Ты исчез

Он не вспомнит сегодняшнюю ночь.  Не вспомнит также, как и все бессонные ночи до этого.  Как и всё то время, проведённое в бесконечных размышлениях, не приведших ни к чему, кроме тупиков и несостыковок.  Пока идеально отлаженный механизм, хранящийся на подкорке сознания, не начнёт выдавать сбой в работе; пока карта не выпадет из уставших рук; пока размытое из-под очков зрение несколько раз на подряд не обманет его, рисуя причудливые тени в окнах палатки.  Тени настолько знакомых фигур, что от одного упоминания ему станет до дрожи в пальцах страшно, холодно, неуютно.  Пока чужое размеренное дыхание не прервется, превратившись в испуганный крик и бесконечные вопросы, на которые он не сможет дать ответ.  Пока солнечные лучи не начнут пробиваться сквозь ненадежные лёгкие стены, трясущиеся от любого дуновения ветра, будто бы высмеивая само свое существование — хлипкое, не имеющее опоры под собой. Шаткое и бесполезное, что можно было бы запросто заменить или забыть.  Что никто бы и не заметил пропажи.  Пока, пока, пока… Отвратительное слово.  Хуже просто некуда.  Слово, означающее конец всего. Напоминающее о том, что, черт возьми, у всего этого есть конец.  И конкретно у этой истории… "Твоя работа выполнена. Возвращайся". …плохой конец.  Нет, серьезно, его долгожданное не-долго и не-счастливо придётся заканчивать этим мерзким, гадким, склизким, до тошноты ворочающимся в горле словом? Будто бы раньше издевательств не хватало, спасибо, прям подарок с небес, подобный зловещим смертоносным кометам Кото.  Уходить, не попрощавшись, — вот это его конёк, чтоб вы знали, а откуда взялось противное сочетание четырёх букв, означающее смерть всему, что он так упорно пытался выстроить на протяжении нескольких месяцев, задействовав свои лучшие качества и умения, взращенные с детских лет непосильным трудом… — Соберись, — резко прошептал Хьюго себе под нос, собирая спутанные мысли в кучу.  Отняв руки от осунувшегося, в последние дни заметно похудевшего лица, он впервые ощутил себя таким безнадежно уставшим.  Повзрослевшим лет так на пятнадцать.  О Деманитус, да здесь только седых волос не хватает, ну, для полной картины человека, беспрекословно следующего любому приказу одной пожилой ворчливой… Нет, ладно, он ещё хочет жить, поверьте.  И его урчащий желудок является хорошим тому подтверждением. Отличным, можно сказать, ведь вся ночная тишина палатки теперь заполнена песнопением его пустого живота.  И это непростительно громко.  Боги, когда он вообще в последний раз ел?  Не то чтобы Хьюго намеренно избегал приемов пищи или же был слишком привередлив, нет, конечно же нет, и это несмотря на то, что Нуру пыталась убедить всю команду в обратном.  Но, если вы хотите быть обманутым принцессой, все в ваших руках.  Честно, не знал бы Хьюго о том, что она из высшего общества, то принял бы Нуру за ужасного шпиона — настолько смехотворно плохого, что даже её маленькие уловки показались бы успешными.  Как в тот раз, например, когда она пыталась подсунуть всем вторую порцию овощей за столом и при этом прожигала взглядом одного придурка-очкарика, взявшего за привычку спотыкаться на ровном месте во время погони.  О, точно, или когда она швырнула в него яблоко с такой силой, что Хьюго по инерции налетел на стоящего позади Йонга: внезапный детский крик до чертиков перепугал Вэриана и, не справившись с управлением, повозка налетела на валун, а Прометей ещё полдня отказывался продолжать путь.  Губы непроизвольно тронула улыбка. Совсем слабая, почти незаметная.  На краткий миг.  На долю секунды. Ведь тот день был просто сущим кошмаром и все равно… Хьюго вовремя прикусил себе язык.  …незабываемым.  Слюна быстро смешивалась с кислой кровью, заполняя рот.  Сидеть без дела и дальше было бессмысленно.  Эти воспоминания ему не помогут.  — Да что я творю?!… — прошипел он, запуская руку в волосы и до боли их сжимая.  Как будто бы это поможет.  А свежие в памяти воспоминания и не стертые временем улыбки и глупые ссоры из-за мелочей — нет.  В моменте ему показалось, что кто-то старательно повторяет темп его собственного сбитого дыхания, но, обернувшись, абсолютно ничего не изменилось — и ради всего святого! — вот последнее, чего ему не хватало, так это галлюцинаций.  Однако внутренний голос продолжал настаивать на своем. "Тебе не показалось".  Хьюго знает, что у каждого из их маленькой чудаковатой команды проблемы со сном. Что иногда лучше не ложиться, чем пытаться заснуть. Что кошмары бывают пугающе реальными и что проснуться бывает буквально невозможно, как бы сильно ты не пытался.  Знает, естественно, он все это знает.  В наблюдении ведь и заключается его работа, так?  Но он не уверен, что частью задания было выяснение любимых цветов Йонга — кристально-красный и солнечно-желтый. Пометка: эти цвета должны следовать друг за другом во время взрыва фейерверка и молите небеса, чтобы все было строго по плану. Если же порядок будет напутан… Ну, дети поистине страшны в гневе.  Или, опять-таки, вряд ли его миссия подразумевала запоминание разницы между шаровыми и рассеянными звездными скоплениями — Хьюго больше никогда в жизни не будет спорить с этой коронованной занудой, считающей, что она разбирается лучше него во всём.  Хотя, когда он вспоминает, каким азартом горели глаза Нуру, пока она пыталась утереть ему нос и доказать свою правоту, ему начинает казаться, что проигрывать в спорах не так уж и плохо. Не до тех пор, пока это приносит столько радости.  А подыграть разочарование ему совсем не сложно.  Вэриан тогда вел учет их аргументов и после поражения Хьюго смеялся так долго, что начал задыхаться. Сам Хьюго почему-то не додумался спросить, что именно его развеселило, но не обиделся. Тяжело затаить обиду, если лицо ломается и кривится в усмешке.  Возмущаться по какой-то необъяснимо странной причине тоже не хотелось.  Как и задумываться над природой своих поступков.  Он в принципе в тот момент почти не думал.  Отсутствие воздуха породило в мозгу что-то наподобие кислородного голодания, оттого и лицо Хьюго приняло нездоровый покрасневший вид, расплавляя кожу живьем, до костей и черепа.  Вспомнить о дыхании пришлось только тогда, когда чужой заливистый смех перерос в обеспокоенные вопросы.  — Я сейчас с ума сойду, да сколько можно… — захныкал Хьюго, специально ударяясь лбом о поверхность стола.  Да, он знает их лучше, чем они себя сами когда-либо знали.  Да, он прекрасно понимает, что этой ночью ничто не должно потревожить их сон, потому что они заслужили несчастные несколько часов спокойствия.  Все они. Каждый. До единого.  И да, они заслуживают что-то большее, чем то, что он может им дать.  Просто заслуживают кого-то другого.  Не его.  Не предателя.  Хьюго вздрогнул всем своим напряженным, словно натянутая тетива, телом: импульс вышел чересчур болезненным, отрезвляя разум от посторонних и пьянящих хлеще любого элитного красного вина из погребов Галкреста мыслей.   Вино, к слову, и правда считается одним из лучших среди всех семи королевств, да вот только сам Хьюго никак не может его распробовать: он убеждён в том, что эту гадость с низким уровнем сахара не способны пить нормальные люди.  Ну, знаете, те, у кого по венам течет кровь, а не жидкое золото девятьсот девяносто девятой пробы, но что простолюдины могут об этом знать?   