Охота

      За ним пришлось побегать. Лиланд Моро догадывался, что просчитался и чем-то выдал свои намерения. Может, пистолет было видно через куртку, а может, со временем сущность охотника начала прослеживаться во взгляде. Так или иначе, жертва решила побороться и скрылась от него в лесу.       Телефон в кармане разрывался от сообщений. Лили жалел, что не вырубил его, как делал в самом начале. Сейчас он просто не имел права не быть на связи, и это начинало раздражать.       Спина мужчины мелькала впереди, то скрываясь в зарослях, то возникая вновь, не давая ему нормально прицелиться. Лиланд двигался следом с упорством обозлённого на мир буйвола. Ставшая привычной за последние годы холодная отстранённость растворилась в горящих лёгких и красной пелене перед глазами.       Нельзя сказать, что до этого всегда и всё проходило гладко. Можно сказать нечто противоположное. Про свои первые вылазки на охоту Моро даже думать не хотел. Но со временем ко всему можно привыкнуть, а он, видно, преисполнившись самоуверенности и искренне считая, что основные сложности остались позади, наивно полагал, что теперь всё должно идти как по маслу.       Бен бы сказал: «С хера ли ты так думал, серийный тупица?»       Бен много чего мог бы сказать, если бы видел его прямо сейчас.       Лили ускорился. Он уже слышал тяжёлое дыхание мужчины, которому бег давался явно тяжелее. Так бывает, если перед стартом тебе в бок прилетела пуля и теперь вместе с кровью из тебя постепенно уходят силы. Боль, должно быть, адская, но мужик продолжает бежать. Жажда жизни не даёт ему сложиться под первым попавшимся деревом и смиренно ждать прихода палача.       Заросли становились всё плотнее, ветки били по лицу, рукам и ногам.       Лиланд успокаивался. В конце концов, он тоже не может остановиться и уйти. Он в той же клетке, что и стремительно бегущий сквозь лес истекающий кровью мужчина. Нет никакой разницы, по какую сторону охоты ты находишься. Вы оба в одних и тех же зарослях. Такова природа. Идею о силе воли, благодаря которой люди могут поступать не так, как приказывают инстинкты, истолковывают в корне неверно. Настоящая сила воли как раз-таки заключается в том, чтобы следовать своей природе, даже если обстоятельства это затрудняют. Ты бежишь через боль, потому что должен выжить. Ты охотишься, потому что это делает тебя тем, кто ты есть.       Чем медленнее бежал мужчина, тем лучше Лили себя чувствовал. Скрип веток под ногами, запах хвои, опускающиеся прямо с густых веток сумерки. Он привык настигать их в домах или в машинах, но даже тогда это считалось охотой, а сейчас походило на неё на все сто процентов. И нет, он не приходил в экстаз, загоняя жертву до полного истощения, однако и сказать, что это совсем ему не нравится, Моро не мог. Назовите это профдеформацией, если угодно. Вначале тебе страшно, волнительно, в голове гудят тревожные сирены, ты жмуришься и мечтаешь, чтобы это скорее закончилось. И вот, спустя время, ты уже испытываешь некое удовлетворение, что промахнулся в первый раз и тебе предстоит ещё один выстрел. Опасное, очень опасное чувство.       Силы кончились. Мужчина споткнулся и кулем рухнул в высокую траву. Лиланд невольно вспомнил фильмы ужасов, где жертвы именно так и заканчивали своё сопротивление. Маньяки почему-то в таких фильмах никогда не спотыкаются. Они словно парят над землёй, не замечая ни корней, ни поваленных стволов деревьев. Словно жажда делает их какими-то сверхлюдьми.       Лиланд споткнулся раз десять, пока бежал, но это осталось где-то на краю сознания. Наверное, даже оторви ему в пути ноги взрывом, он бы продолжил ползти следом за мужчиной. В этой роли он действительно мало чем отличается от зверя. По крайней мере, когда берёт в руки пистолет.       — Не надо.       Голос был хриплым и прерывистым. Мужик со стоном перевернулся на спину.       Лили приблизился. Взгляд машинально метнулся к грязному пятну на животе жертвы. Затем поднялся к лицу, искривлённому мучительной судорогой. Лиланд сел на корточки и перехватил перепачканную кровью ладонь, которую тот потянул к ране.       — Пожалуйста.       Со лба тёк пот, смешиваясь со слезами. Из носа капало. Небритый подбородок дрожал. Глаза превратились в два бездонных колодца, полных паники и отчаяния. Лиланд достал пистолет.       — Прошу… Сжалься.       Моро улыбнулся. Той же улыбкой, какой улыбался местному почтальону и соседскому ребёнку. Эта улыбка предназначалась детям и идиотам. Вероятно, жестоко насмехаться над последними попытками сохранить жизнь, однако Лили ничего не мог с собой поделать. Сколько убийц складывали оружие и вызывали скорую, услышав жалобное «пожалуйста»? Конечно, в его мире слова весили очень много и зачастую были эффективнее любой пушки, однако порой они были сказаны настолько не к месту, что ему делалось смешно.       — У меня жена… Дети… Пожалуйста…       Лиланд приставил дуло к его груди, второй рукой продолжая сжимать ледяную ладонь. Он смотрел прямо в глаза мужчины, которые внезапно вспыхнули яростью.       — Гореть тебе в аду.       Сердце билось ровно. Между двумя ударами Лили успел прокрутить все события, что привели его к этой точке, и подумать, что ад уже однажды поглотил его, но после выплюнул и отправил бродить в мире смертных. Между двумя следующими прогремел выстрел.       Тело мужчины подпрыгнуло и обмякло. Лиланд разжал пальцы, бережно опустил руку жертвы на землю и поднялся. Не успел он даже пистолет сунуть обратно за пояс, как телефон снова пиликнул сообщением.       А ведь он так надеялся, что в такой глуши уже не ловит сотовая связь.

