Рождественский сюрприз

— Ты меня вообще слушаешь?       Развязный голос Мэнди выплывает из-под помойки мыслей, центральной фигурой которых неизменно — уже столько времени — является Микки.       Микки.       Микки Милкович.       Йен устанавливает с Мэнди зрительный контакт, чтобы та сама додумала то, о чём он молчит, и она, конечно, фыркает, поправляя на плече обветшалую сумку. В её подведённых глазах проскакивает хитринка, и вот уже очередь Галлагера закатывать глаза, ибо они точно одновременно подумали об одном и том же. А ещё о реакции Микки на это.       Иногда пиная ногой толстый слой снега вне дороги, Йен продолжает идти молча, пока Мэнди раскуривает сигарету. На глаза попадаются украшенные яркими огнями гирлянд бары и супермаркеты, а где-то на площади вовсе стоит нарядная ёлка — Рождество всё-таки, мать вашу. Галлагер чувствует, как в нём поднимается тепло, рождённое откуда-то из глубин той нормальности, которая, вероятно, крупицами вроде как всё ещё в нём сохранилась. Морозный воздух колит лицо, обдавая его румянцем, и его дурацкую шапку дополняют эти красные щёки — Йен выглядит как никогда очаровательным. В его глазах витает тот отдалённо детский блеск, который напоминает об этой невинной радости празднику, предвкушению чего-то обязательно хорошего. А ещё Галлагер думает, что, возможно, встретить Рождество с Микки в его жизни — это чуть лучше, чем без него.  — Эй, ты же не забыл про пари? — лукаво улыбаясь, Милкович выбрасывает сигарету под ноги и останавливается. — А то больно счастливый расхаживаешь.  — Бля, да помню я, — ехидно ухмыльнувшись, Йен слегка толкает Мэнди в плечо. — Уже подготовила для меня реквизит?       Мэнди в ответ стреляет глазками, будто уже победила. И это, к слову, является абсолютной правдой, просто она припасла эту новость, чтобы найти действительно подходящий момент.       Когда Лип увидел Галлагера в той херне, которую Милкович нацепила на него, он сначала даже не улыбнулся. Нет, Йен не выглядел по-идиотски, однако видеть его в этом было за гранью понимания. Поэтому Лип развернулся и свалил, пожелав весёлых хороводов с индейцами вокруг ёлки и «прочее дерьмо». Если Галлагер и мог чем-то похвастаться, так это тем, что в какой-то мере весь этот наряд шёл ему с его хитрой улыбкой и смазливым личиком. Мэнди сотни раз за день называла Йена милым, и когда он смущался, покрываясь пунцовым, его вид в самом деле производил впечатление.       Самое забавное отложилось до вечера. Если с самого начала заключения пари этот цирк устраивался для младшей Милкович и принадлежал лишь ей, то Галлагер думал о другом. Он думал о Микки. Именно в этот день думал особенно много. Всяческий раз, когда смотрелся в зеркало, в голове возникали чужие глаза и прикосновения, потому что Микки должен хотя бы немного над этим посмеяться. Посмеяться, а потом предложить сладко потрахаться в подсобке, чтобы никто не увидел его и Йена с его смешными лисьими ушами и хвостом.       Скучающе потягиваясь вдоль стола, Галлагер взглянул на часы. Ровно девять — пора закрывать магазин. Йен был слегка сонным и несобранным, поэтому, потирая глаза, с опущенной головой поплёлся к двери и только потом наткнулся на знакомый запах, холод и ощущение прилива крови в жилах.       Микки.       От него несло уличным морозом, табаком, порохом и грязью — как всегда. Галлагера возбуждал этот запах. Он терял от него голову, если говорить точнее. Сосредоточенный на собственных натуженных нервах, Йен с ними и пробыл те секунды, пока они стояли напротив друг друга молча, особо и не заметив, что это странно. Галлагер забыл даже о том, как выглядит: стало привычно целый день ходить с ободком на голове и резинкой на пояснице. А вот у Милковича выражение лица была неописуемо. Вероятно, он был настолько в недоумении, что для него легче было бы пристрелить Йена, чем отреагировать.  — Ты чё, бля, травки перекурил? — резко спрашивает Микки, оглядывая Галлагера с ног до головы.       Естественно, что Милкович пришёл потрахаться. А тут его встречает Йен в лисьем обличии, и это, блять, чертовски сбивает его с толку. Галлагер в ответ на его слова улыбается, опустив зелёные глазки вниз, а потом снова направляет прямо на Микки в ожидании какого-то мнения или иной реакции. Милкович настолько недоступен, что это делает Йену почти больно, поэтому он хочет увидеть долгожданные эмоции, какой-нибудь всплеск, пусть это будет даже неприятно для него.  — Блять, ты ждёшь, что я прокомментирую эту хуйню? — растерянно бросает Микки, но всё же выгибает бровь как бы в унисон вопросу.       