнули — разжались один за другим, с тихим, почти вежливым шелестом кожи о металл. Он сорвался. И рука, ещё секунда цеплявшаяся за жизнь, оторвалась, повисла в пустоте на мгновение и исчезла в чёрной пасти шахты. Лео падал. Он не закричал. Воздух вырвался из его лёгких тихим, удивлённым «офф», и дальше был только свист в ушах и стремительно приближающиеся тени балок. А потом — резкая, рвущая боль в запястье. Его падение оборвалось рывком, от которого хрустнули суставы. Он повис, болтаясь, как марионетка на одной нитке. Потная, слабая рука сжала его запястье так, что кости скрипели. Эмори, всем телом вытянувшись за поручень, держал его. Мускулы на его руке выступили буграми под бледной кожей, лицо за маской было не видно, только слышалось прерывистое, хриплое дыхание. «П-помогите!» — выдавил Эмори, и его голос, обычно плоский, был полон чистого, животного напряжения. Мэйв бросилась вперед, обхватила Эмори за талию, упираясь ногами в скользкий пол. Финн, тяжело дыша, вцепился в куртку Мэйв, создав живую, дрожащую цепь. Они тянули, откидываясь назад, сантиметр за сантиметром, пока Лео, хватаясь уже второй рукой, не выбрался на дрожащую площадку лифта. Он рухнул на холодный металл, свернувшись калачом, и его всего трясло, как в лихорадке. «Спасибо…» — промямлил он в пол, не в силах поднять голову. Эмори, отойдя к стене, глухо кашлянул. Он улыбнулся — быстрая, кривая гримаса, больше похожая на оскал, — и тут же спрятал её, резко отвернувшись. Лифт с жалобным скрежетом перестал раскачиваться. Мэйв, не глядя ни на кого, нажала кнопку «вниз». Кнопка утонула в панели с мягким щелчком, и лифт, вздрогнув, пополз в темноту. Лео, сидя на корточках, смотрел в одну точку на полу. Его трясло уже не от холода, а от того, что внутри всё превратилось в жидкий, колкий лед. Он только что видел эту бездну. И она смотрела в него обратно. «Эй, Лео, — голос Мэйв прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. — Где твои очки?» Он покачал головой, не отрывая взгляда от пола. «Упали. Нету их.» Его мир теперь был размытым, лишённым чётких границ, и это было в тысячу раз страшнее. Команда стояла вокруг, уставшие, испачканные, и не знала, что сказать. Их молчание было густым, как смола. Лифт с глухим стуком остановился. Двери со скрежетом разъехались, выпустив их в странный коридор. Здесь было тепло. Душевно, почти по-домашнему тепло, и это било по нервам сильнее любого холода. Воздух был насыщен запахом металла, пыли и сладковатого, химического аромата, доносившегося из решёток вентиляции, равномерно гудящих под потолком. Повсюду были двери — одинаковые, матово-серые, без номеров. «Сестрёнка, где же ты…» — прошептал Финн, и в его шёпоте была вся вселенная тоски. Эмори прошёл несколько шагов вперёд, его ботинки отпечатались на тонком слое пыли, смешанной с влажными, липкими следами. «Не будьте слабы, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос вернул себе привычную плоскую интонацию, но теперь в ней слышался металл. — В любой момент что-то может напасть. Или просто появиться.» Они открывали комнату за комнатой. Все они были пусты. Голые бетонные стены, голые полы. Только в центре каждого помещения, будто нарисованная чьей-то нетерпеливой рукой, была одна и та же трещина. Не настоящая, а намеренно выведенная на бетоне чёрной, маслянистой краской. Трещина, похожая на удар молнии, на разрыв, на рот, готовый крикнуть. Это безмолвное, навязчивое повторение заставило их волноваться. Они не понимали замысла, а непонимание в таком месте было хуже любой явной угрозы. Обойдя все двери, они пожали плечами в немом согласии и двинулись дальше. Коридор раздваивался. Одна ветвь вела вверх по узкой, крутой лестнице, теряясь в полумраке. Другая — уходила вниз, в ещё более густые слои тепла и гудения. «Куда? Налево, направо?» — спросил Эмори, остановившись на развилке. Мэйв, прищурившись, посмотрела то на одну, то на другую дорогу. «Может… разделиться?» — предложила она, и в её голосе была не уверенность, а усталая необходимость. Эмори пожал плечами, но после секунды раздумий кивнул. «Хорошо. Если что — встречаемся тут. Удачи.» «Я с Эмори!» — быстро сказал Финн, хватая товарища за рукав, будто боясь, что его оставят. Лео, не глядя на Мэйв, буркнул: «Мэйв, мы вместе.» Его тон не оставлял пространства для обсуждения. Мэйв лишь кивнула. «Удачи!» — крикнула она уже удаляющейся паре, но те, поднимаясь по лестнице, не обернулись. Лео, не сказав больше ни слова, первым шагнул в тёмный провал спускающейся галереи. Мэйв бросила последний взгляд на развилку, где они только что стояли все вместе, и последовала за ним, ощущая, как что-то тяжёлое и холодное сжимается у неё под ребрами. --- Позднее время на поверхности уже перевалило за полночь. Мать Эмори пришла в себя от тяжёлого, кошмарного сна, в котором не было снов, только чувство пустоты. В квартире стояла тишина, густая и зловещая. Она прошла в зал и увидела это. Гору мусора. Осколки. Блестящие шестерёнки, сломанные штифты, изуродованный корпус. Её собственный вчерашний гнев лежал перед ней холодным, безжизненным памятником. Она ничего не помнила. Только смутное чувство ярости и грохот. Она схватила телефон, пальцы скользили по стеклу. Набрала сына. Один раз. Два. «Абонент временно недоступен.» Она сжала аппарат так, что хрустнул пластик. Вышла на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие морозом. Она подходила к соседям, к тем, кто мог его видеть, её речь была путаной, глаза дикими. Люди отворачивались. Кто-то брезгливо морщился. Кто-то, не скрывая disgust, бросал в её сторону: «Проспись сначала, алкашка!» Кто-то мог и плюнуть в сторону. Её мир, и без того крошечный, сузился до размеры игольного ушка. Она бегала от подъезда к подъезду, и с каждым отворотом, с каждой хлопнувшей дверью внутри неё что-то