Только то, наверное, что в данную минуту он бы не отказался от любого предложенного напитка.  И бокал "для храбрости" был бы очень-очень-очень кстати… Так.  Если он продолжит себя жалеть, то к утру от него ничего не останется, уж Донелла об этом позаботится. Хьюго с силой хлопнул себя по щекам. Нужно что-то делать.  Он судорожно выдохнул, пока в голове из угла в угол продолжала стрелять одна и та же мысль — о, он точно знал эту мысль — такая запретная, опасная и жестокая.  За подобную мысль он бы уже отсидел в темницах всех королевств поочередно, без права увидеть небо хотя бы одним глазком.   Он был бы уже…  "Может, я не хочу уходить".  …мёртв.  Неважно, у него все равно нет права даже думать о подобном.  И он знает об этом.  Трясущиеся руки в кожаных перчатках без пальцев начинают аккуратно сгребать все с полок и вытаскивать вещи из ящиков шкафов. С каждым действием набираясь уверенности, они перебирают корешки книг одну за другой; ищут те, из которых буквально вываливаются записки, свернутые бумажки и прочий хлам, отвлекающий от монотонной поисковой работы.  Хьюго приходится моментально себя одернуть, когда осознание стреляет в висок, накрывает его удушливой волной и вызывает неприятные мурашки по всему телу.  Неужели он правда только что назвал послания Уллы, что помогали им в прохождении всех испытаний и которые так долго пытался расшифровать Вэриан, проводящий ночи без сна и до последнего убежденный в гениальности своей матери…  О нет.  Нет, нет, нет.  …хламом?  Хьюго просто хочет исчезнуть.  Безболезненно и быстро.  Провалиться сквозь землю, а потом, лет так через двадцать, появиться на другом конце земли, где бы он никого не знал, ни от кого не бежал и ни от кого не зависел.  Но, даже если это случится, Хьюго не будет к такому готов.  Он знает все и про всех, а сам без понятия, что делать с данной ему жизнью.  Когда все стало настолько трудным? Он просто не готов к тому часу, когда можно будет вдохнуть полной грудью, не испытывая жгучую резкую боль под рёбрами, от которой все естество скручивается и задыхается от слепого страха перед неизбежным.  Не готов к тому, что можно, не задумываясь о последствиях, перешагнуть за порог палатки и убежать так далеко, как только позволят его уставшие от долгого путешествия ноги.  Что можно будет просто жить и идти вперед.  Ему нужно будет продолжать идти вперёд, хочет он того или нет.  "Время, Хьюго. Ждём тебя в лесу до рассвета". …но этого все равно не случится.   И нет тогда смысла думать о невозможном.  Все будет также, как было и до этого задания: ничего не изменится, совсем ничего!  Донелла не станет ценить его больше или выдавать двойную долю за каждую дальнейшую работу. Он не разбогатеет до неприличия, не купит себе огромный дворец с прислугой и не будет свободным до конца своих дней, превзойдя всех военных инженеров Ингварра.  Он не верит в чудо.  Это глупо.  Верить в лучшее — верх безумства.  Это аксиома, неоспоримый факт.  Что вообще в такой ситуации делать?  Его не обучали подобному на силовых тренировках; не рассказывали об этом, параллельно устраивая допрос очередному торговцу с подпольной перепродажей драгоценных камней; не заставляли повторять слово в слово, пока не будет вызубрено и не бросали в подвал из-за того, что он послушно повторил, а не отыскал новый способ изучения; не приходилось ему до этого сталкиваться с безбожно пустяковым делом, а идти выполнять с переполненным до краев сердцем, знаете, будто бы ещё чуть-чуть и оно непременно лопнет, сначала обрызгав все вокруг чувствами и лишь потом начав сдуваться, оставляя после себя опустошенное телесное месиво.  