Офсайд

Шейн носил в себе странное, неудобное чувство — смесь беспокойства, неясного возбуждения и неутолимого голода. Это была зияющая внутренняя пустота, которую не могли заполнить ни победы, ни одобрение сверстников, ни мимолетные связи с девушками. Он ощущал ее смутное присутствие с тех самых пор, как стал осознавать себя. Особенно остро пустота заявляла о себе в мире хоккея, мире, который должен был быть его стихией. Он помнил себя подростком на ледяной площадке: пот, едкий и соленый, заливал глаза, стекая по лицу под грубым, влажным воротником свитера. В те первые дни, он слышал голос тренера, будто он доносился из-под толстого слоя ваты — монотонное, далекое жужжание, лишенное смысла. Тогда все его существо было сосредоточено на собственном теле: на тяжелых, почти болезненных вдохах и выдохах, вырывавшихся клубами пара в ледяной воздух. И на запахах. Именно они предательски обострились в его сознании. Он не просто чувствовал их — он будто пробовал воздух на вкус: едкую соль собственного пота, резкий, животный запах мужского тела, усиленный многочасовой нагрузкой. Этот аромат смешивался с холодной чистотой льда и сладковатым запахом деревянных клюшек, создавая густой, дурманящий коктейль. Но главным был запах раздевалки после матча — плотный, горячий, насыщенный тестостероном и усталостью. Он входил туда, и этот воздух обволакивал его, как тяжелое одеяло, заставляя слегка задыхаться, кружилась голова. Это был не просто перегрев под килограммами экипировки. Это было иное — опьянение, против которого он не мог и не хотел найти противоядия. И в этом заключался его стыд и его тайна. Пока другие парни в раздевалке громко кричали, хлопали друг друга по спинам, обсуждая голевые передачи и девушек на трибунах, Шейн ловил себя на том, что его взгляд против воли задерживается на изгибах напряженных мышц на чужой спине, на том, как капли воды стекают по чьей-то шее. Его собственное возбуждение, внезапное и неконтролируемое, было не от мысли о победе, а от этой самой мужественной, потной близости. Он чувствовал себя шпионом в стане своих же товарищей, обманщиком, который участвует в ритуале, но ощущает его совершенно иначе, чем все остальные. Этот острый, «неправильный» восторг, смешанный со страхом быть раскрытым, и был той самой дырой внутри — свидетельством, что он не такой, как они. Не такой, каким должен был быть хоккеист, мужчина, просто парень. Состояние было сродни тяжелому, дурманящему опьянению — голова гудела, тело не слушалось, реальность плыла. Это не было приятной усталостью победителя. Это было что-то другое, что-то стыдное и липкое, оседающее внутри. Потом начинался мучительный ритуал — переодевание. Душевые. Адреналин давно сменился другим, острым и нежеланным возбуждением. Шейн чувствовал, как по телу разливается предательское тепло, и понимал, что не может встать со скамейки. Не сейчас. Не перед всеми. Стояк, болезненный и явный, казался ему таким же кричащим признаком его «инаковости», как если бы он выкрикнул свои мысли вслух. Он изображал занятость, сгорбившись над телефоном, но экран был лишь размытым пятном. Пальцы механически листали ленту, где за минуту ничего не менялось, но он делал это снова и снова, лишь бы избежать прямого взгляда. Он слышал, как хлопают дверцы шкафчиков, как смех и гул голосов постепенно стихают, уступая место шуму воды и эху капель в душевых. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность. Страх быть замеченным сжимал горло. Он пытался играть роль своего же прежнего «нормального» себя. Подходил к немногим оставшимся парням возле своего шкафчика, выдавливал улыбку, отпускал заезженные шутки. Он ловил себя на мысли: а что, если они почувствуют его напряжение? Увидят в его глазах не просто усталость, а что-то еще? Но они не видели. Они просто уходили, оставляя его в покое в опустевшей, пропахшей паром и влажным деревом раздевалке. И это одиночество, которого он так добивался, приносило не облегчение, а новую волну стыда. Он был не просто последним — он был другим. Он был вынужден прятаться, устраивать этот унизительный спектакль только потому, что его тело, его реакции предательски выдавали ту внутреннюю правду, которую он отчаянно пытался отрицать: он не вписывался в эту картину. Он был чужой на этом празднике мужественности, который сам же и создавал вокруг себя. Барьер треснул и впервые внутреннее сопротивление рухнуло. После унизительного проигрыша, лежа в очередном отеле, будучи еще в юниорской лиге, он больше не мог заставлять себя, ломать собственные мысли. В тишине номера, когда рука сама опускалась вниз, он перестал отгонять навязчивые образы. Перед внутренним взором вставали не абстрактные женские формы, а предельно конкретные, узнаваемые детали: выпуклость бицепса под мокрой тканью футболки, капли пота, стекающие по напряженной шее, тяжелые, уставшие плечи, опущенные после тренировки. И запах — густой, животный, смесь пота, льда и мужского тела, — который казался ему теперь не просто фоном, а самым сильным афродизиаком. Фантазия, которая принесла ему первый по-настоящему сокрушительный оргазм, была поразительно четкой и унизительной. Он видел себя на коленях на холодном кафельном полу раздевалки. Не просто принимающим, а жаждущим, служащим. Его губы обхватывали толстый, пульсирующий член, и он работал ртом с отчаянной, животной интенсивностью, пытаясь не просто удовлетворить, а поглотить, исчезнуть в этом акте. Кончил он с громким стоном, залив собственную грудь и подбородок липкими, белесыми струями. На секунду мир сузился до одной точки абсолютного, запретного наслаждения. На автомате, движимый искаженным любопытством и желанием продлить ощущение, он поднес к губам пальцы, обмазанные спермой, и слизал ее. Вкус был солоноватый, чужой, отталкивающий и притягательный одновременно. И в этот самый момент, на пике физической разрядки, на него обрушилась стена ледяного, всесокрушающего ужаса. Какими бы всепоглощающими ни были эти минуты, осознание их смысла ударило с силой десятитонного пресса. Перед ним, как в кривом зеркале, возникли не фантомы удовольствия, а реальные лица. Родное, одобрительное лицо отца, сжимавшего его плечо: «Горжусь тобой, сын». Лицо тренера, чей авторитет был незыблем: «Ты — часть команды. Сила команды — в единстве». Лица парней со скамейки, его братьев по оружию, с которыми он делил лед, боль поражений и сладкий миг триумфа. Он представил себе их взгляды, если бы они узнали. Не просто насмешку, а отвращение, брезгливую жалость, полное и бесповоротное отторжение. Он видел, как рушится все: уважение отца, доверие тренера, братство команды. Он становился изгоем, пятном, «этим самым». Пидором. Он предавал не только негласные правила мужественности, но и тех, кто в него верил. Этот страх — страх разочаровать, быть изгнанным — оказался сильнее любого стыда. Сильнее мимолетного наслаждения. Он рванул с кровати, как ошпаренный. В ванной его охватила паника. Под душем он тер кожу мочалкой до красноты, до боли, пытаясь стереть с себя не только физические следы, но и само это греховное желание. Он чувствовал себя грязным, зараженным. Затем набросился на зубную щетку, яростно чистя зубы раз за разом, давясь мятной пеной, пока горло не свело спазмом от тошноты. Сгорбившись над унитазом, он изрыгал из себя все: пену, желчь, остатки недавнего ужина — словно пытался очиститься и физически. Поднявшись, он встретил в зеркале бледное, искаженное отвращением лицо с красными от трения пятнами на коже. В глазах этого отражения читался не детский испуг, а взрослый, холодный