***

      Иногда Лиланд бродил по улицам родного города и размышлял, каким был бы сигнал тревоги, означающий: «Вы в опасности, слушайте радио». Такие ещё используют? Кто-то вообще слушает радио? Или в критический момент трансляция сама собой запустится повсеместно, чтобы сообщить… что? Что уже слишком поздно. Вы уже слышите радио и ничто и никто не сможет вас спасти. Поскорее соберите всех, кого любите, чтобы успеть проститься и умереть. И вам очень повезёт, если таковые останутся.       Лили думал, что одним из самых сильных людских страхов является страх умереть в одиночестве. И на какие только жертвы они не готовы пойти, лишь бы не переступать этот порог совсем одним. Лиланд многих держал за руку в последние секунды. Сколько их было? Тридцать? Сорок? И тем не менее, они не переставали выглядеть напуганными и одинокими. При этом те, кто его жертвами никогда не был, уходили смиренно, оставаясь в блаженном неведении.       — Моро, ты задрал уже витать в облаках! — Бен яростно бахнул кружкой с пивом о столешницу. Пена вылилась через край и потекла по гранёным бокам. — Я вообще-то тут!       — Тебя довольно сложно не заметить, — улыбнулся Лили, пригубив свой абсент. — Ты же один занимаешь примерно семьдесят процентов площади.       — Ты домой живым вернуться не хочешь, да? — угрожающе сощурился О’Коннел. — Ещё раз назовёшь меня жирным…       — Но ты жирный, — пожал плечами Лиланд. — Я давно говорил, что тебе пора сесть на диету.       — Когда-нибудь твой язык окажется в твоей же заднице. — Бен залпом проглотил полкружки, закрепляя пророчество. — Новости есть? — смахнув с подбородка пену, он резко стал серьёзным.       — Я бы тебе первому рассказал, — пожал плечами Лили. — И ты должен понимать, что…       — Чёрта с два! — рёв был таким громким, что на них тут же обернулся весь зал. — Чёрта с два, — процедил О’Коннел уже тише.       Лиланд попытался прикинуть в уме, сколько лет прошло с момента исчезновения Марка. И ему стало дурно. Если задуматься, сейчас они с Беном дольше пробыли врозь, чем вместе. Такая преданность не могла не впечатлять, но в то же время это вызывало тревогу.       Маркус Харбор официально признан мёртвым. Его отец прекратил поиски ещё в далёком две тысячи восьмом. Сейчас никто в мире не верит с такой убеждённостью, как в это верит Бен, что Марк сумел выжить, просто по каким-то причинам не может вернуться домой.       Лили был последним, кто говорил с Харбором, когда тот ещё жил в Эшвилле. Бен часто спрашивал, что именно случилось в тот вечер и не там ли прячутся истинные причины побега Марка. Частично — да. Всё остальное известно одному только Харбору, а он дать показания не может или не хочет.       — Ты же понимаешь… — тщательно подбирая слова, выговорил Лиланд, — что даже если мы его найдём, это будет уже не тот Марк, которого мы знали?       