Остывшее, смердящее, гнилое.  Не похожее на жизнь.  "Я не буду напоминать тебе твои обязанности".  Он не знает, что с собой делать.  У него ничего нет.  Он просто не может так поступить. Всем имеющимся он обязан другим.  "И это твоя благодарность? Очередной провал?".  Не другим — другой.  От этого только противнее.  Разве может он ослушаться её приказа?  "Ты разочаровал меня, Хьюго".  Каждое острое слово забивается высеченным колышком в крышку гроба, чего он также вовсе не достоин. Он ведь так чертовски бесполезен. И так омерзительно жалок.  Человек ли он после этого?  Бред, бред, бред!  Всего лишь никто иной как… Медная шестеренка внезапно выскочила из его вспотевших рук, оцарапав указательный палец и укатившись, судя по грохоту среди ночной тьмы, прямо под стол.  Внутри у Хьюго мгновенно все похолодело.  Кровь тут же отлила от лица, когда он понял, что это не простая шестеренка.  Шипастый ком в горле вызывал тошноту: сознание наперебой кричало об одном.  Только не снова.  Наконец-то опомнившись от бессвязных глупых мыслей, и, едва слышно пискнув от ужаса, он ринулся за небольшой деталькой, чудом не задевая ножку деревянной табуретки, стоявшей прямо под письменным столом Вэриана.  — Сейчас, Лив, сейчас… — бесцветным от паники голосом прошелестел Хьюго, параллельно продолжая ощущать, как из царапины на пальце вытекает кровь.  Нащупать маленькую шестеренку вслепую оказалось гораздо более трудной задачей, чем могло бы показаться на первый взгляд.  И на второй, и на третий, и на десятый. Вам напомнить, кто из их команды отважно отбивается от саркастичных подколов насчёт зрения?  "А что, очки уже не спасают?".  Очень смешно, конечно, обхохочешься. Но Гогглс бы все равно над ним посмеялся — недолго, правда, а потом пошёл бы помогать.  Как делал всегда.  Даже когда его об этом не просили. Даже когда он был не в состоянии помочь самому себе.  Хьюго готов поставить любой свой кривой зуб на то, что Вэриан и в подобной ситуации первым делом помог бы ему, а только потом бы решил выяснить, почему вообще нужна помощь. И по какой причине Хьюго, размазывающий кровь из пореза по выдвижным шкафчикам его стола, что-то искал на полу их совместной палатки в кромешной тьме, с практически собранной походной сумкой на плече, в которой лежат недавно найденные дневники его, Вэриана, матери и несчастные три тотема Деманитуса.  И ведь все равно бы сначала помог. Это просто какой-то… — Ага! Попалась! — победоносно улыбнулся сам себе Хьюго, нащупав небольшую детальку и тотчас кладя её обратно в пришитый дополнительный карман брюк.  Промежутки между неумелыми стежками были настолько большими, что он вовсе бы и не удивился, выпади из кармана что-то ещё.  Не удивился — довольно поверхностно.  Насторожился?  Так уже точнее.  Хьюго давно, по правде говоря, не брал в руки нитку с иголкой: так, что даже не может вспомнить, когда ему приходилось зашивать свои вещи крайний раз. Одежда часто рвалась во время драк: колени счесывались о шершавую поверхность земли до мелких ссадин, локти бились о железные постройки родных переулков, наверное, сотни тысяч раз, а сапоги буквально расходились по швам от старости, но их все равно ни в коем случае нельзя было менять.  Почему? Хороший вопрос от тех, кто ни разу в жизни не оббегал все промерзлые сырые подвалы в проливной дождь и не скрывался в гололедицу от стражников, будучи босым малолетним воришкой.  Хьюго ценил эти сапоги ещё и потому, что именно на них он потратил свою первую настоящую выручку от задания. Его первые кровно заработанные деньги.  Даже не верится, что он способен на честный труд, а не только на грабежи и мелкие кражи фруктов с прилавков.  "Горячий спирт, чтобы согреться".  Кажется, это было так давно.  Словно в другой жизни.  С другими людьми, зовущимися его друзьями.  С другим светловолосым ребёнком, умирающим от голода и холода на грязных улицах Ингварра.  Хватит. Хьюго сжал кулаки с такой силой, что на ладонях остались продолговатые следы от ногтей: это не может продолжаться.  Того ребёнка давно нет в живых, ясно?  Он погиб от рук стражников, ненавидящих сирот и попрошаек; был застрелен военными по приказу Донеллы, потому что та посчитала его беспомощным и бесполезным; он окоченел и опух, как большинство сбежавших из приюта детей, так что ещё нужно, чтобы доказать его смерть?!  Рухнув на пол бесформенным тяжелым мешком, Хьюго зажал голову коленями, словно бы не желая смотреть на жестокий мир вокруг.  "Он не может. Он несерьезно". Остекленевшие глаза видели перед собой лишь тьму беспробудной ночи, а рваные вздохи давались с трудом каждый раз, как он пробовал вернуть контроль над телом.  Проще было не думать.  Зашить рот грубыми нитками. "Зачем он это делает? Издевается?". Что-то мягкое коснулось его дрожащей руки так внезапно, что Хьюго выскочил из палатки, едва придерживая лямку своей походной сумки. Сдержать крик было практически невозможно. Мозг вопил об опасности, о страхе, о прошлом, об отвратительном будущем — обо всём и сразу, одновременно и очень громко.  В ушах стучала кровь и остатки сознания.  Застывшие в глотке слёзы и застрявший на кончике языка вопрос не давали покоя.  "Почему Вэриан думает, что сможет вернуть того ребёнка к жизни?". ••• Свежий морозный воздух ударил в голову. Обеспечил встревоженный рассудок новыми силами. Заволакивал пугающие мысли странной успокаивающей пеленой.  Итак… Хьюго сидел в грязной луже, в упор смотря на своего нежданного ночного гостя.  Руддигер кивнул ему в ответ.  Приехали.  — Смеешься надо мной, да? — раздраженно фыркнул Хьюго, попытавшись встать и тут же поскользнувшись. На ровном месте. Снова плюхнувшись в грязь. Отбивая коленки и локти до синяков. — Да чтоб тебя! — прошипел он уже с неприкрытой злобой.  Енот наблюдал за разворачивающейся комедией, казалось бы, с удовольствием. Размахивая пушистым хвостом из стороны в сторону, зверёк несколько раз обошел вокруг Хьюго и в конце концов сел ему на сумку, вонзив свои маленькие цепкие коготки в кожаные карманы.  Мордочка Руддигера приподнялась в молчаливой усмешке.  Хьюго чувствовал, как глубоко внутри, где-то на уровне сердца, начали тикать часы с обратным отсчётом до взрыва.  Невыносимое мохнатое чучело.  "Ты про себя?". Медленно, не привлекая внимания, Хьюго снял перчатки, оттопыривая каждый палец, показывая мелкому чудищу, что он вовсе не заинтересован в своей сумке, находящейся под властью чужих когтей.  Для пущей убедительности ему оставалось только начать тихонько присвистывать.  — Есть!  Одно резкое движение — и сумка вновь у Хьюго.  Один брошенный дерзкий взгляд на Руддигера — и сапог Хьюго уже зажат в пасти енота.  — О нет.  …и таймер в его груди за секунду достиг отметки из четырёх пустых нулей.  ••• На следующее утро Донелла получит довольно странный отчёт от Сайруса, вынужденного провести всю ночь в лесу и ждать ответа Хьюго.  В документе сообщалось о крике неизвестного происхождения, доносившемся из самой чащи, откуда спешно и испуганно улетали птицы. Когда Сайрус прибыл в это место, то нашел лишь старый, потрепанный суровой жизнью сапог и небольшую кривую записку, к сожалению, написанную знакомым почерком.  Читая приложенную к отчету записку, Донелла ощутила прилив головной боли.  "Не могу уйти в одном сапоге. Остаюсь с детьми. Пока!".