ужас. Это был взгляд человека, заглянувшего в бездну и давшего себе обет. «Никогда», — прошептали его губы, не дрогнув. Это было не просто решение. Это был приговор самому себе, клятва, высеченная в камне страха. «Никогда больше. Никогда не делать этого дерьма. Никогда даже близко не подходить к этой черной, разлагающей душу территории». Он должен был убить это в себе. Должен был. Ценой чего угодно. *** Шейн выработал идеальный протокол выживания. Он больше не бегал взглядом по кафельному полу раздевалки — он смотрел поверх голов, в пространство, с сосредоточенным и слегка уставшим видом игрока, уже мысленно ушедшего с арены. Его поведение было отточенным перфомансом: уверенный шаг, цепкий, оценивающий взгляд, лёгкая, ничего не значащая улыбка в ответ на улыбки девушек. Он концентрировался на деталях — на том, как свет играет в их волосах, на звуке смеха, на движении губ. На всём, что было разрешено, безопасно, нормально. В семнадцать у него была Бриджит. Романтика, одобренная обществом: красивая пара, звезда хоккея и популярная девушка. Номер в отеле на окраине стал логичным этапом. Физически было неплохо, даже приятно. Но в самые интимные мгновения, когда мир сужался до тактильных ощущений, случался сбой. В тот миг, когда он погружался в её тело, за секунду до оглушительного, почти болезненного оргазма, контроль над воображением исчезал. Её грудь в его ладонях, её кожа под губами — всё это растворялось, подменяясь другим, запретным образом. Он хотел заглотить не её. В темноте за закрытыми глазами он видел себя в подчинении, его рвение и жажда были направлены на нечто фундаментально иное, грубое и мужественное. Эта вспышка была настолько яркой и постыдной, что оставляла после себя не удовлетворение, а ледяную пустоту и животный ужас. Они продержались год и даже лето после драфта — последнее лето иллюзий. Затем их пути разошлись: Бриджит — в университет в Ванкувере, а он — на первую ступень карьеры мечты, в систему «Монреаль Метрос». Он был хорош. Очень хорош. Но в этом и заключалась вечная, скрытая драма — он был лишь «очень хорош», а не гениален. Не уникален. Потому что на драфте его имя прозвучало вторым. Всего лишь вторым. Эта цифра въелась ему под кожу, стала внутренней занозой, которая напоминала о себе с каждым рывком на льду. А первым, тем единственным, в кого с первого взгляда поверили скауты, кому сулили лавры и славу, был Илья Розанов. Хладнокровный, выверенный, невероятно одарённый русский форвард, которого без раздумий забрал «Бостон**. Чёртов первый номер драфта. Золотой мальчик НХЛ. Не просто соперник, а живое воплощение всего, чего Шейн не смог достичь, — избранность, дар, неоспоримое право считаться лучшим из лучших. Этот призрак, эта тень от другого, более яркого солнца, будет преследовать его на протяжении всей карьеры. В каждой сводке, в каждом сравнении, в каждом свисте шайбы, летящей не в его сторону. «Неважно», — звучало внутри, как заклинание. Он должен был сделать так, чтобы это стало неважным. Но внутри всё сжималось от паники. Он чувствовал на себе тяжёлый, аналитический взгляд тренеров «Монреаля» — они сравнивали его с Розановым, с другими, с идеалом, которому он не соответствовал. Давление системы НХЛ, где каждый контракт, каждая позиция в составе вырываются с кровью, было чудовищным. Страх оказаться «недостаточным», «разочарованием», «пустой тратой драфт-пика» висел над ним дамокловым мечом. В этом мире не было места слабостям. Неправильное желание, позорная тайна — это была не просто личная проблема. Это была бомба, способная в миг уничтожить всё: доверие тренера, уважение в раздевалке, саму возможность остаться в профессиональном спорте. Один слух, одно неловкое слово — и карьере конец. Поэтому он создал себе броню. На льду он выжимал из себя всё, становясь не просто хорошим, а надёжным, результативным, незаменимым в своей роли. Вне льда он раздувал свою легенду. Он был тем парнем: самым крутым, самым весёлым, самым востребованным. Фанатки действительно толпились у него на пути, и он играл свою роль безупречно. И он трахался. Активно, демонстративно, с разными девушками. Каждая такая ночь была не удовольствием, а актом экзорцизма — попыткой изгнать демона. Каждое женское тело под ним было щитом, за который он прятался, громким заявлением миру и самому себе: «Смотрите. Я нормальный. Я ваш. Я — тот, кого вы хотите видеть в своей лиге». Это был изнурительный, круглосуточный марафон на выживание. Но страх — страх позора, страх увидеть презрение в глазах отца, страх стать посмешищем в мире жёстких, «настоящих» мужчин НХЛ — был сильнее любой усталости. Он сжигал его изнутри, но и давал адреналин, чтобы бежать дальше. Он должен был выстоять. Это был не выбор. Но, как ни старался Шейн выстроить крепость из показной бравады и женских вздохов, главное испытание ждало его там, откуда не сбежать: в святая святых его мира. В раздевалке и на льду. Ему по-прежнему приходилось полной грудью, до хрипоты, вдыхать эту удушающую атмосферу. Воздух после тренировки был густым коктейлем из выдохнутого тестостерона, острого пота, запаха мокрой от напряжения кожи и въедливой, почти металлической свежести старого льда. Это был стопроцентный концентрат мужской силы — тот самый, от которого у него сжималось горло и предательски вздрагивало тело. Под тяжелой, промокшей насквозь экипировкой, там, где никто не мог видеть, чаще всего таилась его самая постыдная тайна: наполовину эрегированный, болезненно пульсирующий стояк. Отклик тела на то, что разум приказал ненавидеть. «Хер с ним», — яростно шипел он про себя, уставившись в пол у своего шкафчика. Он заставлял мозг переключиться на простую, безопасную мысль: «Я просто рад, что эта пытка закончилась. Просто рад». Но затем, невольно, он делал еще один глубокий вдох, и этот запретный аромат снова ударял в голову. Он зажмуривался, пытаясь блокировать реальность, и чувствовал, как рот наполняется предательской слюной — животным, неконтролируемым откликом на то, что должно было отталкивать. Но всё это, клялся он себе, не имело значения. Никакого. Он поклялся. Клялся отцу, который верил, что растит «настоящего мужчину». Клялся «первым» тренерам, видевших в нем перспективу для системы НХЛ, где нет места слабостям. Клялся самому себе в зеркале той ночью. То было просто ошибка юности. Заблуждение гормонов. Один из тех странных, тёмных экспериментов, через которые, наверное, тайком проходят все, но никогда в этом не признаются. Всего лишь мимолётный сбой. Не определение. Не его суть. Его суть — это лёд, шайба, результат, контракт. Всё остальное — шум. Это была работа. Тяжелейшая, круглосуточная смена по поддержанию мифа. Потому что в восемнадцать лет, на пороге большого хоккея, надо было пытаться угодить всем. Родителям, ждущим оправдания вложенных средств и надежд. Тренерам и скаутам, чьи холодные глаза высчитывали не только голевые передачи, но и «характер», «стабильность психики». Своей команде в НХЛ, где в раздевалке царит жёсткая, патриархальная иерархия, и любое подозрение в «слабости» может сделать тебя изгоем. Фанатам, которым нужен неприступный герой, а не запутавшийся человек. Всей этой махине лиги, продающей образы грубой, беспримесной мужественности. Страх разочаровать их, быть отвергнутым этим миром, к которому он стремился всей жизнью, был сильнее любого желания. Сильнее усталости от вранья. Он был топливом, на котором Шейн гнал себя вперёд, глуша внутренний голос и заливая огонь в жилах ледяным пивом и теплом случайных женских тел. Ценой своего спокойствия он покупал