Они и сами уже не те Лили и Бен, коих запомнил Харбор. Нет никакой гарантии, что люди, сумевшие подружиться будучи подростками, смогут найти общий язык на пороге тридцатилетия.       И скорее всего, они друг друга даже не узнают. Моро сам себя не узнавал на старых фотографиях. О’Коннел изменился меньше, но тоже не остался точной копией шестнадцатилетней версии себя.       — Не если, а когда, — упрямо буркнул Бен. — Когда мы его найдём. Я его из-под земли достану и заставлю рассказать, какого хрена тогда случилось.       — Как скажешь, — апатично отозвался Лили, подзывая официанта повторить напитки. — Мою версию ты знаешь.       — Знаю. И это не повод свалить, не попрощавшись. И какого хрена он не вернулся после? Год, два, максимум три. Но тринадцать? Что можно делать тринадцать лет?       — Завести семью, заняться любимым делом, — начал перечислять Лиланд, — построить дом, разбить сад.       — Ты точно сегодня договоришься.       — Злишься, что он на свадьбу не пригласил? Марк может скучать по тебе гораздо меньше, чем ты по нему.       Лиланд знал, что говорит именно то, что Бен хочет слышать меньше всего. Забавно, что версия, где Марка удерживают силой и не дают вернуться домой, нравится здоровяку куда больше, чем та, где Харбор просто забыл про них и возвращаться не хочет. При этом он же на самом деле всё ещё за него волнуется. Порой люди вводят Лили в замешательство своими непоследовательными суждениями.       — Иди-ка ты нахуй, Моро, — поморщился Бен, — ты был лучше, когда боялся лишний раз открыть рот.       — Я и сейчас боюсь, — совершенно серьёзно ответил Лиланд, заставив собеседника поперхнуться пивом. — Сложности начнутся, когда перестану.       — Что ещё случилось? — тут же насторожился О’Коннел.       — Ничего. По лесу гулял сегодня.       — Как же ты меня бесишь, — простонал Бен. — Почему, когда не надо, твоя хлеборезка не закрывается, а когда речь идёт о чем-то важном, из тебя слова правды не вытащить?       Лили почувствовал на языке знакомый металлический привкус и улыбнулся. Лицо друга вытянулось и побледнело. Лиланд пошире открыл рот, демонстрируя сгустки крови, в которых, если очень хорошо присмотреться, можно было различить блеск пирсинга.       — Мне к абсенту не хватило соли, — продолжив тянуть улыбку, выговорил Лили.       — Больной на всю голову, — припечатал Бен. — Девушка! — крикнул он пробегающей мимо официантке. — Можно нам пачку соли и салфетки? — получив кивок, он повернулся обратно к Лиланду: — Да закрой ты пасть свою. Хорош цирк устраивать.       Моро послушно сомкнул губы, поводил челюстью, словно хотел втереть кровь прямиком в дёсны, и сглотнул. Бен сунул два пальца в рот, притворяясь, что его сейчас вырвет.       За столько лет мог и привыкнуть.