ломалось. В конце концов, силы оставили её. Она упала на колени прямо в грязный, утоптанный снег парка, и скудные, жгучие слёзы прожгли ей щёки. Она поняла. Не то что он пропал. А то, что она его потеряла. И не помнила, как и когда. Алкоголь стёр память, но оставил чёткий, беспощадный отпечаток результата. Так было не всегда. Всё началось медленно, с развода. Сначала — бокал на ночь, чтобы забыться. Потом — бутылка. Потом — вторая. Отец Эмори когда-то был её якорем, её смотрителем. Но он ушёл. А якорь остался, превратившись в тяжёлую, ржавую гирю, которая тащила её на дно, за собой подводя и сына. --- Лео и Мэйв шли по коридору, уходящему вниз, уже минут пять. Молчание между ними было не комфортным, а тяжёлым, как влажный ватный одеяло. Нечем было дышать, нечего было сказать. Тут коридор упёрся в тупик с двумя одинаковыми дверями по бокам. «Я направо,» — сказала Мэйв, закатив глаза скорее от усталости, чем от раздражения. «Хорошо,» — коротко бросил Лео. Он толкнул свою дверь. Комната была пустой, как и все предыдущие. Но посреди неё стоял одинокий металлический стол. На нём лежала книга. Толстая, в потёртом кожеподобном переплёте. Лео подошёл ближе. На обложке был вытиснен странный рисунок: стилизованный капюшон и два глаза, смотрящие из глубины. Намёк на культистов, на тайное знание. Он осторожно открыл первую страницу. Там не было текста. Только чёрно-белая схематичная картинка промышленного обогревателя и пометка на полях: «ВАЖНО». Он не успел ничего сообразить, как на макушку ему упала тяжёлая, тёплая капля. Потом вторая. Он поднял голову. С потолка, из трещины в бетоне, сочилась чёрная, слизистая масса. Темнота под потолком шевельнулась. И рассеялась, пропуская тусклый свет откуда-то сверху. Он увидел три глаза. Три жёлтых, немигающих точки, расположенных треугольником. Они смотрели на него. Щелкунчик прыгнул. Не с рыком, а с тихим, стремительным свистом. Он сбил Лео с ног, грузно упав на него сверху. Лео, захлёбываясь, попытался ударить ногой, но существо, ростом с человека, уселось на его бёдра, обездвижив. Длинные, костлявые руки с нечеловеческой силой прижали его грудь к полу. Существо надавливало сильнее. И Лео чувствовал, как не просто уходит воздух из лёгких. Уходила воля. Прямо сквозь куртку и грудную клетку из него вытягивали что-то тёплое и живое — его панику, его страх. Чем сильнее он бился, тем ярче и насыщеннее становился жёлтый свет в трёх глазах твари. Она не душила его. Она выпивала его. Отчаянным движением Лео зацепил ногой ножку стула, стоявшего у стола. Стул с грохотом рухнул на бетон. «Лео, что там?» — донёсся голос Мэйв из-за стены. Молчание. Она распахнула дверь и замерла. Картина была сюрреалистичной и отвратительной: Лео, выгибающийся под весом этого, трёхглазый ужас, прижавшийся к его груди, как влюблённый. Потом её взгляд упал на валявшийся на полу огнетушитель. В ушах прозвучал голос Эмори, плоский и уверенный: «Они родом из жары и пара. Холод их режет как стекло.» Теория. Теперь это был единственный шанс. Мэйв схватила огнетушитель, сорвала чеку и, не целясь, нажала на рычаг. Струя белого, шипящего газа ударила прямо в боковую часть головы существа. Оно взвыло — звук был похож на скрежет ржавых шестерён — и отпустило Лео, отпрянув к стене. Оно прижалось спиной к решётке большого промышленного обогревателя, из которой валил сухой, обжигающий воздух. Мэйв, не раздумывая, швырнула тяжёлый баллон прямо в корпус обогревателя. Раздался звон металла, треск, искры. Гул оборвался. Но её порыв оставил её на секунду беззащитной. И этой секунды хватило. Ослеплённое, но не побеждённое, существо рванулось на неё. Освободившийся Лео, задыхаясь, смотря, как существо уже обрушивается на Мэйв, не думал об обидах. Он видел только, как ещё более слабую девушку сейчас сломают, как чуть не сломали его. Он не теряя ни секунды, поднял огнетушитель и со всей силы, размахнувшись, ударил им существо по основанию клюва. Раздался глухой, костяной хруст. Тварь замерла. Лео нажал на рычаг, и оставшаяся пена хлынула прямо на него. Пена, попав на раскалённое от близости к обогревателю тело твари, не просто шипела. Она въедалась, как кислота. Кожа, больше похожая на обожжённую глину, трескалась с тихим чавкающим звуком. Из трещин повалил едкий пар, пахнущий гарью и… сладковатой ватой, как на детской площадке. Существо издало звук — не щелчок, а тонкий, писклявый визг, будто лопнула надувная игрушка. Оно съёживалось, костенело на глазах, обрастая слоем мёртвой, каменной корки. Через несколько секунд на полу лежала лишь безобразная статуэтка, покрытая пеной и глубокими трещинами, из которых сочилась чёрная, липкая смола. Они молча опустились на пол, облокотившись спинами на холодную стену. Дышали рвано, повернувшись друг к другу. «Ты как?..» — наконец выдохнул Лео, не глядя на неё. «Сойдёт, — ответила Мэйв, вытирая губами капли пота со лба. — Ты сам как?» Он, не в силах говорить, просто показал жестом «окей», подняв большой палец. Палец дрожал. --- Тем временем Финн и Эмори поднимались по лестнице. Она вывела их в ещё один коридор, абсолютно прямой и безлюдный, лишь с одной-единственной дверью по центру. Комната, в которую они зашли, была не пустой. Сотни слизистых, полупрозрачных коконов, похожих на огромные спящие почки, свисали с потолка и лепились к стенам. Внутри пульсировали тени, иногда отдавая смутными очертаниями конечностей. Воздух был густым, влажным и тёплым, как в дыхательных путях какого-то гигантского зверя. Эмори подошёл ближе, раздвинув липкие нити паутины. В одном из ближайших коконов он увидел контуры… детской руки. Не Эйлин. Чужой. Их здесь были десятки. Может, сотни. «Финн, — голос Эмори был плоским, но в нём дрожала тончайшая стальная струна, — это не просто яйца. Это… капсулы. Для роста. Из них вылупляются те, что