право остаться в игре. *** Сразу после подписании контракта с «Монреаль Метрос», он подписал контракт с Reebok. Это случилось стремительно, почти ошеломительно. После удачного драфта и шумихи вокруг «перспективного парня для Монреаля», его агент прислал смс: «Готовься, завтра летим в Детройт, подписываем». Контракт был не астрономическим, но для девятнадцатилетнего парня он казался нереальным. Он стал самым молодым амбассадором бренда в хоккее. Потом, будто по накатанной, последовали другие: Rolex — часы, которые раньше он видел только на запястьях попечителей летних хоккейных лагерей или основателей благотворительных фондов, Old Spice — ирония судьбы, рекламировать тот самый «правильный» мужской запах; ряд локальных соглашений. В феврале, уже в разгар его дебютного сезона, пришел контракт с CCM. Это был уже другой уровень. CCM — это святое. Это клюшки, на которых он вырос, экипировка, которой дышит любой хоккеист. Когда представители бренда, вылетевшие лично на его матч, предложили не просто контракт, а совместную масштабную фотосессию для новой рекламной кампании, Шейн, не вдаваясь в подробности, просто согласился. Это был знак. Знак того, что система НХЛ и смежные с ней гиганты принимают его, верят в его образ. Для родителей это было высшим признанием — их сын будет лицом самой уважаемой хоккейной марки. Но за блеском контрактов и радостью семьи скрывалось двойное бремя. Во-первых, сам дебютный профессиональный сезон был адом. Скорость, физическая мощь, тактическая дисциплина — всё было на порядок выше юниорского уровня. Каждая ошибка стоила дорого и тут же выливалась в критику тренеров и прессы. Он был больше не большой рыбой в маленьком пруду, а одним из многих акулёнков в океане, где каждый боролся за место в пасти к хищникам НХЛ. Усталость была хронической, давление — колоссальным. Во-вторых, и это было, возможно, даже сложнее, — бремя амбассадора. Теперь он принадлежал не только себе и клубу, но и образам, которые продавали Reebok, Rolex, CCM. За ним следили. Он должен был соответствовать. Его публичный имидж стал частью работы. Агент и PR-менеджер теперь регулярно слали ему напоминания: «Шейн, на выезде, когда выходишь из отеля, убедись, что на тебе куртка Reebok, и логотип виден», «На пресс-конференции надень часы, но не выставляй их напоказ, пусть будет частью образа», «В инстаграме в неигровое время — только CCM или наш партнер, никаких случайных брендов». Он научился выворачивать ярлыки на одежде, которую покупал сам, если они противоречили контракту. Даже его «крутизна», его стиль вне льда — теперь всё это было регламентировано, упаковано и продано. Он стал ходячим билбордом. Иногда, ловя на себе восхищённые взгляды парней помладше, он чувствовал не гордость, а странную пустоту: они восхищались не им, а тем глянцевым персонажем, в которого он был обязан превращаться. Каждый выход в свет, каждая фотография в соцсетях были частью спектакля, призванного доказать брендам, родителям, лиге и самому себе, что он — идеальный продукт системы. И этот продукт не мог иметь изъянов. Никаких. Особенно тех, глубоко спрятанных, о которых не знал даже его агент. *** Честно говоря, Шейн даже не обратил должного внимания на тот звонок от своего менеджера. Он прозвучал как очередной пункт в бесконечном списке дел — между утренней силовой тренировкой, ледовой практикой, разбором тактики по видео и обязательным ужином с потенциальным спонсором. Голос в трубке был быстрым и деловым: «Шейн, привет. CCM выбивают окно для съемки послезавтра в Торонто. Впихнул в твое расписание. Просто будь там в десять утра, адрес скину. Это большая кампания». Шейн, стоя посреди стерильного номера отеля в другом городе, глядя в окно на серое небо, лишь тупо кивнул, хотя его никто не видел. «Ага, окей. Ясно». Он не спросил, о какой именно кампании речь. Не уточнил, будет ли это просто портретная съемка или что-то большее. Не подумал, какие могут быть сюжеты или требования. Мыслей не было вообще. В голове гудело от усталости — не просто физической, а тотальной, проникающей в кости. Усталости от постоянного перемещения, от необходимости быть «включенным» на публике, от давления каждую игру доказывать, что контракты ему дали не зря. Согласие было рефлекторным, способом поскорее вычеркнуть еще один пункт из списка и положить трубку. «Фотосессия. CCM. Хорошо». И всё. Он лег на кровать, уставившись в потолок, и мысленно уже был не в Торонто послезавтра, а на льду завтра вечером, представляя себе ключевые моменты предстоящего матча. Фотосессия была просто еще одной обязанностью, одним из многочисленных долгов перед тем образом успешного, востребованного атлета, который он теперь изо дня в день отыгрывал. Глубины, возможных подводных камней или символического значения этой съемки его измотанный мозг просто не был способен осмыслить. Он устал. И в этой усталости было проще всего просто плыть по течению, куда его направляли менеджеры, тренеры и контракты. *** Когда финальная сирена отрезала гул арены и тяжесть последнего сдвига, наконец, сползла с плеч, Шейн чувствовал только одно — всепоглощающую, физическую пустоту. Каждая мышца горела, голова гудела от адреналинового отката. Единственной связной мыслью была мысль о кровати. О тёмном, тихом номере отеля. О возможности просто рухнуть и отключиться на семь часов, не просыпаясь от судорог в ногах или звонка будильника на утреннюю растяжку. Но едва он, мокрый и запыхавшийся, переступил порог раздевалки, его уже ждал Майкл. Его менеджер, вечно заряженный энергией десяти человек, с телефоном в одной руке и планшетом в другой. Его лицо не выражало ни сочувствия, ни понимания только что законченной битвы на льду — лишь деловую сосредоточенность. — Шейн, отлично отработал. Слушай, по поводу следующей недели, — начал он, не дав и глотка воздуха, и его голос, звонкий и чёткий, врезался в общую усталую гулкость помещения. — Послезавтра, съёмка для CCM в Торонто, вылет в семь утра. Чертов Розанов завтра не может. Они перенесли. Поэтому завтра у тебя скайп-интервью с тем журналистом из The Athletic, я скину тезисы. В четверг, после фотосессии, там же в Торонто — благотворительный аукцион в поддержку детской лиги, обязательно появиться, дресс код на твое усмотрение, но с элементами бренда. И по поводу выходных, нам нужно обсудить… Шейн стоял, прислонившись к шкафчику, и слушал этот поток, но слова отскакивали от него, как шайбы от щитков. Он смотрел сквозь Майкла, видя за его спиной запотевшие от пара душевые кабины — обещание хоть какого-то краткого физического облегчения. В ушах всё ещё звенело, а в висках пульсировала усталость. Голос менеджера превращался в монотонное, назойливое жужжание, белый шум поверх изнеможения. Внутри всё кричало о необходимости тишины и покоя. Но он лишь кивал, делая короткие, хриплые выдохи: «Ага… Понял… Окей». Прошло несколько секунд. Его мозг, медленный и вязкий, как патока, наконец-то переварил одно из скользнувших мимо ушей слов. Что-то важное. Что-то, что заставило его моргнуть и медленно перевести взгляд с пустоты на лицо Майкла. — Розанов? — его голос прозвучал хрипло, почти невесомо. — Ты сказал… Розанов, форвард «Бостон Рейдерс»? Майкл прервал свой монолог, смерив его взглядом, в котором смешались раздражение и привычная усталость от невнимательности подопечного. — Ты вообще меня слушаешь, Шейн? Да, он самый. Илья Розанов. Они хотели его на фотосессию вторым амбассадором, но у него плотный график. Послезавтра у вас окно, и вы будете сниматься вместе. Это же, блин, крупная совместная