***

      В детстве ему говорили, что со злом должно бороться добро. Полицейские ловят преступников, медики лечат болезни, пожарные тушат пожары. Побеждают с переменным успехом, и нет конца этому противостоянию. Но что делать, если столкнулся с таким злом, против которого нет равного по силе добра? Приходится признать, что порой со злом должно бороться другое зло, и стать этим злом предстоит тебе самому.       Взгляд снова устремился к надгробию. Влага стекала по камню, будто слёзы усопшей. Дешёвый поэтический штамп, но сейчас уместный. Лиланд много времени проводил на этом кладбище, сознательно избегая тех захоронений, что были ему небезразличны. Женщина, перед могилой которой он сидел, была ему незнакома. Точнее, он знал о ней довольно много, но понятия не имел, какой она была при жизни. Что любила, в какой семье выросла, как часто радовалась или грустила. Однако Лили был тем, кто мог уверенно сказать, что её убило. И, возможно, этот факт делал его ближе к ней, чем семья, друзья и коллеги.       Ему нравилось приходить на кладбище ночью. Мертвецы под ногами, правда где-то на небесах. И холодные плачущие плиты, застрявшие между ними. В анемичном лунном свете сложно определить, в каком из двух миров ты находишься, и самое удивительное — ты толком не понимаешь, в каком на самом деле хочешь быть. Порой Лили мерещилось, что мёртвые высовывают из земли костлявые руки и все разом устремляются к нему, чтобы схватить за ноги и утащить за собой. Стал бы он сопротивляться? В одни дни накатывала такая усталость, что ответ был однозначно «нет». В другие Лиланд пребывал в состоянии, когда скорее сотрёт кладбище с лица земли, нежели позволит кому-то себя похоронить. После разговора с Беном хотелось самостоятельно вырыть себе яму подходящего размера.       Лиланд видел десятки документалок про серийных убийц. Почти во всех биографиях одно и то же: детство, изоляция, утрата, неуправляемые фантазии. Моро бы и рад не чувствовать родство ни с одним из них, но реальность играла против него. Кладбище разрасталось. Не то, где он сидит прямо сейчас. То, что с каждым годом становится всё оживлённее у него внутри.       Лили не нравились те фильмы про маньяков. Он смотрел их скорее от безысходности и необходимости убедить себя, что есть в его поведении нечто объяснимое и хоть сколько-то нормальное. Забавно. Лиланд не считал себя больным человеком, но почему-то искал ответы в историях тех, кого общество никогда бы не признало здоровыми.       Джон Уэйн Гейси заманивал к себе подростков и молодых мужчин, после чего опаивал, насиловал и душил. Некоторые жертвы проводили у него в заточении сутки, прежде чем умирали. Лиланд — упаси, Господь! — никогда не испытывал к целям сексуального влечения и уж точно не собирался растягивать их мучения.       Тед Банди рассказывал о своей «неотвратимости», будто желание убивать не выбор, а природный инстинкт. Довольно спорный момент для Лили. Он был уверен, что не может не поступать так, как поступает, однако это не имело ничего общего с желанием оказаться на ступень выше в пищевой цепочке. Напротив, всё его существо стремилось к спасению жизней, а убийства виделись скорее чудовищным побочным продуктом этого стремления.       Эд Гейн, шивший себе кресло из человеческой кожи, вызывал больше всего отвращения. Был период, когда Лиланд в попытках бороться с внутренними противоречиями, выискивал в смерти нечто прекрасное, но как ни силился, не сумел обнаружить в телах даже намёка на произведение искусства. И если честно, он бы скорее обрадовался возможности забывать лица жертв, нежели захотел оставить себе на память собранную из них мебель.       Моро перечитывал отчёты, интервью, судебные материалы. Ему хотелось понять, что делает человека тем, кто он есть. Откуда берётся эта невыносимая тяга к чему-то настолько мрачному? Быть может, ему стало бы легче, стань он одним из тех, кто видел в смерти собственное предназначение?       Он читал про Генри Ли Лукаса, уверявшего, что его руками действовал сам дьявол. Лили был бы рад не просто придумать себе подобное оправдание, но и искренне в него поверить. В самом начале, наверное, это ещё и могло сработать, однако сейчас уже никого не обманешь. Нет в нём ни дьявола, ни Бога. В этом аду поздно присягать тёмным силам и весьма кощунственно начинать креститься.       К общему знаменателю прийти так и не получилось. Многие говорили о контроле и власти. Кто-то действовал из страха и одиночества. Некоторые просто не нашли иного способа доказать своё существование. Каждая из причин находила своё отражение внутри него в той или иной степени, но если присмотреться повнимательнее, ни одна ему не подходила. Впрочем, как и большинство серийных убийц, Моро понимал, что сам остановиться не сможет. Так что нет никакой разницы, станет ли он очередным статистическим случаем для профайлера или же его назовут исключительным и будут пристально изучать. Если когда-нибудь он оступится и его поймают, то могут рассматривать дело под любым углом. Ему уже будет всё равно.       Трель мобильника разрушила могильную тишину. Лили практически возненавидел и телефон, и того, кто отчаянно взывал к нему с другой стороны вызова. Тем не менее он послушно ответил на звонок, бросив извиняющийся взгляд на надгробие.