меньше. А те, что выживают…» Он не договорил. Идея была ясна и чудовищна: из этих капсул когда-нибудь выйдет новый Патриарх. Или целая армия. Финн, отступая, случайно наступил на один из нижних коконов. Раздался не хруст, а влажный, приглушённый хлопок, будто лопнул огромный волдырь. Из-под его ботинка брызнула тёмная жижа. Он замер, смотря на Эмори с немым, животным ужасом. И в этот момент они услышали рык. Звериный, низкий, как у тигра, но с сухим, механическим присвистом на конце. Они подняли головы. В тени под самым потолком, среди балок и труб, что-то шевельнулось. Очертания были неясными, двигающимися с неестественной, скользящей плавностью. Существо появилось не из тени — оно отлипло от потолка, как паук, и бесшумно спрыгнуло между ними, приземлившись на все четыре лапы. Оно было не просто большим. Оно было другим. Не человекообразным солдатом, а зверем. Мощные конечности были лишены изящества, лишь мускулы и кости, обтянутые кожей, похожей на потрескавшуюся броню. Морда вытянулась в полноценный клюв, полный мелких, щёлкающих жвал. Это был не охотник. Это был охранник гнезда. Его атака была не яростной, а безжалостно расчётливой. Он не прыгнул — он сделал один мощный толчок грудью, отшвырнувший Эмори к стене. Тот ударился затылком о бетон с глухим стуком и обмяк, потеряв сознание на несколько критических секунд. Финн, видя падающего друга, не закричал. Из его горла вырвался низкий, хриплый вой, полный чистой ярости. Он схватил огнетушитель, едва не выронив тяжёлый баллон, и, не целясь, нажал на рычаг. Струя ударила в пол перед ним, подняв облако инея, а потом, отскочив, скакнула на грудь твари. Она взвыла — звук похожий на скрежет тормозов поезда — и отшвырнула баллон ударом передней лапы. Баллон, звеня, покатился прямо к лежащему Эмори. Финн отступал, спотыкаясь о груды слизи и лопнувших коконов. Его пятка наткнулась на что-то тёплое и упругое — толстый, прорезиненный кабель, тянувшийся от стены к огромной, ржавой «печке» в углу. Обогреватель, размером с холодильник, гудел, из его решёток валил жирный, горячий воздух, согревавший всю комнату. Инстинкт сработал быстрее мысли. Финн, падая, дёрнул ногой, намертво запутавшейся в проводе. Раздался хлопок, брызги искр осветили комнату на миг. Гул оборвался, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину. В комнату резко потянуло холодным, сырым воздухом из вентиляции. Щелкунчик-охранник, почуяв спад тепла, замер на мгновение в нерешительности. Но его ярость была сильнее. Он прыгнул на придавленного к стене Финна, пригвоздив его огромной лапой с когтями, похожими на изогнутые ножи, к груди. Финн захрипел, пытаясь отодвинуть когти, впивающиеся сквозь толстую ткань куртки. «Боже, — прошептал он, ощущая кислый запах из пасти твари, — оно пахнет горелой кожей и старыми конфетами. Мама…» И тут тень упала на них обоих. Эмори стоял, прижимая к плечу тот самый огнетушитель Поза была спокойной, почти расслабленной. Он не кричал. Он прицелился. «Закрой глаза, Финн,» — сказал он. Голос был не героическим, а будничным, твёрдым и лишённым всяких интонаций. Струя белого сжатого газа ударила не в тело твари, а прямо в её открытую, щелкающую пасть. Холодный газ рванул внутрь, разрывая нежную ткань изнутри. Существо затряслось в немой судороге, сжимая Финна ещё сильнее на секунду, словно в последнем спазме, а потом обмякло, начало костенеть, покрываясь сосульками инея и глубокими трещинами. Эмори не отпускал рычаг, пока из баллона не пошло пустое, сипящее шипение, а от существа не осталась лишь обледеневшая, безжизненная глыба, примёрзшая к полу. Эмори не отпускал рычаг, пока от существа не осталась ледяная глыба. И тут раздался звук — не шипение баллона, а тихое, повсеместное трескание, словно лопался гигантский попкорн где-то за стенами, под полом, над головой. «Что это…» — начал Финн, выкатываясь из-под оледеневшего трупа, потирая ушибленную грудь. Эмори повернул голову. По стенам, от пола до потолка, поползли тонкие, чёрные трещины. Коконы вскрывались. Они не лопались, а медленно, как гнойники, раскрывались, и из них, облитые чёрной слизью, выпадали мелкие, юркие тени. Каждая размером с крысу, с единственным блестящим, как мокрая галька, глазом-линзой. Их были сотни. И все они, щёлкая крошечными, но острыми челюстями, поворачивались в их сторону, чувствуя тепло и движение. «Беги!» — крикнул Эмори, хватая Финна за куртку и таща его к двери. Но было уже поздно. Первая волна липких, холодных тел обрушилась на них, как град из живой, шевелящейся плоти. Они отбивались пустым огнетушителем, сбивая личинок, которые цеплялись за одежду, пытаясь впиться в кожу. Вырвавшись в коридор, они с силой захлопнули дверь, но несколько паразитов успели проскочить. Эмори, не останавливаясь, сбрасывал их с себя и с Финна, давил ногами. Один вцепился Финну в шею. Эмори сорвал его и швырнул об стену, где тот размазался тёмным пятном. Но за дверью уже стоял нарастающий щелкающий гул. Дерево затрещало под напором сотен тел. Им оставалось только бежать. Впереди был длинный, прямой коридор, по стенам которого, как идолы, стояли ряды промышленных обогревателей, наполняя пространство невыносимой жарой. Эмори, не сбавляя скорости, сбивал их ногами, опрокидывал, вырывал провода. С каждым погасшим обогревателем жара спадала, и преследующий их шелестящий рой на мгновение замедлялся, дезориентированный. Они выскочили в некое подобие зала-перекрёстка и почти столкнулись с Мэйв и Лео, которые выбегали из другого прохода. «Это мать вашу что такое?..» — выдохнул Лео, увидев их растерянные лица и шевелящийся, темнеющий коридор за их спинами. «Мы дрались с тигром-Щелкунчиком, а потом вылупились яйца!» — захлёбываясь, выдавил Финн. «ЯЙЦА?!» — ахнула Мэйв, бледнея. Эмори и Финн лишь молча кивнули, не в силах объяснять. «Огнетушитель