Галлагер чуть откидывает голову, и улыбка его сливочным маслом растекается по лицу. Он получил не совсем то, чего хотел, но так приятно видеть Милковича таким ошарашенным, что Йен не может скрыть своего довольства. Его слегка взъерошенные рыжие волосы почти сливаются с лисьими ушами, и добавьте к этому ехидную, по-своему нагловатую улыбку Галлагера — в чистом образе лис. Милкович даже сглотнул от такого представления, продолжая настырно пялиться, хотя уже выказал своё нежелание что-либо говорить по поводу этого. Просто это чертовски странно.  — Мне надо закрыть магазин.       На некоторое время оставив Микки вместе со своими размышлениями, Йен обходит его и занимается своими делами. Милкович, всё ещё слегка красный от холода, закусывает губу и думает, как не думал, наверное, никогда. Поглощённый Галлагером в этом тупом образе, Микки не может понять, почему ему это понравилось. Он знает, что ответ висит на поверхности, но не хочет до него дотрагиваться, хотя это очевидно, как ничто другое — Йен милый. С этими долбанными ушами и хвостом он милый, а ещё, блять, горячий, потому что у Милковича уже стягивает где-то внизу живота, так ещё и эта Галлагера нахальная улыбочка. Микки от себя всем естеством отталкивает дурацкую мысль потрахаться с Йеном таким, но после поток его рассуждений снова разворачивается к тому, насколько это было бы неплохо. Как же Милкович ненавидит Галлагера с его непредсказуемыми выходками.       Микки разворачивается, когда свет внезапно гаснет, и Йен оказывается очень близко. Его тёплое дыхание остужает Милковичу лицо — это кажется настолько интимным, что Микки хочет врезать этому лису, знающему, как подступиться. Ком застревает в горле, стоит руке шевельнуться, однако та уже гладит на удивление безумно мягкие уши на голове Галлагера. Милкович уже жалеет, что показал свой интерес, а не обыкновенное безразличие, как это бывает. Какая разница, пришёл Йен в образе лиса или орка? Микки нужно только потрахаться, и больше ничего. Но он изначально повёл себя неправильно, когда только увидел Галлагера. Не смог справиться с обаятельным мальчиком-лисом.   — Нравится? — Да пошёл ты нахуй.       Даже в темноте Милкович чувствует, как широко Йен улыбается, и это его бесит. Галлагер бесит уже просто потому, что существует — от того, что нравится. Грубо схватив за воротник футболки, Микки неожиданно больно целует, настойчиво сминая чужие губы. А Йен моментально ему поддаётся, уместив широкую ладонь на затылке и пригвождая к себе ближе. Чтобы было теснее. И чтобы было тепло.       А потом становится и вовсе жарко. Милкович чувствует это особенно явно, всё ещё стоящий в куртке, но пыл от этого не становится мягче. Галлагер чувствует, будто Микки режет его своими мягкими губами, что звучит парадоксально, а на деле Йен настолько хочет Милковича, что прикосновения кажутся почти колючими. Никогда Микки не позволял целоваться им так долго: Галлагер в восторге от одной лишь этой мысли. Его руки уже разыскивают желанное тело, стягивая с Милковича куртку, и одновременно с тем Йен толкает его ближе к свету — ближе к подсобке. Видеть Микки, чувствовать его всем своим существом, оставлять на нём свои следы, чтобы к следующему дню было ощутимо. Галлагер жадно хватал его запах, уткнувшись носом в шею, а ладони уместив на бёдрах, пока Милкович лихорадочно раздевался, и это кружило ему голову. Микки тяжело дышал, снимая верх, чувствовал себя почти пьяным от жары.      Он резко поворачивается лицом к Йену, быстрыми взглядами вновь зафиксировав его ушки и хвост. В Милковиче поднимается нечто странное, непонятное, он закусывает губу и заставляет Галлагера снять футболку, после чего садится на близстоящий стол.  — Ещё, бля, ошейника не хватает, — усмехается Микки и тянет Йена к себе.       Не совсем окрепший, но поджарый торс жмётся вплотную, и Милкович ловит кайф. Звучит лязг ремня, от которого возбуждение переваливает за край, и Микки позволяет Галлагеру самому стянуть с него штаны. В подсобке тесно, свет тусклый и жёлтый, однако этого достаточно, пока Йен, очевидно, исполняя для Микки роль, улыбается и щурится, стягивая него штаны. Милкович облизывает губы, зачёсывает назад чёрные волосы, рассматривая веснушчатую кожу. Ему кажется, будто он заколдован, ибо сегодня он позволяет Йену слишком, слишком много. Микки не сделать маленькой сучкой такими мелочами, но Галлагер прижимается губами к выпирающему из-под боксёров члену, и становится до звёздочек хорошо.       