***

      Кафетерий был битком набит посетителями. Лиланд бросил взгляд на молодого мулата, который сидел за соседним столиком и смеялся во весь голос, не отрываясь от телефона. Общий гул мешал сосредоточиться, и приходилось прикладывать усилия, чтобы отделять его от того, что было действительно важно.       Официантка взяла два бокала с пивом с барной стойки и вместе с ними пошла к компании в центре зала. Кто-то резко толкнул её плечом. Лили напрягся всем телом. Часть напитков пролилась на пол. Девушка выслушала слова извинений и, закатив глаза, отправилась обратно исправлять заказ.       Мужик, что не смотрел, куда идёт, побрёл в угол, где его ждала супруга.       Лиланд пониже натянул кепку, как заправский шпион. В конспирации не было какой-то особой необходимости — его и так практически никто не замечал — он лишь хотел скрыться от звуков.       Пара ждала заказ. Мужик о чём-то увлечённо рассказывал, а вот женщина смотрела на него с выражением вселенской скуки. Рассказчик жестикулировал, тема явно казалась ему увлекательной. Увлечённый незнакомец не заметил, как локтем смахнул стакан, что стоял на краю стола.       Лили уловил одно-два слова. Опять извинения и признания себя крайне неуклюжим. Из недр служебного помещения выбежала уборщица. Мужчина пытался ей помочь, но сделал только хуже, наклонившись и смахнув при этом на пол ещё и приборы. Женщина за сценой практически не следила, потонув где-то в глубинах собственного разума. Лили ей практически завидовал.       Наконец хаос устранили. Осколки собрали, паре заменили приборы. Мужчина встал и направился к туалетам. Лили — за ним. Внутри никого не было, но незнакомец всё равно предпочёл отдельную кабинку для инвалидов. Лиланд замер снаружи, на пару длинных вдохов делая три быстрых выдоха. Как только щёлкнул замок, он навалился на дверь так, что стоявший за ней мужчина упал на унитаз. Ворвавшись, Лили мигом закрыл кабинку, ткнув привставшего было человека в грудь пистолетом. Тот хотел завопить, но крик застрял в горле. Мысленно Моро его даже похвалил.       — Что вам нужно? — пролепетал незнакомец. — Деньги? Возьмите всё, только не трогайте…       Глушитель проглотил шум выстрела и окончание фразы. Мужчина неверяще опустил взгляд на грудь, где расползалось тёмное пятно. Несколько секунд он просто сидел, пока позвоночник не отправил мозгу сигнал, что тело уже умерло. Тогда жертву повело в сторону, но Лиланд успел его подхватить, не беспокоясь, что может испачкаться в крови, и усадил на крышку унитаза.       Думать о чём-то приятном. Не думать о том, что только что произошло. Не пытаться анализировать прямо сейчас, потому что сквозь призму времени поступки кажутся гораздо правильнее. Лили практически силой заставил себя развернуться и выйти, тихонько прикрыв за собой дверь.

***

      — Где ты был? Я звонил тебе весь день.       — Уснул и не слышал звонков, — отозвался Лили. — В чём дело?       Это было чистой правдой, только правда эта ему не нравилась. После бара он был измотан так, что как только вернулся домой, рухнул на диван в гостиной лицом вниз и выпал из реальности на несколько часов. Список пропущенных, к его ужасу, показал двенадцать вызовов. Чёрт. С каждым годом это отнимает всё больше сил, хотя когда-то его наивному разуму казалось, что со временем станет легче. Если раньше он мог не спать несколько суток подряд, существуя на одном только адреналине и боевом настрое, то сейчас функционирует на энергетических батончиках, кофе и сигаретах, и даже это его не спасает. Сколько всего можно упустить, если не услышать двенадцать звонков?       — Что будешь на ужин?       — И всё? Ты только это хотел сказать?       — И узнать, где тебя носит. Ты что, только что закатил глаза?       Закативший глаза Лили тихо выругался в трубку. На ужин он хотел стейк с кровью и побольше свежих овощей к нему. Как такового аппетита не было, но требовалось восполнить запасы энергии.       — Я немного задержусь, — выдохнул Лиланд, вспоминая о планах на вечер. — Можешь начинать без меня, потом погрею.       — Разогревать стейк! — простонали на том конце провода. — Лучше бы ты меня ударил.       Лиланд бы и рад, но через телефон это довольно затруднительно. Его потряхивало, по спине струился пот. Он так боялся пропустить нечто важное, а ему начали говорить про ужин.       Пришлось напомнить себе, что он всё же в какой-то степени любит этого человека и должен испытывать благодарность за заботу.       Ещё пару лет назад любые отношения казались чем-то фантастическим. С его-то замысловатым хобби. Постоянно придумывать отговорки, лгать, притворяться нормальным — слишком хлопотно. Бояться, что однажды тебя замкнёт, и человек, мирно спящий с тобой в одной постели, станет следующей жертвой. С самого первого убийства Лили беспокоился о том, что когда-нибудь озвереет, и искренне не хотел, чтобы кто-то в этот момент оказался рядом.       Однако иногда жизнь складывается так, что появляется некто, ради кого ты лезешь читать статьи по психологии, дабы выяснить, умеют ли психопаты любить. Умеют, но в большинстве своём испытывают весьма нездоровую привязанность. Они помешаны на контроле и подавлении партнёров и часто выходят из себя, если что-то идёт не так, как им бы того хотелось. Сосуществование на равных для них возможно в крайне редких случаях. Из тех статей Лиланд сделал вывод, что либо ему повезло, либо он не психопат.       — Буду поздно, — напомнил Лили и повесил трубку.