кампания, я тебе вчера ссылку на брифинг кидал! Шейн замер. Усталость, мгновение назад казавшаяся такой всеобъемлющей, вдруг отступила, уступив место ледяной, точечной ясности. Он не читал никакой брифинг. Он не вникал. Он просто согласился. — Это точно? — переспросил он глупо, и его собственный голос показался ему чужим. — С Розановым? — Ну да, — Майкл нетерпеливо щёлкнул языком. — Это же логично. Ты — перспектива «Монреаля», он — восходящая звезда «Бостона». CCM сводит два амплуа, два лица. Это же отличный пиар для тебя. Ты в курсе, какая у него медийность? Шейн был не в курсе. Он был в курсе только того, что сейчас, в этот момент, его ноги стали ватными по совершенно новой причине. Не из-за усталости. А из-за вспыхнувшего в мозгу калейдоскопа образов: залитая солнцем хоккейная коробка, где имя «Розанов» произносилось с придыханием; сводки драфта, где это имя звучало первым; его собственные тайные, грешные фантазии, в которых силуэты в спортивной форме не имели лиц… до сих пор. Теперь у одного из них было имя. И лицо. И оно должно было оказаться в метре от него на завтрашней фотосессии. — Я думал, — тихо выдавил Шейн, чувствуя, как сухость во рту сменяется привкусом паники, — это будет одиночная съемка. — Ну теперь знаешь, — отрезал Майкл, уже снова глядя в планшет. — Так что выспись хорошенько. Завтра тебе надо быть в форме, и не только физической. Там будут крупные шишки из CCM. И Розанов, между прочим, парень с характером, ну ты и сам знаешь. Поэтому наберемся терпения и не ударим лицом в грязь. Менеджер что-то ещё пробубнил про логистику, но Шейн уже не слышал. Семь часов сна, о которых он так отчаянно мечтал, теперь казались недостижимыми. Его ждала не фотосессия. *** …Песок под босыми ногами был уже не раскаленным, а теплым, бархатистым, удерживающим дневное солнце. Шейн не знал, как они здесь оказались. Было только сознание, что они одни. Весь пляж, уходящий к лиловой полосе заката над океаном, принадлежал им. Илья стоял к нему спиной, смотря на волны. Он был без рубашки, в белых пляжных шортах. Закат золотил его загорелую кожу, превращая каждую мышцу спины, каждый четкий контур дельт и бицепсов в рельефное, живое произведение искусства. Песок, как мелкая позолота, цеплялся за рельеф его пресса. — Ты пялишься, — произнес Илья, не оборачиваясь. Его голос был низким, спокойным, но в нем не было привычной насмешливости. Была лишь констатация. Шейн не мог ответить. Его ноги сами понесли его вперед. Он подошел вплотную, так близко, что почувствовал исходящее от тела Розанова тепло, смешанное с запахом соли, загара и чего-то чистого, мужского. Он поднял руку и коснулся кончиками пальцев того места на спине, где сходились лопатки. Кожа оказалась на удивление гладкой, горячей. Под ней перекатился напряженный мускул. Илья обернулся. Его голубые глаза казались темными, бездонными. Он не улыбался. Его взгляд был изучающим, тяжелым. Он медленно провел большим пальцем по нижней губе Шейна, грубо, почти небрежно. — Знаешь, чего ты хочешь? — прошептал он. И Шейн знал. Вся ложь, все запреты рассыпались в прах. Он опустился на колени в теплый песок. Песчинки тут же прилипли к его голой коже, но это не имело значения. Его руки дрожали, когда он натянул резинку низко сидящих белых шорт. Он не видел лица Ильи, только тот самый мощный торс, тень от рельефного пресса, золотую дорожку волос, уходящую под ткань… …И его член. Толстый, уже наполовину возбужденный, с четкими венами, тяжелый и горячий в его ладонях. Шейн издал какой-то сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. Он обхватил его губами, жадно, без всякого искусства, движимый только голодом, который пожирал его изнутри годами. Вкус был соленым, кожным, бесконечно реальным. Он двигал головой, стараясь взять глубже, давясь, но не останавливаясь. Руки Ильи вцепились в его волосы, нежно, а потом все жестче, направляя ритм. Шейн чувствовал каждую пульсацию на своем языке, каждый мускулистый толчок бедер ему в лицо. Он был не слугой, а одержимым. Он хотел исчезнуть в этом, раствориться. Мир сузился до влажной жары, до хватающего за горло сладковато-горького предвкушения, до собственного неконтролируемого стона, глухо отдававшегося у него в груди… Твою мать, Холландер проснулся от собственного рычания, в темноте гостиничного номера в Торонто. Секундная дезориентация. Потом — волна. Горячая, липкая, стыдная волна осознания. Он лежал на спине, и простыня под ним была влажной от пота. Одеяло сбилось на пол. А в боксерах… в боксерах была твердая, пульсирующая, невыносимая боль от возбуждения. Сон был так ярок, что физическое эхо от него сотрясало все тело. Он все еще чувствовал на языке тот воображаемый вкус, жар кожи Ильи на своих ладонях, боль в корнях волос от его хватки. — Бля… блядь, — выдохнул он в потолок, хрипло, с ненавистью. Не к Илье. К самому себе. К этому телу, которое его не слушалось. К этому разуму, который предавал его. Чувство вины накрыло его с такой силой, что стало трудно дышать. Он представлял себе холодный, оценивающий взгляд тренера. Ухмылки парней из раздевалки, если бы они узнали. Падаль. Тварь. Извращенец. Слова крутились в голове раскаленными гвоздями. Но тело… тело требовало. Оно было вне морали, вне страха. Оно помнило каждый кадр из сна. Оно горело. С проклятием, сорвавшимся с его губ, он запустил руку под резинку боксеров. Он не хотел этого. Он ненавидел себя в эту секунду. Но оттянуть момент расплаты он был не в силах. Его движения были резкими, почти грубыми, не для удовольствия, а для скорейшего избавления от этого демона. Он зажмурился, но под веками сразу же всплыл образ: закат, золото на загорелой коже, напряженные мышцы живота, белые шорты, сползающие с бедер… Он стиснул зубы, пытаясь думать о чем-то другом, о вчерашней игре, о графике на завтра, но его мозг, его предательский мозг, выдавал только одно — крупный план, влажность, хватку в волосах. Он снова дрочил, раскрыв рот, закрыв глаза, отчаянно желая чего-то толстого, твердого и длинного внутри себя, чего-то горячего на своем языке. Он рефлекторно втянул в себя воздух. Сглотнул из-за невольно усилившегося слюноотделения. Кадык дернулся. Оргазм накатил быстро, мучительно и мощно. Он кончил со стоном, в котором было больше отчаяния, чем наслаждения, заляпав себе живот и руку липкой, теплой жидкостью. Вслед за короткой физической разрядкой пришла новая, тошнотворная волна стыда. Он лежал, не двигаясь, глядя в темноту. Запах семени, резкий и неприкрытый, висел в воздухе номера, как обвинение. Он чувствовал себя грязным. Оскверненным. Не только потому, что дрочил, а потому, на что. Потому, что даже в его самых тайных фантазиях теперь был конкретный человек. Мужчина. Соперник. Тот, кого он должен ненавидеть на льду, а не жаждать в постели. «Никогда больше», — прошептал он в темноту, как много лет назад. Но на этот раз в этих словах не было силы, а лишь горькая, усталая безнадежность. Потому что он знал — это повторится. Его демон нашел себе лицо. И завтра ему предстоит смотреть на это лицо вживую, делая вид, что ничего не произошло. *** Вместо знойного пляжа — леденящий холод искусственного льда, подсвеченного мощными софитами. Вместо шума прибоя — тишина, нарушаемая только щелчком затворов и краткими указаниями фотографа. Воздух пахнет свежезамороженным льдом и металлом осветительных стоек. Шейн, уже загримированный и облаченный в новейшую, кричаще-белую игровую форму CCM, ждал своей очереди в стороне, прислонившись к борту. Он пытался отвлечься, листая телефон, но его внимание, как на прицеле, было