у нас кончился, — добавил Эмори, переводя дыхание. — Тигр был огромный, на него ушёл весь баллон.» «У нас… тоже почти, — сказала Мэйв, показывая на свой полупустой баллон. — Их, значит, несколько видов…» «Также. Куда нам, не забываем про Эйлин,» — жёстко напомнил Эмори, оглядывая перекрёсток. Они двинулись в единственный неизведанный проход, который вёл вглубь, к явно усиливающемуся гулу машин. В конце его была дверь. Не серая, а старая, деревянная, с массивной, потускневшей золотой ручкой и грубо вырезанным на поверхности рисунком черепа. «Плохое предчувствие,» — пробормотал Эмори, останавливаясь перед ней. Но Финн, услышав из-за двери слабый, знакомый звук — всхлип? — не выдержал. «ЭЙЛИН!» — закричал он и, не раздумывая, плечом выбил ветхую дверь. Она рухнула внутрь с грохотом. Перед ними открылось пространство, от вида которого перехватило дыхание. Это была полость внутри всего холма. Огромная, круглая, как внутренность гигантского резервуара. Вокруг, по стенам, шли металлические балконы и лестницы, образуя этажи. А в самом центре, на пьедестале из переплетённых труб и кабелей, пульсировало Сердце Махины — огромный, прозрачный капсулообразный резервуар, заполненный клубящимся ядовито-зелёным газом. И прямо перед ним, в клетке из грубых железных прутьев, сидела Эйлин. Маленькая, бледная, с широко открытыми, пустыми глазами. «ЭЙЛИН!» — закричал Финн уже не в дверь, а в огромное пространство, указывая пальцем. Над ними, под самым куполом пещеры, висел массивный металлический контейнер, похожий на старую кабину лифта или пультовую. От него вниз, к Сердцу Махины, тянулась толстая, вибрирующая труба. А у основания пьедестала стоял колоссальный обогреватель, раскалённый докрасна, греющий сам резервуар и весь зал. Они бросились вниз по ближайшей лестнице. Финн, не видя ничего вокруг, кричал сестре, ободряя её, обещая, что всё кончено. И тогда всё затряслось. Из той же самой тёмной, маслянистой дыры в полу, что была когда-то в сарае, только теперь шириной с автомобиль, вылез Он. Огромный. Щелкунчик, похожий на Кинг-Конга. Ростом в двухэтажный дом. Его тело было искорёжено наслоениями хитина, металлическими скобами, как будто его много раз ломали и собирали заново. Он проревел. Звук был не животным, а индустриальным — рёв сирены, смешанный со скрежетом металла. Он схватил огромный металлический стол, оставшийся от какого-то старого оборудования, и швырнул его в группу. Ребята едва успели разбежаться. Стол врезался в стену, оставив в бетоне глубокую вмятину. Он бросал всё, что мог оторвать: обломки труб, куски арматуры, кирпичи. Из дыры за ним полезли обычные, мелкие щелкунчики-солдаты. Мэйв встретила их струёй из последнего огнетушителя. Эмори и Финн, пользуясь моментом, кинулись к основанию пьедестала, где среди труб росли, как грибы, новые, свежие коконы. Они принялись крушить их подручными средствами, ножами, ногами, пытаясь хоть как-то остановить бесконечное производство. Лео же не бросился в бой. Он прижался к стене, его ум, лишённый чёткого зрения, но отточенный страхом, работал. Он увидел путь. По аварийной лестнице можно было забраться наверх, к тому самому контейнеру под потолком. К пульту управления. И, возможно, к главному обогревателю. Пока гигант был увлечён метанием снарядов в Эмори и Мэйв, Лео рванул. Он крикнул на бегу: «Я пошёл!» — и полез по шатким, ржавым ступеням. Патриарх заметил движение. Он схватил огромный бетонный блок и швырнул его в Лео. Тот, услышав свист, пригнулся, и блок пролетел в сантиметрах, разнеся часть лестницы. Лео карабкался выше, уворачиваясь от летящих обломков. Он почти добрался. Оставался последний пролёт. И тут в него прилетело сразу несколько кирпичей. Они не попали в него, но разрушили крепление площадки, к которой он стремился. Металл с плачем оторвался от стены и повис, держась на одной болтовой сцепке. Дороги не было. Лео замер в метре от цели, на краю обрыва. И увидел, как очередной стол летит прямо в него. Раздумывать было некогда. Он сделал отчаянный разбег и прыгнул. Его пальцы впились в ручку двери висящего контейнера. Тело болталось над пропастью. Ручка скрипела, металл гнулся. Он пытался подтянуться, но силы, подточенные страхом и усталостью, изменяли. Он висел, чувствуя, как пальцы по одному разжимаются. И в этот миг он вспомнил. Вспомнил, как висел точно так же в лифтовой шахте. И как рука Эмори вцепилась в его запястье. Никто сейчас не придёт. И это знание, странным образом, придало ему последнюю, чистую ярость. Он, сдавленно рыча, сделал нечеловеческое усилие и втянул себя внутрь аварийного люка. Внутри контейнера была тесная комнатка, залитая аварийным красным светом. Панель с рычагами и двумя большими кнопками: «ТЕПЛО» и «ХОЛОД». Кнопка «ТЕПЛО» горела. Лео, не раздумывая, ударил по второй. Свет переключился на леденящий синий. По всему залу прошла волна холода. Патриарх взревел от боли и ярости, но не умер. Его огромное тело лишь покрылось инеем, замедлилось. Лео осмотрелся. Он увидел всасывающие отверстия в полу пультовой — часть системы вентиляции, питавшей зал воздухом. Его мозг, наконец, выдал решение. Если направить концентрированный холод прямо в систему… это будет как инъекция яда прямо в кровеносную систему монстра. «ЭЙ!.. Э-ЭЙ, ВЫ! ОГНЕТУШИТЕЛЬ СЮДА!» — закричал он, высунувшись из люка. Внизу, в хаосе боя, Мэйв переспросила: «ЧТО?» «Огнетушитель сказал, — быстро сообразил Эмори. — Он ему зачем-то нужен!» «ОН НАМ НУЖЕН!» — отрезала Мэйв, отбиваясь от очередного солдата. Но Эмори уже действовал. Он выхватил у неё почти пустой баллон и помчался по уцелевшим лестницам наверх. Добравшись до ближайшей к контейнеру точки, он метнул баллон. Лео поймал его. Не тратя ни секунды, Лео вставил раструб в ближайшее вентиляционное отверстие и нажал на рычаг, выжимая остатки