***

      Решено было идти пешком. Лиланд кутался в куртку, пробираясь по лабиринтам вечернего города. Тут почти ничего не изменилось с тех пор, как он был ребёнком. Всё те же однотипные дома, горные массивы, обнимающие Эшвилл с четырёх сторон. Узкие улочки. Много парков и пешеходных троп. Порой ему казалось, что время застыло над треугольными крышами и всё вокруг замерло в одной точке.       Добравшись до места, Лили уже стучал зубами от холода. В горле першило от четырёх выкуренных сигарет. В животе урчало, и весьма некстати в голову полезли мысли о стейке, который ждёт его по возвращении домой. А ведь когда-то желудок бы взбунтовался, если бы он заикнулся про еду во время охоты. После первого убийства его рвало несколько часов, хоть и было нечем. Это было ужасно. Жертва вжималась в угол и умоляюще смотрела на него полными слёз глазами. К своему ужасу, Лили понял, что и сам рыдает. Он знал ту девушку много лет и помнил её совсем маленькой. А однажды ворвался к ней в комнату глубокой ночью, разбудил и заставил встать. Он не заботился о шуме, не думал, что может оставить следы. Он думал только о том, что пистолет в руках ходит ходуном, и если он не выстрелит сейчас, то не выстрелит никогда. Жертва среагировала как надо. После выстрела её отбросило назад, из раны потекла кровь. Она сползла на пол, оставляя след на стене, изо рта рвалось хриплое дыхание вместе с розовыми пузырями, пока всё не стихло.       А вот его реакцию назвать нормальной было довольно сложно. В тот момент ему казалось, что пуля зацепила их обоих. Что он тоже умирает. Это его сердце больше не гоняет кровь по организму, а взгляд затягивает мутной пеленой.       Врезав себе мысленную пощёчину, Лиланд вернулся в настоящее. Он давно научился держать пистолет твёрдой рукой. И пусть до меткости Марка ему всё ещё далеко, это никакая не проблема, если стрелять с расстояния вытянутой руки.       Перемахнув через низкий забор, Лили привычно прокрался к задней двери. Повозившись с отмычками, скользнул внутрь и оказался в крошечной уютной кухне. Сколько таких кухонь он видел? Иногда ему казалось, что он видел уже все кухни Эшвилла. Они почти ничем не отличались друг от друга. Даже запас продуктов везде был примерно одинаковым. Как и груда посуды в раковине.       Из-под двери в гостиную сочился голубоватый свет. Хозяйка смотрит турецкие сериалы по вечерам и сейчас, вероятно, не стала отходить от привычного распорядка. Лиланд преступно мало наблюдал за этим домом. Обычно ему требовалось около недели, а тут прошло только два дня. Хотелось бы сказать, что это связано с накопленным опытом, а не с пробудившейся халатностью. У него на фоне мелькал мужик из бара, мог ли он поторопиться с этой семьёй?       Сомнения подобного рода преследовали его на каждом углу. Раньше Лили спотыкался о них и заставлял себя подумать ещё разок. Однако он всё же научился через них перешагивать. Промедление может дорого обойтись. Ещё одним походом на кладбище, например.       Приоткрыв дверь, Лиланд увидел женщину, что спала на диване напротив включённого телевизора. Обнаружив пульт на столике, он убавил громкость, после чего вернулся в коридор.       Лестница на второй этаж показалась бесконечной. Лили начал скучать по прохладе улицы, потому что с каждой ступенью температура воздуха повышалась. Лиланд достал пистолет. Металл привычно лёг на ладонь, выключая всё лишнее. Он знал, где находится нужная комната. Знал, что должен сделать. Знал, что в данный момент пространства и времени уже ничто его не остановит.       Тянуть не было смысла.       Кровать оказалась пуста. Сердце пропустило пару ударов. В комнате горел ночник, но для кого он горел? Моро пялился на скомканное синее одеяло и готовился уже признать поражение, как за спиной раздался детский голос:       — Вы кто?       Лиланд обернулся. Перед ним стояла девочка лет шести или семи в синей пижаме. Её взгляд не был напуганным, скорее сонным. Волосы намагнитились — видно, она только что оторвала голову от подушки.       Лили склонил голову набок, поднимая руку с пистолетом. Она всё ещё улыбалась, словно видела старого друга семьи, решившего поиграть с ней перед сном. Лиланду не нравилось, как она на него смотрит. Так смотрят люди, которые уверены, что в мире не существует зла и никто и ничто не хочет и не может им навредить. Хоть раз в жизни он смотрел на мир таким взглядом?       Выстрел.       Девочка упала на пол. На её груди, на синей пижаме расползалось кровавое пятно. Зрачки ребёнка как-то странно вспыхнули, будто только сейчас в них зародился огонь понимания.       Спустившись вниз, Лиланд снова заглянул в гостиную. Сериал давно закончился, и по телевизору шла программа про покупки из дома. Схватив пульт, он нажал кнопку выключения. Женщина пошевелилась, перевернувшись на другой бок. Немного поразмыслив, Лили отыскал спальню, принёс оттуда покрывало и накрыл хозяйку, которой, судя по тихим стонам, снилось что-то плохое.