приковано к центру площадки. Там, под ослепительным светом, работал Розанов. Илья. Не «просто парень с пляжа», а воплощение хоккейной мощи, запечатленной в идеальном кадре. Он был в полной экипировке, но без шлема. Ростовые софиты выхватывали каждую деталь: влажные от пота темные волосы, прилипшие ко лбу, напряжение в мощной шее, когда он «замирал» в имитации броска. Фотограф выкрикивал команды: «Илья, давай динамику! Как будто уворачиваешься от силового! Перенеси вес!» И Розанов оживал. Его тело, мощное и отточенное, исполняло танец знакомых Шейну движений, но лишенный скорости реальной игры, этот танец превращался в гипнотизирующую демонстрацию чистой физики. Мускулы спины и плеч перекатывались под тонким слоем формы, как стальные тросы. Он делал резкий выпад в сторону, «уворачиваясь», и бедра, плотно обтянутые хоккейными рейтузами, напрягались, обрисовывая каждый рельеф квадрицепсов и ягодичных мышц. На мгновение, когда он приседал, низко опуская центр тяжести, ткань натягивалась, подчеркивая выпуклость в паху — ту самую, скрытую щитком, но от этого лишь более желанную для воспаленного воображения. «Спортсмен», — пронеслось в голове Шейна. - «Хоккеист. Звезда. Первый номер драфта. Форвард. Бабник. Мудак». Но это были лишь сухие ярлыки. Реальность же била по нему волной, от которой перехватывало дыхание. Его рот снова, предательски, наполнился слюной. Взгляд, будто против его воли, прилип к капле пота, которая, сверкая в свете софитов, медленно скатилась с виска Розанова по скуле, затерялась в щетине на челюсти, а затем, когда тот запрокинул голову, смеясь на что-то сказанное фотографом, — покатилась дальше, по мускулистой шее, под воротник свитера. Блядь. Мысль была тупой, безмолвной и всеобъемлющей. Он будто снова оказался в той пляжной фантазии, только теперь она была кристально четкой, лишенной тумана воображения. Это был он. Во плоти. Тот, на ком Шейн, сам того не ведая, оттачивал свои самые постыдные желания. И сейчас этот человек, этот живой идеал и живой укор, стоял в десяти метрах от него, весь во власти объективов и света. В этот момент Розанов, закончив серию, развернулся и, щурясь от софитов, посмотрел прямо в его сторону. Не на него, а скорее сквозь, оценивая обстановку. Но этого мгновенного взгляда хватило, чтобы Шейн почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Фотограф что-то крикнул ассистенту, и тот, заметив Шейна, энергично помахал ему рукой. — Шейн! Ты следующий. Готовься, сейчас твой выход, потом общие кадры с Ильей! Общие кадры. С Ильей. Рот Шейна стал абсолютно сухим. Усталость, страх, стыд — всё смешалось в один клубок где-то под ложечкой. Он оттолкнулся от борта, чувствуя, как ноги стали ватными не от усталости после матча, а от чего-то другого, гораздо более опасного. Он сделал шаг навстречу свету, навстречу своей ловушке. *** Когда Шейн остался один под ослепительным куполом света, лед под коньками превратился в зеркало его собственной неуверенности. Каждый щелчок затвора отзывался в висках навязчивым эхом — не звуком, а вспышкой: закат, горячий песок, соль на коже. Фотограф кричал указания, но слова доходили до Шейна сквозь густой туман стыда и остаточного возбуждения. «Шейн, агрессию! Покажи мощь!» Он пытался. Он вжимал плечи, сжимал клюшку, корчил привычную «боевую» гримасу. Но его тело, только что пробудившееся от влажного сна, отказывалось подчиняться. Мышцы были скованы не усталостью, а внутренней дрожью. Взгляд, который должен был метать молнии в воображаемого соперника, тупо скользил по сияющей поверхности льда, выискивая в тенях за бортом единственный силуэт, который его и довел до этого состояния. — Шейн, давай оживись! — раздался голос арт-директора CCM, и в его тоне уже звенело раздражение. -Ты выглядишь, как будто тебя сюда привели под конвоем! Нам нужна уверенность! Энергия! Шейн кивнул, чувствуя, как жар стыда поднимается к щекам. Он был профессиональным атлетом. Он должен был уметь включаться. Но как включить то, что сейчас отчаянно пыталось отключиться от реальности и снова провалиться в тот пляжный бред? И тут из темноты на край света шагнул Илья. Он был свеж, как будто только что сошел с обложки, а не провел полчаса в тех же софитах. По плану начинались совместные кадры. Два будущих столпа лиги, два амбассадора. «Химия соперничества», — значилось в брифинге. Химия. Да, она была. Только совсем не та, о которой думали в креативном отделе. Первый кадр: противостояние у ворот. Они встали лицом к лицу, клюшки скрестили. Фотограф просил «напряжение, без эмоций». Илья посмотрел прямо на Шейна. Его голубые глаза в свете прожекторов были невероятно ясными. И в них мелькнула та самая, едва уловимая, хитрая искра. — Расслабься, «Монреаль», — прошептал он так тихо, что только Шейн мог расслышать. — Я не кусаюсь. Обычно. От неожиданности и от абсурдности шепота в такой обстановке у Шейна дернулся уголок губ. Он подавил улыбку, но недоверчивое фырканье вырвалось само собой. — Стоп! — вздохнул фотограф. — Что случилось? — Ничего, — пробормотал Шейн, глядя в пол. — Перчатка жмет. Илья отвернулся, делая вид, что поправляет шлем, но его плечи заметно вздрогнули от сдерживаемого смеха. Следующая постановка была еще хуже. Они должны были сидеть на скамейке запасных, якобы обсуждая игру, в полной экипировке, но со снятыми шлемами. Идея — «момент стратегии, взаимопонимание». Едва они уселись, плечом к плечу, Илья наклонился к нему, как будто что-то объясняя, и его дыхание коснулось уха Шейна. — Ну что, — прошептал он с игривой интонацией, — рассказать тебе, как на следующей игре Бостон будет рвать вашу защиту? От близости, от этого теплого шепота, от абсурдности ситуации в сочетании с вчерашним сном, в Шейне снова что-то оборвалось. — Пошел ты, Розанов, — фыркнул он, а затем не смог сдержать короткий, сдавленный смех. Илья, заразившись, тоже рассмеялся — открыто, громко, по-хулигански. Им нужно было сидеть на скамейке, склонившись над воображаемой схемой, в позе товарищей по команде. Плечо к плечу. Бедро к бедру. Шейн почувствовал, как по спине пробежали мурашки от близости. Запах — чистый, спортивный, с легкими нотами какого-то дорогого геля после бритья — исходил от Ильи. Тот же запах, что и во сне, только без примеси соли и океана. Илья наклонился ближе, будто что-то показывая на льду перед ними. — Слушай, а тебе не кажется, — начал он своим низким, спокойным голосом, — что этот фотограф похож на ту утку, что у «Анахайм Дакс» талисман? Тот же взгляд озабоченный. Шейн опять что-то фыркнул, ну нельзя было не фыркнуть. Потом сдавленно кхыкнул. Илья, не выдержав, тихо рассмеялся — низким, бархатным смехом, который отозвался где-то в самой глубине Шейна, ниже желудка. — Ребята, я умоляю! — Голос фотографа стал воплем отчаяния. — Вы меня в могилу сведете! Сосредоточьтесь! Извинившись, они снова пытались собраться. Но трещина была пробита. Каждый взгляд, каждое нечаянное прикосновение (а их в постановочных «борьбах» и «столкновениях» было немало) теперь вызывало новую искру. Илья мастерски подкидывал поводы: нелепый комментарий о цвете их формы, пародийное выражение лица, когда Шейн пытался выглядеть угрожающе. С одной стороны, эта неформальность, эти срывы снимали чудовищное напряжение, которое сковало его в одиночных кадрах. Смех был глотком воздуха. С другой — каждая совместная улыбка, каждый взгляд, которым они обменивались поверх голов фотокоманды, закрепляли в его памяти образ этого Ильи. Не недосягаемой звезды, а живого, дерзкого, обаятельного парня, который умел снять напряжение и