холодного агента. Раздалось шипение. И тогда Патриарх, почувствовав смертельный холод внутри себя, в последнем приступе безумной ярости, оторвал висящий контейнер от креплений и с размаху швырнул его в стену. Контейнер смялся, как бумажный стаканчик, и рухнул вниз, в клубы пыли и пара, заблокировав собой один из проходов. Ребята внизу замерли. «Неужели Лео мёртв..?» — прошептала Мэйв, глядя на груду металлолома. «ЛЕОО?!» — закричала она в леденящую тишину, которая вдруг наступила после падения контейнера. Патриарх, уже почти полностью покрытый ледяной коркой, бился в предсмертных конвульсиях. Его движения становились всё медленнее, пока окончательно не прекратились. Огромное тело рухнуло на пол, издав глухой, окончательный стон. Казалось, всё. Финн, не помня себя от облегчения и нетерпения, бросился к клетке, забыв об осторожности. «ЭЙЛИН, ТЫ КАК? МЫ ТЕБЯ СЕЙЧАС ВЫТАЩИМ!» — кричал он, уже возле самых прутьев. Эйлин, увидев брата, впервые за всё время проявила эмоцию. Её лицо исказилось не радостью, а ужасом. «ФИНН!! ТЫ… ТЫ…» — она не успела договорить. Её взгляд был прикован не к его лицу, а к его груди. Финн посмотрел вниз. Из его грудной клетки, прямо над сердцем, торчал кончик длинного, изогнутого, как серп, когтя. Того самого, что принадлежал уже мёртвому Патриарху, сделавшему последний, рефлекторный взмах перед тем, как костенеть навсегда. «Что..?» — тихо удивился Финн, как будто не понимая, что это и откуда. И тогда хлынула кровь. Алая, тёплая, живая. Финн медленно, как в замедленной съёмке, опустился на колени, а потом повалился на спину. Эмори рванулся к нему, скользя в луже крови. Он подхватил Финна, прижал к себе, зажимая ладонью страшную рану, из которой жизнь уходила с каждым ударом сердца. Финн дышал прерывисто, речь пузырилась кровавой пеной на губах. «Плохо… Эм… Я?» Эмори, глотая ком, который встал у него в горле, сказал твёрдо, как приказ, глядя ему прямо в глаза: «Нет. Всё в порядке. Скоро помощь. Держись.» Финн слабо улыбнулся. Он понял ложь. «Врёшь… как… сивый мерин…» — прошептал он, и в его глазах не было страха, только усталое понимание и какая-то странная нежность. — «Зато… круто… мы с тобой… да?» Эмори прижал его крепче, и его голос дал первую, жуткую трещину. «Да. Круто. Самые крутые.» «То-то же…» — Финн закрыл глаза на секунду, будто собираясь с мыслями. — «Слушай… я, кажется… засыпаю…» «НЕ СМЕЙ!» — крикнул Эмори, и это был уже не приказ, а отчаянная, животная мольба. Он тряс его за плечо. «Слушай мой голос! ФИНН!» Финн приоткрыл глаза в последний раз. Его взгляд был уже где-то далеко. «Не кричи… — еле слышно прошептал он. — Спокойно… Всё… спокойно…» И затих. Тело в руках Эмори стало тяжелее, безвольнее. Но Эмори не отпускал. Он продолжал трясти его, бормотать что-то, кричать его имя в оглушительную, победную тишину зала, пока Мэйв не подошла и не оттащила его, обхватив сзади, а сама Эйлин, выбравшись из клетки, не зажала уши, не в силах выносить этот звук. «НЕЕЕЕЕЕТ!!.. НЕТ… Финн…» — его рёв, наконец, сорвался, низкий, раздирающий, полный такого отчаяния, что стены, казалось, дрогнули в ответ. Потом наступила тишина. Абсолютная. Эмори не отпуская тело Финна понёс его на себе, Эйлин плача тряслась обняв Мэйв .. Встав у выхода они вышли .. направившись домой ... Правда незнали что так всё выйдет.. простите .. Эпизод 5: Финал 23:33.. Они выходили из-под холма, неся на себе двойной груз. Эмори нёс на плечах тело Финна, завернутое в его же куртку. Руки закоченели от тяжести, но он не чувствовал ничего, кроме глухого гула в ушах. Мэйв вела под руку Эйлин. Девочка шла, не поднимая глаз, её пальцы впивались в рукав Мэйв белыми от напряжения звездочками. За спиной оставалось чёрное жерло развороченного входа, пахнущее гарью и чем-то ещё, сладковатым и больным. Мэйв шла, уставившись в землю. Слёзы давно высохли, оставив на щеках стягивающие дорожки соли. «Неужели мы потеряли их двоих, — сказала она в пустоту, не ожидая ответа. — Не верится». Её голос был плоским, выжженным. Эмори молчал. Он слышал только собственное дыхание и тяжкий шорох шагов по мёрзлой земле. Они вытерли лица, но внутри всё было по-прежнему мокро, липко и невыносимо. --- А час назад, в самом сердце рушащегося кошмара, произошло то, чего они не видели. Когда контейнер с оглушительным скрежетом отрывался от креплений, Лео не думал. Его тело, отточенное страхом, среагировало раньше сознания. Он рванулся не вглубь, а к зияющему аварийному люку и выпрыгнул в последний возможный миг. Его руки вцепились в холодный бортик технического балкона, скрытого выступом стены. Он повис, едва удерживаясь, слыша, как металлическая коробка с рёвом пролетела вниз и разбилась о камни внизу. Грохот был оглушительным. Пыль заволокла всё. Он не двинулся с места. Затаив дыхание, прижавшись к шершавому бетону, он стал свидетелем финального акта. Видел, как Патриарх замирает, покрываясь льдом. Видел, как Финн бежит к клетке. Видел вспышку последнего когтя и падение. Видел, как Эмори кричит, а Мэйв пытается его оттащить. Видел, как они, согнувшись под тяжестью утраты и спасённой девочки, поплелись к выходу. Только когда звук их шагов окончательно растворился в гуле умирающих механизмов, Лео осторожно спустился. Его ноги подкашивались, в ушах звенело. Он прошёл мимо огромного, ледяного трупа Патриарха, не глядя на него, к тому, что раньше было Сердцем Махины. Теперь это была лишь дымящаяся, разорванная оболочка. Из рюкзака, который он не бросил даже в падении, он достал всё, что осталось от его «арсенала» из гаража. Пачку петард «Корсар», связанных вместе изолентой. Два римских свечи. Самодельную «бомбу» из магниевой ленты и серы, которую он когда-то собирал для фокуса и так и не решился поджечь. Аккуратно, с руками, которые почти не дрожали, он сложил всё это в полость развороченного