Йен какое-то время лижет головку, прежде чем боксёры Милковича сползут на колени. Микки даже не знает, что такое ролевые игры, однако Галлагеру всё равно удалось учесть их в списке его фетишей. Хотя это и не совсем ролевые игры, Йен ещё не видел Милковича таким распалённым, жарким и румяным — даже не стал гаркать за прелюдия, которые они оба, кстати, не особо любят.  — Это какой-то дерьмовый подарок на Рождество? — ругается Микки, чувствуя себя уязвлённым.       Становится плевать, когда и Йен теряет терпение, быстро и беспорядочно находя смазку в карманах брюк. Та щедро выливается прямо на ладонь, и Галлагер смазано ведёт ею по члену, глухо простонав. Затем свободной рукой подхватывает одну из ног Милковича под коленом, смазывает его и слегка опускает для удобства, не замечая, как от нетерпения Микки слегка подрагивает. Кажется, будто их тела обдало дыханием лавы — Галлагер никогда не трахался так жарко. С Милковичем всегда по-другому, всегда лучше, даже если Микки не любит целоваться и не признаёт собственные чувства. Даже если Микки — самый грязный белый парень в Америке, а его отец — известный всеми Терри Милкович. Просто Йен без всякой на то причины, по наивному влюблённо, находит Микки прекрасным. Секс является единственной причиной, из-за которой они взаимодействуют, — если смотреть со стороны Милковича, — и поэтому Галлагер берёт от этого всё: запахи, прикосновения, эмоции. Его кожа, его разум и его сердце напитываются каждым мгновеньем, проведённым вблизи с Микки настолько, насколько это возможно. Невероятно хочется его поцеловать.  — Бля, давай скорее, — сквозь зубы шепчет Милкович, вспотевший от напряжения.       Йен наклоняется к Микки, внимательно всматриваясь в выражение его лица, когда входит — слегка грубо и действительно быстро. Брови Милковича взлетают вверх, полные губы приоткрываются, и он так сладко-сладко жмурится, что Галлагер не удерживается от улыбки. Он сразу задаёт интенсивный темп, продолжая держать свою руку под коленом Микки, а вторую прилепив к его бедру. Пот крупными каплями стекает у Йена по вискам, а ободок с ушами уже начинает мешать, раздражающе качаясь при особо глубоких толчках.       Милкович никогда не стонет, но его грудная клетка с дрожью поднимается, когда Галлагер ведёт вдоль неё языком. Ощущения обостряются, в лицо бросается подобие шерсти, и Микки как-то бездумно гладит пальцами, не задумываясь о том, как это по-дерьмовому странно, что ему нравится эта херня. Сегодня Йен берёт больше положенного, а Милковича почему-то это даже не бесит — он всецело занят тем, чтобы принимать член и теребить лисьи ушки у Галлагера на голове. Возможно, Микки подумает об этом завтра.       Стол от усилий громко скрипит, когда сплавленная кожа, тяжёлые дыхания клокочут по грани в резонансе с ударами бёдер о бёдра. В подсобке жарко неимоверно так, что Йен готов поклясться — он в поту целиком и полностью. И Микки под ним тоже. С разведёнными в стороны ногами, блядски узкий и тёплый внутри, Милкович весь размазан, словно тающая карамель, и Галлагеру безудержно хочется её слизать. Он чувствует, что может кончить в любой момент, потому прижимается к Микки как можно теснее, вылизывая каждый попавшийся участок тела: плечи, ключицы, грудь. Милкович вновь весь подрагивает, когда остервенело дрочит себе рукой, а затем как будто весь поднимается изнутри: ощущает на себе жадный язык Йена. Микки хочет воспротивиться, потому что это слишком, потому что нравится и находит отклик в его теле, но на распри нет никакого грёбанного времени. Всё, что сейчас остаётся — это натянутость в заднице, бесконечно вечный жар и неумолимое желание разрядки. Так пусть же, чёрт возьми, это произойдёт.       Белёсые капли падают на напряжённый живот, а Галлагер смягчает толчки, чтобы понаблюдать, как Милкович кончает. От оргазма сводятся бёдра, всё взрывается праздничным фейерверком и становится до одури хорошо. Йен продолжает двигаться, пока на его милом лице не выступит оскал, и теперь очередь Микки смотреть — он смотрит, не скрывая. Теряя контроль от удовольствия, Галлагер заметно грубеет: толчки жёсткие, хватка безжалостная. И когда он походит к самому краю, то кончает Милковичу на живот — ещё одна вольность, которой Микки бы ему не позволил в ином случае.       Отдышка долгая и слегка неловкая. По крайне мере для Милковича, вытирающего с себя два потока семени. Йен некоторое время приходит в себя, всё-таки снимает с себя обмундирование лиса, выкинув куда-то в сторону и просто стоит, уперевшись руками в стол и пытаясь восстановить дыхание. Когда же Микки берёт одежду и сползает с поверхности стола, Галлагер лыбится во все зубы, смотря ему в спину, когда тот уходит.  — Всё-таки понравилось, да?  — С Рождеством, блять.