найти общий язык. Это было в тысячу раз опаснее. Потому что этот образ тут же накладывался на образ из сна, создавая невыносимый, пьянящий коктейль. Шейн мучился. Мозг изо всех сил пытался перезапуститься, чтобы выползти из порочных фантазий. Он полагал, что навсегда избавился от них, плотно заперев в глубине подсознания. Но один здоровенный русский в полном обмундировании, делал, так что скучный Холландер был до чертиков возбужден и отчаянно хотел ему отсосать. Финальный кадр. Их поставили спиной к камере, смотреть на пустой лед. «Поза размышления о великом», — сказал фотограф. — «А теперь обернитесь, посмотрите друг на друга. Сурово. Без улыбок». Они обернулись почти синхронно. Их взгляды встретились. Илья держал лицо в каменной, героической маске, как и требовалось. Но его глаза… Его глаза смеялись. В них танцевали те самые озорные искры, которые раз за разом сводили всю серьезность съемок на нет. И Шейн не выдержал. Он снова рассмеялся. На этот раз не фырком, а тихим, сдавленным смешком, от которого дрогнули его плечи. Взгляд его при этом стал не «суровым», а каким-то смущенно-радостным. Илья, увидев это, тоже позволил маске треснуть. Уголки его губ поползли вверх, а в глазах вспыхнуло откровенное веселье. — Вот и всё! — почти закричал фотограф, но в его голосе, наконец, прозвучало облегчение. — Ловите момент! Щелчки затворов слились в сумасшедшую трескотню. И этот кадр — двое гигантов в боевой амуниции, обернувшихся друг к другу со смехом, который рвется наружу сквозь напускную серьезность, — стал сердцем будущей рекламной кампании. Он говорил о молодежи, азарте, легком соперничестве. Никто не знал, какой ценой и из какого ада смеха был рожден этот образ для Шейна. Он сходил со льда, чувствуя странную пустоту и странное тепло одновременно. Тело было истощено, но голова кружилась. Он только что провел несколько часов в близости с человеком из своих самых постыдных фантазий, и этот человек оказался… другим. И от этого всё становилось только сложнее и страшнее. Он сбросил клюшку почти бегом, направившись к выходу со льда, не оглядываясь. Его движения были резкими, угловатыми, выдававшими единственное желание — исчезнуть. «Быстрее. Просто быстрее», — стучало в висках. Осознание того, что сейчас, после всей этой адской, смешливой пытки, они останутся на этой арене одни (ну, почти одни), наполняло его животным, первобытным страхом. Не страхом перед Ильей. А страхом перед самим собой. В толпе, под софитами, под взглядами десятка человек он еще мог притворяться, контролировать себя. Но в тишине пустеющей арены, в замкнутом пространстве… Он знал своего демона. Знал, как тот искусно шепчет. Он едва слышал, как ассистент объяснял: командные душевые уже закрыты, персонал ушел, для них подготовили душевую при тренерской комнате, индивидуальную, через коридор. — Отлично, спасибо, — просипел Шейн, не вникая, и зашагал по незнакомому коридору под трибунами. Его коньки звонко стучали по бетону, эхо разносилось по пустоте. Он торопился так, будто за ним гнались, и, оказавшись в комнате, он с силой захлопнул за собой дверь, прислонившись к ней спиной. Тишина. Только гул в ушах и бешеный стук сердца. Он стоял так секунду, две, пытаясь отдышаться, сбросить напряжение. Но мысль, что Илья сейчас где-то рядом, была физически ощутима, как давление в воздухе. Он сорвал с себя шлем, перчатки, начал расстегивать форму дрожащими пальцами. «Просто прими душ и уезжай. Ничего не смотри. Ни о чем не думай». Но демон уже просыпался. Тихий, навязчивый, знакомый голос зашептал где-то в самой глубине черепа, пока он с трудом стаскивал мокрый от пота свитер. «Один раз. Ты же устал. Ты заслужил маленькую награду. Просто… взглянуть. Один раз. Чтобы запомнить. Чтобы потом, когда будешь один в номере, было что вспомнить. Не по фоткам из журнала, а по-настоящему». Шейн зажмурился, пытаясь заглушить этот шепот. Он швырнул свитер на скамейку. Руки сами потянулись к шнуровке коньков. «Ничего в этом страшного. Все так делают. Просто оценивают конкурента. Его физическую форму. Это же профессиональный интерес, да? Посмотреть, как он устроен. Какой у него… рельеф. Ты же видел только в экипировке. А под ней…» — Заткнись, — хрипло прошептал он в пустоту раздевалки. Но шепот не умолкал, он становился убедительнее, слаще. «Ты сейчас быстро примешь душ и уйдешь. И всё. А что если… задержаться на минуту? Сделать вид, что возишься со шнурками. Подождать, пока он выйдет из душа? Увидеть, как вода стекает по тем самым плечам, по спине… Той самой, которую ты трогал во сне. Увидеть, как полотенце обвивается вокруг его бедер… Просто мельком. Случайно. Никто не узнает. Ты просто… удовлетворишь любопытство. Один раз. Чтобы хватило надолго». Он сорвал с ног коньки и встал, почти бегом направившись к душевой кабинке. Вода должна была смыть это. Облить холодом эту лихорадку. Он включил воду, не раздеваясь до конца, позволяя струям бить по наколенникам, по груди, через ткань. Но даже шум воды не мог заглушить внутренний диалог. Шейн стиснул зубы и ударил кулаком по кафельной плитке. Боль на секунду прояснила сознание. «Нет. Никогда. Это — территория. Чёртова территория, на которую нельзя ступать». Воздух в душевой сгустился, стал влажным и тяжёлым, как в парной. Пальцы Шейна на вентилях дрожали, делая воду ещё горячее, почти невыносимой. Струи били с такой силой, что казалось, смывают не пот, а самый верхний слой кожи. Пар поднимался густыми, слепящими клубами, конденсат стекал по плитке жирными дорожками. Дышать было трудно, но это удушье было частью ритуала, жестоким дополнением к наказанию, которое он сам себе устраивал. «Или… Обменяться парой слов. Дождаться его «случайно». Увидеть его мокрые волосы, капли на ресницах. Услышать его голос без эха арены, в тишине… Ты же можешь. Один разок. Ничего не случится. Просто… насладиться моментом. Спрятать его в памяти. Про запас». Запретная, безумная мысль, пусть и выдуманная, сломала последние укрепления. Шейн прикусил губу, давая себе обещание, которое не собирался держать. Его пальцы, будто живые существа, отдельные от воли хозяина, вначале робко коснулись влажной кожи живота. Он отдёрнул руку, как от огня, но через мгновение, проиграв битву ещё до её начала, позволил ладони скользнуть вниз, к паху, где под мокрой тканью плавок уже выпирала твёрдая, стыдная выпуклость. Он замер, затаив дыхание, вслушиваясь. Шум воды был оглушительным, но сквозь него он пытался пробиться к тишине за дверью. Ничего. Только собственное сердцебиение, отдававшееся в висках. Это была и милость, и проклятие. Значит, он мог продолжить. И значит, он продолжит. — Иль-я-я… — сдавленный стон, больше похожий на хрип, вырвался из его груди, когда он обхватил ладонью свой член. Он не просто дрочил. Это было проживание параллельной реальности. Его правая рука работала с отчаянием обречённого, а левая прижималась к холодной кафельной стене, превращая её в твёрдую, мокрую грудь Ильи. Ильи, Боги. Он представлял, как прижимается к нему в тесной душевой, как мокрые, скользкие тела сплетаются, как его губы прижимаются к тому месту, где шея Розанова переходит в мощное плечо, и он чувствует на языке не просто солёный вкус, а пульсацию вены под кожей. Как его собственная рука скользит вниз по животу, по тропе светлых волос, чтобы найти и обхватить другое, такое же твердое и горячее… В воображении тот знакомый, низкий смех звучал уже не издалека, а прямо у уха, согревая шею теплым дыханием. Он чувствовал, как сильные руки — не призрачные, а очень реальные в своей воображаемой силе — хватают