резервуара, туда, где ещё пульсировали остатки зелёного газа. Он нашёл клочок промасленной ветоши, скрутил фитиль, поджёг его зажигалкой «Зиппо» с гравировкой в виде шестерёнки — подарок от отца на четырнадцатилетие. Огонь побежал по тряпке с обманчиво медленным, шипящим звуком. Лео развернулся и побежал. Не к тому выходу, которым ушли они. Он помнил схему, мельком увиденную на столе в комнате с книгой. Запасной путь. Аварийный лифт для обслуживания. Он ворвался в кабину, ударил кулаком по кнопке. Ржавые механизмы взвыли, и кабина рванула вверх. Он выскочил на поверхность уже в ста метрах от основного входа, в гуще старых трубопроводов, и побежал, спотыкаясь о колеи и мерзлую траву, навстречу едва видным в предрассветной мгле силуэтам. Они услышали гул. Сначала низкий, нарастающий, будто где-то глубоко вздохнула и закашляла сама земля. Потом земля дрогнула под ногами. Они обернулись. Мэйв первой увидела фигуру, выбегающую из-за груды ржавого железа. «ЛЕО!» — её крик прозвучал не как радость, а как выдох отчаяния и неверия. Они сделали шаг ему навстречу. И в этот момент холм взорвался. Это был не огненный столб. Это был выдох. Из всех трещин, порталов, вентиляционных шахт вырвалась сперва бешеная струя зелёного, светящегося газа. Он вырвался в небо с шипением тысяч змей, клубился, сгущался на морозном воздухе. И тогда случилось нечто необъяснимое. То самое маленькое, зелёное облачко, что они видели в сарае, что висело над городом как дурное предзнаменование, сорвалось с места. Оно помчалось по небу, как железный опилок к магниту, и влилось в эту бушующую ядовитую массу. На секунду в небе повисла колоссальная, пульсирующая сфера зелёного света. А потом она — испарилась. Не рассеялась. Исчезла. Будто её стёрли ластиком с небесного свода. И с неба, с той самой точки, где секунду назад висело это невозможное светило, хлынул дождь. Холодный, чистый, пронзительный ливень. Холм не горел. Он рассыпался. Бетонные плиты, арматура, кирпичи — всё сложилось внутрь, как карточный домик, с глухим, продолжительным рокотом. Осталась лишь груда непонятного мусора, дымящаяся под ледяным дождём. Тайна, которую следовало раскрыть позже. Если хватит смелости. Грохот и световая вспышка собрали весь спящий Велливэлл. На улицы высыпали люди в халатах, куртках, накинутых на плечи. Они стояли, снимая на телефоны, и смотрели, как дым над руинами постепенно растворяется в струях дождя. Мэйв, не обращая внимания на дождь, подбежала к Лео и вцепилась ему в куртку. «Лео, Лео, ты жив!» Он стоял, тяжело дыша, его лицо было в саже и царапинах. «Ага, — хрипло выдавил он. Потом его взгляд упал на ношу Эмори. — Блин. Финн». Он медленно подошёл, взял безжизненную, холодную руку друга в свою и сжал её. Его лицо исказила не гримаса боли, а что-то другое — пустота, в которой горел тусклый огонёк понимания цены. «Прощай», — прошептал он так тихо, что слова унес дождь. Эмори, не выпуская своего груза, другой рукой обхватил Лео за плечи, притянул к себе. Мэйв прижалась к ним с другой стороны. Они стояли втроём под ледяным душем, образуя надломленную, но живую арку вокруг мёртвого тела. На шум прибыла полиция. А чуть позже, расталкивая толпу, примчалась мать Финна. Она, не видя ничего вокруг, впилась в Эйлин, прижала дочь к себе так крепко, что та взвизгнула. Потом её взгляд, безумный от страха, пополз выше. Узнала знакомые рваные джинсы. Потом кроссовки. Потом… лицо. Бледное, восковое, без единой искорки того дурацкого, жизнеутверждающего света, который был её сыном. Звук, который она издала, был не криком. Это был длинный, надрывный стон, вырывающийся из самого нутра, звук ломающегося на части мира. Он прокатился по мокрой площади, заглушив на миг даже шёпот толпы. Ребята молча отвели её в сторону, дав возможность упасть на колени и обнять то, что осталось от её мальчика, положив голову ему на грудь, которая больше не дышала. --- Спустя несколько дней весь Велливэлл, переварив официальную, приглаженную версию событий («несчастный случай в заброшенном бункере, героическая гибель подростка при спасении сестры»), собрался у свежей, чёрной могилы Финна. Эмори стоял дольше всех. Он уже выплакал все слёзы, которые были. Теперь внутри была тишина, густая и беззвучная, как вода в глубоком колодце. Он похлопал Мэйв по плечу. Она кивнула, не глядя. Они обнялись, коротко и крепко, и он пошёл прочь с кладбища, не оглядываясь. Шёл ливень. Эмори не ускорял шаг. Вода текла по его лицу, смывая пыль, пепел и невидимые следы. Он дошёл до своего дома, до подъезда, от которого пахло сыростью и старым несчастьем. На лестничной клетке было пусто. Но на его этаже дверь в квартиру была приоткрыта. В замке болтались ключи. Он вошёл. Воздух был спёртый, насыщенный запахом старого табачного дыма и чего-то тяжёлого, окончательного. В зале на полу всё ещё лежали осколки его замка. Дверца шкафчика висела на одной петле. Он увидел это и остановился. Потом медленно прошёл дальше. «Мама?» — позвал он, заглядывая в её комнату. — «Я вернулся. Вот я». Она сидела в своём кресле у окна, откинув голову на спинку, будто уснула. На столике рядом — пустая бутылка, три пустые баночки из-под таблеток. «Мама?» — он подошёл ближе. Поднёс руку к её губам. Ничего. Положил пальцы на холодную, восковую кожу запястья. Тишина. Его рука опустилась, повисла плетью. Глаза стали стеклянными, непроницаемыми. Он что-то шептал, бессвязные обрывки, обвиняя себя, проклиная день, когда ушёл, не сказав ни слова. И тогда хлынули воспоминания. Не в виде картинок, а в виде ощущений. Холодок эскимо на языке в жаркий день, и их трое — он, мама, папа — смеются. Её терпеливые руки, поправляющие его пальцы на ложке. Её голос, усталый, но ласковый, выводящий буквы в азбуке. Яркая вспышка фотоаппарата на фоне моря, и он зажмуривается, а она