***

      Дома Лили погрел всё же успевшее остыть к его приходу мясо и приступил к позднему ужину, практически не ощущая вкуса. Из ванной на первом этаже доносился шум воды. Челюсти продолжали перемалывать пищу, а мозг устремился за дверь и попал под тёплые душевые струи. Память последовательно отключала воспоминания о двух убийствах за один день, милостиво подбрасывая кадры совершенно иного рода.       В нос ударили молекулы цитрусового аромата геля для душа. Рука сама скользнула под стол. Лили точно знал, что дверь не заперта, но продолжал сидеть, поглаживая член через плотную ткань джинсов.       Иногда Лиланд любил долгие прелюдии и медленный нежный секс. Так, чтобы самого тошнило от слащавости. Чтобы язык на пару с губами побывал везде, где только можно. Шептать что-то развязное на ухо, смотреть прямо в глаза и всем своим видом демонстрировать трепет и нежность.       Чаще он искал физической близости — недолгой и ограниченной потребностью сбросить напряжение. Пустой, почти безымянный сексуальный контакт, когда даже раздеваться полностью лень. Это могло случиться где угодно: от туалета в ресторане до тёмного переулка. В такие моменты Лиланд практически не думал о партнёре, сосредотачиваясь исключительно на самом себе.       Не его вина, что второй вариант побеждает значительно чаще. Он потерял слишком много времени и, наверное, должен наверстать упущенное.       Когда дверь в ванную отворилась, Лиланд уже стоял в коридоре, опершись спиной о стену. Кое-кто неплохо изучил его привычки и вышел, надев только самодовольную улыбку.       — Как погулял? — успел спросить человек, приготовивший ужин.       Лили молча схватил его за руку и потянул вниз. Твёрдый пол — не самое его любимое место для подобного рода активности, но тратить время на передвижения не хотелось. Мозг отключился, уступая место инстинктам. Послышался звук расстегивающейся ширинки. Лиланд и под угрозой смерти не смог бы сказать, кто из них её расстегнул, однако был очень благодарен тому, кто это сделал.