его за бёдра и с силой вжимают в стену. Полуприкрытые голубые глаза Ильи видел перед собой не с насмешкой, а с той самой тёмной, всепоглощающей концентрацией, которую видел у него на льду перед решительным броском. Шейн сжал головку члена указательным и большим пальцем, представив на мгновение, что это губы Розанова. Но нет, губы должны быть мягче, горячее, влажнее. Холландер застонал и вновь очертил головку указательным пальцем. Сжал её вместе с большим в подобии кольца и медленно провел вниз по стволу. Так он иногда представлял, только пальцы должны были быть скользкими не от воды, а от слюны. Очень и очень скользкими. И тогда, если закрыть глаза, можно было представить, как Илья стоит на коленях перед ним, его крепкие пальцы впиваются в бёдра Шейна… Он постанывал, закусив губу, и тут же впился зубами в собственный язык, пытаясь через боль вернуть себе контроль. И было чертовски стыдно. Он делал это здесь, в тренерской душевой, где входная дверь могла хлопнуть в любой момент. Вот сейчас… Или сейчас… Его нервы были натянуты до предела, смешивая страх быть обнаруженным с запретным возбуждением. Этот постоянный, фоновый страх быть застигнутым врасплох лишь подливал масла в огонь, делая каждое прикосновение острее. Пальцы двигались в давно выверенном, привычном темпе, точно зная, как и где нужно нажать, где легонько провести, где оставить едва ощутимые царапины острыми краями ногтей. Он наклонился вперед, прижавшись лбом к запотевшей, холодной плитке. Конденсат размазывался по коже, липкий и чуждый. Инстинктивно выгнув спину, он выпятил таз, слегка раздвинув ноги. На секунду отпустив член, он позволил пальцам скользнуть ниже, погладить натянутую кожу мошонки, сжать, почувствовать её вес. А потом — дальше. Дрожащий указательный палец нащупал сжавшееся отверстие между ягодицами и едва коснулся его, лишь обозначив границу. Он отдёрнул руку, как от удара током. Зажмурился. Во рту пересохло. Губы его были сухими, хотя вокруг бушевала влажность. И… он вернулся. Не просто вернулся, а сдался. Пальцы только очертили контуры. Легонько раздвинули ягодицы… А затем, оттолкнувшись от стены свободной рукой, снова обхватил ею свой член, нащупывая нужный, жадный ритм. Чертовски неудобно. Приходилось выворачиваться, ощущая, как обжигающе горячая вода налипает на лопатки жирной плёнкой, впитывается в кожу. — Илья…— выдохнул Холландер, цепляясь за образ, дорисовывая его в воображении с фотографической точностью: тени между лопатками, которые видел сегодня под софитами, родинки на спине, наличие которых он мог только предполагать, изгиб рта, когда тот не смеётся, а сосредоточен… Это было томительно прекрасно, жарко, унизительно. Унизительно, потому что это были всего лишь мокрые фантазии в пустой душевой. Потому что он был всего лишь одиноким неудачником, гоняющим шкурку, пока объект его желаний, наверное, спокойно разговаривал с фотографом после съемки, даже не подозревая о буре, которую вызвал. Потому что единственная реальность — это скользкая безвкусная плитка под его ладонью и жгучий стыд где-то под рёбрами. Он не размыкал век, сосредоточившись на ощущениях. Сжимал сильнее. Оттягивал вверх. Царапал на грани боли, пытаясь смешать удовольствие с наказанием. Ещё немного… Немного, и он сможет вернуться в свой номер в отеле, где его будет ждать лишь ощущение грязи, от которой не отмыться, даже если содрать кожу мочалкой. Но это будет потом. Сейчас — только он. Илья в его голове. Или не только?.. Шейн замер, ладонь всё ещё сжимая член. Всё его тело, секунду назад погружённое в лихорадочные конвульсии, окаменело и напряглось, застыло в неестественной позе. Пульсация в висках внезапно слилась с каким-то другим ритмом… Это был не звук. Звук заглушался водой. Это было что-то иное. Изменение давления в воздухе? Еле уловимое движение пара за его спиной? Чувство, древнее и безошибочное, — чувство, что ты не один. Он сухо сглотнул. Сердце, только что бешено колотившееся от возбуждения, теперь замерло, превратившись в ледяной ком в груди. Он не решался обернуться. Боялся узнать наверняка. Не решался… но, возможно, уже и не требовалось. Острое, животное чувство — чувство чужого присутствия — пронзило его сильнее любой фантазии. Шейн понял это по внезапной тишине в собственной голове. Демон умолк. Соблазнитель испарился. Осталась только леденящая, кристально ясная уверенность. Он здесь. Чужая ладонь, мокрая и прохладная от струй, хлещущих с потолка, приземлилась ему на поясницу с тяжёлой, неоспоримой уверенностью. Шершавые, влажные пальцы вжались в кожу, скользнули по каплям воды, исследуя рельеф мышц под ней. Шейн попытался сглотнуть, но в горле застрял ком — густой, солёный от пота, переплетённый с привкусом паники и едким шлейфом чужого парфюма, дорогого одеколона, смешанного с базовым, чистым запахом мужского тела. Гость сделал полшага вперёд, и на мгновение к его спине прижался твёрдый, плоский живот — внезапный, обжигающе-холодный контакт, от которого по позвоночнику пробежал разряд чистого, животного ужаса. Затем наваливающийся вес отступил, но его руки тут же вернулись — уже не ладонью, а хваткой. Они грубо, без прелюдий, сжали ягодицы Шейна, раздвинули их в стороны с такой же безразличной оценкой, с какой проверяют спелость фрукта. Твою мать… Оглушительный, чёткий звук шлепка по мокрой коже разорвал шум воды. Боль, острая и унизительная, впилась в плоть. Шейн вздрогнул всем телом, по щекам, несмотря на пар, разлился жгучий, позорный румянец. Этот удар, унизительный до слёз, на долю секунды встряхнул его, вернув контроль над мышцами. Он отдёрнул руку от своего члена, инстинктивно попытался развернуться, оттолкнуть, вырваться из этого кошмара. Но он опоздал. Сильная рука, не тратя времени на церемонии, толкнула его лицом в холодную, мокрую кафельную стену, а тяжёлое тело всем весом навалилось сверху, припечатав, лишив воздуха и пространства для манёвра. Голос прозвучал прямо в самое ухо, низкий, спокойный и от этого ещё более властный, легко пробивающий рёв душа: — Не останавливайся, Холландер. Шейн прижался губами к ледяной, мокрой плитке, пытаясь собрать с неё хоть каплю прохлады, чтобы смочить пересохший рот. Его собственный голос, когда он наконец выдавил его, прозвучал чужим — тонким, сдавленным, полным стыда и немой мольбы, которых он в себе не ожидал: — Пошел ты… Ответом стал новый шлепок — ещё точнее, ещё болезненнее, отдавшийся эхом во всём теле. А следом — настойчивое, твёрдое давление двух пальцев на его сжавшееся, напряжённое до предела отверстие. Боль и стыд смешались в один порочный клубок. — Ты меня не расслышал, — голос за спиной не повысился, но в нём зазвучала сталь. — Я сказал: продолжай. В тот миг Шейн готов был на всё — провалиться сквозь мокрый кафель, раствориться в мыльной пене, исчезнуть в канализации — лишь бы не ощущать этого чудовищного, нарастающего внутри смешения. Не ощущать той призрачной, но всё сжигающей на своём пути дымки возбуждения, которая, к его невыразимому ужасу, начинала сплетаться со страхом в один тугой, позорный узел. Не чувствовать себя предателем — слабым, немым предателем собственного тела, которое вместо того, чтобы кричать «нет», замирало в позорном, покорном параличе, отвечая на грубость пульсацией и жаром. Он хотел отшвырнуть эти чёртовы цепкие руки, вырваться, бежать без оглядки, сжечь за собой все мосты и поклясться никогда, никогда-никогда больше не переступать порог этой душевой. Из этого хаоса мыслей, сквозь хриплый вздох, родилось одно-единственное, выжженное признание: — Розанов… Тихий, шипящий