смеётся, прижимая его к себе. Он не сдержался. Звук, вырвавшийся из него, был тихим вначале, а потом нарастал, превращаясь в долгий, бесконтрольный рёв, полный такой несправедливой, вселенской тоски, что казалось, его услышит весь спящий город. --- Он не выходил из дома несколько дней. Выходил только на кладбище, к двум свежим холмикам теперь. Мэйв и Лео, обзванивая его и не получая ответа, пришли искать. Нашли быстро — по знакомой, ссутулившейся фигуре у одной из могил. Они подошли тихо, прочли на камне рядом с его именем годы жизни матери. Увидели, как его плечи медленно, ритмично вздрагивают. «Эмори…» — начала Мэйв и поняла, что никакие слова здесь не нужны. Они лишь сотрут тонкую плёнку льда, под которой бушевало море. Она просто обняла его сбоку, прижалась щекой к его мокрой от дождя куртке. Лео встал рядом, молча скорбя о второй потере, которая легла на их маленькое, изломанное братство. --- Дело неотвратимо дошло до органов опеки. Сирота. Одинокий несовершеннолетний. Перспектива интерната стала не призраком, а чёткой, официальной бумагой с печатью. Эмори собирал вещи в той самой комнате, среди осколков прошлого. И тут из кармана старой куртки выпал пожелтевший, мятый листок. На нём был нацарапан номер. Семь цифр, которые он однажды, много лет назад, записал детской рукой и забыл. Он взял телефон. Набрал. Долгие гудки. «Ало?..» — его голос прозвучал хрипло и неуверенно. В трубке было тихо. Потом послышался звук. Неясный. То ли сдавленный смешок, то ли заглушённый всхлип. «Сынок? Это… это ты?» — мужской голос сорвался на высокой ноте, в нём была паника, надежда и что-то ещё, очень усталое. Эмори замер. В горле пересохло. «Папа?..» На том конце провода кто-то тяжело вздохнул. «Я… я выезжаю. Встречай. Держись, сынок». Связь прервалась. Эмори стоял посреди комнаты, сжимая в руке телефон, в котором теперь звенела тишина. Интернат отодвинулся, став не угрозой, а просто одной из дорог, которой он не пошёл. Перед ним теперь лежала другая. Неизвестная. Ведущая к голосу из прошлого, который звучал так, будто бежал от своих собственных призраков. Начиналось что-то новое.. Он лёг на диван, на тот самый, где когда-то сидели все вчетвером и смотрели старый фильм. Звонок отцу висел в воздухе неразрешенным эхом. Гул в ушах — уже не от взрыва, а от этой новой, хрупкой надежды. Тело, наконец, сдалось, и сознание поплыло в тёплую, солёную муть, где не было ни щелкунчиков, ни мёртвых друзей, ни пустых баночек. А потом вернулся запах. Сладковатый, восковой. Запах горящей бумаги. Сон начался не с огня. С тишины. Мама смеялась. Не так, как сейчас — хрипло, с дымной сигаретой в углу рта. А звонко, по-девичьи. Отец что-то мастерил — его руки, ещё не тронутые вечной усталостью, ловко связывали тонкие прутики. «Это фонарик желаний, Эм. Настоящий. Мы запустим его, и всё плохое улетит». Голос отца был тёплым и прочным, как стена, в которую можно было упереться спиной. Потом — щелчок. Тот самый. Сухой, как сломанная спичка. Фонарик зацепился за карниз, качнулся, и язычок пламя слизнул бумажный бок. Тишина треснула. Мамин смех оборвался на высокой ноте, став визгом. Отец бросился тушить, но было поздно. Огонь побежал по занавеске, как живой, жадный зверёк. Дым, едкий и сладкий, заполнил комнату. Маленький Эмори не побежал. Он застыл. Его мир сузился до размеров бабушкиного сундука в углу. Тяжёлого, дубового, с железными уголками — единственного целого предмета в рушащемся мире. Убежище. Он залез внутрь, в пахнущее нафталином чрево, и потянул крышку. Её захлопнуло не его рукой. Кто-то снаружи, спотыкаясь в панике, налетел на сундук. Или это была взрывная волна. Глухой удар. Темнота. Давление. Он не кричал. Нечем было дышать. А потом — хруст. Не в ушах. Внутри лица. Чёткий, влажный звук, как будто под кожей кто-то наступил на хрустальную ветку. И боль. Не острая, а глухая, распирающая, как будто череп хочет разойтись по швам. В темноте сундука он понял: его лицо только что изменилось навсегда. И он даже не видел, как оно теперь выглядит. Прыжок во времени, сонный, рваный. Яркий свет операционной. Голоса сквозь вату: «…осколочный… восстановлению не подлежит… будем собирать как пазл…». Тень отца на стене — неподвижная, сгорбленная. Он не подходил. Боялся взглянуть. А потом — дом. Уже другой. Без смеха. Отец целыми днями молчал, глядя в одну точку. Мать не плакала. Она бухтела. Как чайник, который вот-вот взорвётся. Сначала тихо: «Как ты мог…» Потом громче: «Я же говорила не играть с огнём!» Потом уже не слова, а тихие, ядовитые сцены. Взгляды, полные вины, которые искали виноватого и находили его — мальчика с перекошенным, чужим лицом за закрытой дверью. Однажды ночью он подслушал. Голос отца, сдавленный, раздавленный: «Я не могу. Каждый раз, когда я на него смотрю… я вижу тот фонарик. Я вижу, как я ему его дал. Это я его сломал». Голос матери, острый как стекло: «А я что? Я должна одна? Смотреть на это… на это лицо каждый день и помнить, что это моя жизнь?» Слово «лицо» прозвучало не как часть тела. Как диагноз. Как приговор им всем. Наутро отца не стало. Не в физическом смысле. Он просто ушёл. Сказал, что на вахту, на поиски работы. Не обнял на прощание. Не посмотрел в глаза. Просто перестал быть стеной. А мать… мать осталась. Не чтобы заботиться. Чтобы нести наказание. Она стала тенью, которая ходила по квартире, пила свои «витамины» и смотрела на него так, будто он был не сыном, а живым, дышащим напоминанием о том дне, когда их мир сгорел дотла. И она начала гаснуть вместе с ним. А он… он нашёл свою крепость. Комнату. Маску. Тишину. Он понял правила: его лицо было дверью, через которую в их жизнь пришло несчастье. Значит, эту дверь нужно закрыть. Навсегда. Во сне он снова почувствовал холод металла сундука на щеке. И тот же холод — на щеке сейчас, на