*

      — Надо бы постелить сюда ковёр.       Лиланд лениво повернул голову и поцеловал его в плечо.       — Прогулялся хорошо, — с запозданием ответил он. — Подышал свежим воздухом.       Рядом раздался приглушённый смех.       — Что смешного? — прикинулся обиженным Моро. — Психологи рекомендовали мне…       — Неспешно бродить по ночному городу, а потом втрахивать меня в пол?       — Не веришь? Там так и написано. Слово в слово.       — Весьма необычные рекомендации. Надеюсь, твой психолог не всем это советует. У меня и без того загруженный график.       — Это индивидуальный подход. Завтра хочу сходить в одно место, — без перехода сказал Лиланд. — В первой половине дня.       — Зовёшь на свидание? Без цветов не пойду, у меня принципы.       — Будут тебе цветы.

***

      И ведь не соврал. В лесу были не только цветы, но и трава, деревья и прочие атрибуты романтичной прогулки. Лиланд, совсем недавно в почти такой же локации гонявший жертву, сейчас чувствовал напряжение, не сравнимое с тем, что испытывал во время охоты.       Память — дырявое ведро, набитое гвоздями. Он петлял по одним и тем же тропам, слушая ехидные комментарии, и никак не мог найти то самое место.       Карман тянуло вниз. Там лежал складной нож. Не тот, что когда-то принёс в этот лес Маркус Харбор. Тот, наверное, уже давно покоится на какой-нибудь свалке. Но всё же при выборе оружия Лили руководствовался далёким детским воспоминанием и вроде бы приобрёл нечто похожее.       — Только не говори, что собрался перерезать мне горло и утопить в болоте.       Лиланд скривился. Топить тело в болоте — просто отвратительная идея. В болотах практически нет доступа кислорода. Там кислотная среда и просто нет тех организмов, которые поедают останки. Плюс низкая температура и огромное количество дубильных веществ, которые консервируют тело. В результате даже спустя двадцать лет жертву найдут практически в том же самом виде, в котором утопили. Разумеется, проговаривать это вслух Лили не стал.       — Кажется, здесь, — не очень уверенно пробормотал Моро, остановившись возле большого трухлявого пня. — Или нет?       — Хотя бы скажи, что мы ищем.       Лиланд нахмурился, закусив губу. Наверное, он стареет и становится сентиментальным. Или наслушался Бена. Пускай веру О’Коннела в неизбежное возвращение Марка никто давно не поддерживает, она всё ещё жива и витает в воздухе. Лили не помнил, как выглядел Маркус. Как он разговаривал. Помнил только нож, со свистом пролетающий возле его лица, и кровь, капающую на дно раковины. Довольно занимательный видеоряд.       Моро достал нож и поиграл им на весу.       Его спутник приподнял бровь в вопросе, кажется, перестав думать про болото только в качестве шутки.       — Лиланд?       Лили представил, что сейчас, точно так же, как много лет назад, рука самопроизвольно кинет нож и лезвие устремится к единственной цели. Вот тьма заползает ему в рот, нос и уши. Вот он глотает эту тьму и позволяет себе захлебнуться. Мир темнеет.       В прошлом он был так напуган, что с трудом удержался на ногах. Сейчас его разум остался трезвым и почему-то начал подкидывать способы смыть следы крови так, чтобы её не обнаружил люминол. Зачем? Как и любой преступник Лиланд постоянно искал пути отхода, несмотря на то, что надеялся, что они ему никогда не понадобятся.       — Лиланд! — голос стал требовательнее и наполнился раздражением.       Лезвие со свистом рассекло воздух. Моро удивлённо посмотрел сперва на руку, которая продолжала сжимать нож. А потом до него дошло, что металл полоснул пространство рядом с его собственным лицом. Из ствола дерева напротив торчала рукоять.       Лили обернулся.       Теперь перед ним стояли двое. Один с равнодушным видом ждал реакции, а второй с вызовом играл на весу ещё одним ножом.       Лиланд часто заморгал, решив, что разум снова играет с ним в какие-то чудовищные игры. Тепло его тела устремилось к ногам и через подошву ботинок потекло под землю.       С ветки сорвалась стайка птиц. Лили подумал, что птиц напугало что-то громкое. Его собственный испуганный крик, который он даже не заметил, отгородившись от происходящего стеной потрясения.       Оружие выпало из ослабевших рук. В нём уже не было никакого смысла. Колени согнулись под навалившейся тяжестью.       Тьма всё же сумела его догнать. Не та, что пришла к нему в далёком две тысячи седьмом. Эта тьма наградила поцелуем сначала глаза и подарила покой и умиротворение. Опавшая листва покорно приняла его в свои объятия.       И всё стихло.