диване. Он дёрнулся, просыпаясь, и рука инстинктивно потянулась к лицу, к шраму-реке на скуле. В квартире было тихо. Никакого запаха гари. Только пыль и одиночество. Он лежал, глядя в потолок, и теперь понимал всё с кристальной, жестокой ясностью. Он был не просто жертвой несчастного случая. Он был осколком той самой жизни, который продолжал резать всех, кто пытался его подобрать. Отец сбежал, чтобы не резаться. Мать резалась, пока не кончилась. Финн… Финн подобрал его и умер. Он не плакал. Внутри была только тяжёлая, чёрная уверенность. Звонок отцу был ошибкой. Он звал человека, который когда-то не смог вынести его лица. Что изменилось сейчас? Только то, что лицо стало ещё более разбитым — изнутри. Он поднялся с дивана, подошёл к зеркалу в прихожей, которое всегда висело криво. Посмотрел. И в первый раз узнал того, кто смотрел на него в ответ. Не жертву. Не монстра. Причину. Живой, дышащий крах. Дверной звонок прозвучал как выстрел. Отец. Эмори не спешил открывать. Он смотрел в зеркало, на карту своих руин, и думал, что, возможно, некоторые двери стоит оставить закрытыми. Даже если за ними стучится тень из прошлого, которое ты только что заново пережил во сне и понял до самого горького дна... ... Звонок в дверь. Эмори стоит перед зеркалом. Звонок повторяется, настойчивее. Он медленно отпирает дверь ОТЕЦ стоит на пороге. Он постарел не на семь лет, а на двадцать. В его руках — потрёпанная спортивная сумка. Он смотрит на сына, и его взгляд сразу падает не в глаза, а на шрам. Он замирает. Глотает. « Эмори, боже ..» сказал отец Голос Эмори был плоский , как доска. Он сказал « Заходи.. только не надо » « Что не надо? » сразу возник вопрос « Не надо говорить, что я вырос . Или что всё будет хорошо.. просто зайди » тихо сказал Эмори тяхо потрясываясь. Отец переступает порог. Видит разбросанные вещи, пустые бутылки, осколки замка. Видит дверь в спальню матери, приоткрытую. Он всё понимает без слов.. « Я... я не знал, что она...» спросил у Эмори «.. Никто незнал. Даже я. Особенно я не знал ..» ответ был тихим и уже обречённым . Отец незнал куда деть руки . Долгая пауза, они смотрели друг на друга , Отец спросил про шрамы . « Лицо... Оно... тебе ещё больно?..» «..Оно не болит. Оно напоминает. Каждый день. Как и ты, наверное.» Отец вздрагивает, будто его ударили. «Прости. Я должен был... я сбежал..» .. «Ты не сбежал. Ты выживал. Как и она. Как и я. Мы все просто выживали в том пожаре. Просто у тебя для этого были ноги.» Он поворачивается к отцу. Смотрит прямо на него впервые Эмори добавил «Я тоже сбежал. На три дня. И пока я сбегал, она умерла. Так что не извиняйся. Просто скажи, зачем приехал» Ответ пришёл сразу через несколько секунд «Чтобы забрать тебя. Если... если ты захочешь.».. Эмори сказал «А что будет, когда ты снова увидишь во мне тот фонарик? Когда поймёшь, что забираешь не сына, а пожар?» Отец молчит. Потом подходит и, не касаясь его лица, кладёт руку ему на плечо. Рука тяжёлая, тёплая, неумелая. ... «Тогда я научусь тушить. Далёко от этих развалин. Поехали?» Эмори кивает. Не потому что верит. Потому что выбора нет. И в этом вся их будущая жизнь... .. Прошёл месяц . Последняя встреча . Крыша Они сидят на краю, ноги болтаются над пустотой Велливэлла. Город внизу — скопление жёлтых огоньков, ни один из которых не светит для них. Мэйв курит. Эмори просто смотрит вдаль. «Лео говорит, что зелёное облако — это был конденсат коллективного страха. Типа, физическое проявление. А дождь его нейтрализация.» сказала Мэйв.. «Лео всегда найдёт схему. Даже для кошмара.» сказал Эмори «А ты? Ты нашёл схему для всего этого? » она делает жест, включающий и город, и их самих.. Эмори молчит. Потом говорит не глядя на неё: «Есть только одна схема. Ты подходишь слишком близко — получаешь боль. Финн подошёл — погиб. Мать подошла — сгорела изнутри. Ты... ты уже обожглась. Ещё в сарае, когда вошла в мою квартиру..» Мэйв затягивается, бросает окурок в темноту. Следит, как искра гаснет в падении. «Знаешь, что я поняла, пока тот урод сидел на мне внизу? Я не боялась, что умру. Я боялась, что ты не успеешь. Не успеешь увидеть, что я не такая, как все остальные в твоей схеме.» Она поворачивается к нему. Её лицо в лунном свете кажется вырезанным из камня «Я уже обожжённая, Эмори. Изнутри. У меня свои шрамы. И они не болят, когда рядом чьи-то ещё..» Он наконец смотрит на неё. Видит не девушку, а зеркало. Такой же сломанный механизм, как и он. « Я уезжаю. Завтра..» сказал он «Знаю..» ёё ответ.. «Может, это и есть та самая схема — разбежаться, пока не стало ещё больнее.» Подумал Эмори «А может, схема в том, чтобы найти другого урода, который понимает тебя без слов. И не разбегаться.» Она не целует его. Она прикасается. Не к лицу , а к его руке, которая лежит на холодном бетоне. Кладет свою руку сверху. Её пальцы входят в промежутки между его пальцами, неуверенно, будто проверяя, есть ли там место. «Я буду писать.» сказал Эмори «Не пиши. Звони. Хоть иногда. Чтобы я слышала твой голос. Чтобы знать, что ты не растворился.» чуть улыбнувшись сказала Мэйв . «- А ты? С Лео?» «Лео... он теперь живёт с теориями и взорванным холмом. А я... я буду жить здесь. С дракой внутри и твоим номером в телефоне. Мы все нашли свои сундуки, чтобы прятаться. Только теперь мы знаем, что в них не темно. В них просто тихо.» Они сидят так, держась за руки, пока город внизу не начинает гасить последние огни. Они не «вместе». Они — параллельно. Две линии, которые не пересекутся, но будут идти рядом в одной и той же пустоте. Это не романтика. Это соглашение о перемирии с собственным одиночеством. И для них — это больше, чем любая любовь.. ... 17:33 Он уехал.. Конец ( Я использую ии в качестве исправления ошибок , я не грамотей :/ , а так клянусь историю придумал я! ) Есть наверное ошибки и недочёты .