звук, больше похожий на стон, сорвался с его губ. И в тот же миг его пронзило. Не болью. Чистым, неразбавленным, животным разрядом блаженства, мощностью в десять тысяч вольт, от которого свело каждую мышцу, а в висках загудело. Всё его существо, каждый нерв, каждый рецептор сжались, сфокусировались на тех точках, где тело Ильи прижималось к его собственному. Он чувствовал не просто контакт — он чувствовал массу. Потную, обжигающе горячую грудь, вдавившуюся в его лопатки; сквозь вселенский грохот воды он улавливал каждый подъём и спад рёбер в чужом дыхании. Он чувствовал не кожу, а скульптурную мощь мускулатуры под ней. И главное — он чувствовал его. Твёрдый, неоспоримый контур члена, который с хирургической, властной точностью нашёл ложбинку между его ягодиц и вписался туда, как ключ в замок. Шейн почувствовал, как Илья чуть раздвинул ноги, подавшись всем телом вперёд, подстраивая угол, утверждая свой контроль. Тот член скользнул по его мокрой, чувствительной расселине — грубо, без предупреждения, без намёка на нежность. А рука, сжимавшая его бедро, вцепилась в мясо с такой силой, что побелели костяшки пальцев Ильи и у Шейна перехватило дыхание от боли, смешанной с чем-то невыразимо порочным. Шейн дрожал. Конвульсивная, унизительная, всепоглощающая дрожь била его с макушки до пят, пробегала судорогой по каждому позвонку. Он был парализован. Скован этим гремучим коктейлем из шока, леденящего стыда и всесокрушающего возбуждения, которое поднималось из самых глубин, сметая все барьеры. Илья удерживал его на месте без малейших усилий — просто своей массой, своей волей, своим присутствием. — Ты пялился на меня, пока мы фоткались, — прошептал Илья прямо в его шею. Губы, обжигающие и влажные, коснулись кожи, а следом за ними — струйка горячего дыхания, которая будто намертво приклеилась к нему, заставив снова содрогнуться. Шейн, почти без воли, по инерции подался назад, прижимаясь спиной к его груди. Кожа к коже. Мускул к мускулу. — Я видел, как ты смотришь. Пожираешь взглядом. Ты за мной следил. Ты меня трахал глазами, Холландер. Каждым взглядом. — Неправда, — выдавил Шейн, и его голос прозвучал хрипло, надтреснуто и до жути фальшиво даже в его собственных, заложенных водой ушах. Но это была правда. Самая оголенная, постыдная, охереть какая правда. Он готов был сгореть заживо на месте от одного её осознания. Чёрт побери, а он-то думал, что мастерски скрывается, что его броня из бравады и показного безразличия — непробиваема. Илья тихо рассмеялся у него за спиной. Смех был низким, бархатным, вибрирующим, и его дыхание шевельнуло мокрые, тёмные пряди волос Шейна на затылке. Он глубоко, почти смачно вдохнул, будто вдыхал не просто пар, а сам его запах, его страх, его позорное возбуждение. — Я знаю, что видел, — голос Ильи был густым и абсолютным, в нём не оставалось щелей для лжи или возражений. — И я знаю, чего ты хочешь. Чего мы хотим. Хватит притворяться. Его член, твёрдый и неумолимый, снова проскользнул между ягодиц Шейна — уже не случайно, а с намеренным, демонстративным давлением. В разгорячённом, затуманенном сознании Шейна этот член уже приобрёл мифические пропорции — толщиной с предплечье, длиной в запястье, неотвратимая сила, о которой он только смел грезить в самые тёмные ночи. Перед его внутренним взором, несмотря на страх и стыд, всплывала та же картина: вес этого члена на его языке, губы, растягивающиеся вокруг чувствительной головки, солоновато-горький привкус кожи и прозрачной капли влаги, которую он так отчаянно хотел слизать. — Ты меня не знаешь, — попытался огрызнуться Шейн, но фраза повисла в воздухе слабой и фальшивой. Голова его была тяжёлой, пьяной от смеси эмоций, в ушах стоял звон, заглушающий даже рёв воды. Он почти задыхался, и самое ужасное — его собственный таз, предательски, без ведома разума, бессознательно придвинулся навстречу настойчивому давлению, ища большего контакта. В ответ на это движение рука Ильи, скользкая и уверенная, прочертила путь по его мокрой груди — мимо сосков, впадины пупка, ниже, пока не обхватила его собственный, ноющий до боли, твёрдый как сталь член. От этого внезапного, запретного, желанного прикосновения — чужого прикосновения — сам Илья тихо застонал прямо у него в ухе, низко и сдавленно. Он притянул Шейна ещё ближе, впившись зубами в мочку уха в захвате, который был и угрозой, и обещанием. Шейн вздрогнул всем телом, дрожь пробежала от копчика до затылка. — Я точно знаю, — прошипел Илья, и в его словах уже не было места для догадок. Это был приговор, вынесенный на основании неопровержимых улик. — Я знаю, чего ты хочешь, Шейн. Возможно, ты сам себе в этом ещё не до конца признался… пока. Но я могу показать тебе. Дай мне показать. Одна его рука всё ещё работала над членом Шейна, выверяя ритм, а другая лежала плашмя на его животе, удерживая, обозначая границы. Илья на мгновение ослабил хватку — невидимый, извращённый жест джентльмена, будто давая шанс отказаться. Но это была лишь иллюзия выбора, финальная насмешка над его свободой воли. Шейн не знал Илью. Не знал по-настоящему. Всё, что у него было — это хоккейные досье, обрывки интервью, образ с ледовой площадки и сегодняшняя, сбивающая с толку игра во время съёмки. Он не знал, какой этот парень в жизни, о чём мечтает, чего боится. Но он хотел его. Хотел с такой яростной, всепожирающей силой, что она сжигала изнутри все его тщательно выстроенные защиты, все страхи перед последствиями. Он хотел, чтобы Илья взял его прямо сейчас, в этой тесной, пропахшей хлоркой и паром кабинке, под оглушительный аккомпанемент воды, прижав к холодной, неумолимой плитке стены. Никаких иллюзий. Шейн отлично понимал, что происходит. И в этот раз он не стал сопротивляться. В нём что-то надломилось, капитулировало, и на смену борьбе пришла ясность отчаяния. Он резко, почти яростно обернулся в тесном пространстве. Струи воды хлестнули им обоим в лицо, ослепив на секунду. Их взгляды встретились в полумраке, завешанном паром. В глазах Шейна бушевала буря — вызов, отчаяние и немое, всепоглощающее «да». Во взгляде Ильи читалась ответная, тёмная и уверенная, абсолютно понимающая жажда. Шейн вцепился пальцами в мокрые, тёмные волосы Ильи и грубо, без нежностей, притянул его к себе. Их губы столкнулись в поцелуе, который не имел ничего общего с романтикой. Это было столкновение — жгучее, солёное от воды, горькое от осознания, полное ярости за годы лжи и облегчения от того, что ложь наконец кончилась. Они кусали друг друга, их языки боролись, дыхание спуталось. Когда они на секунду оторвались, чтобы глотнуть воздух, смешанный с паром, Шейн прохрипел прямо в его раскрытые, влажные губы. Его голос был низким, хриплым от нахлынувшей страсти и полным той же дикой решимости, что и его жест: — Заткнись, Розанов, ты слишком много болтаешь, — прорычал Холландер, и губы мужчины обрушились на его рот не как поцелуй, а как захват, акт агрессивного присвоения. Не было нежности, только жгучая, солёная от воды и пота жажда. Язык Ильи властно проскользнул внутрь, без спроса, и переплелся с его собственным в грубом, первобытном танце. Шейн ахнул от неожиданности, приоткрыв рот шире, и Илья немедленно воспользовался этим, засунув язык ещё глубже, будто стремился исследовать и покорить каждый миллиметр его рта. И тогда язык Ильи изменил тактику. Он перестал просто скользить и давить — он начал всасывать, с силой, с какой вытягивают яд из раны. Будто рот Шейна был чем-то невероятно желанным и вкусным. Каждый мощный, влажный глоток вытягивал из него остатки воли, застилая взгляд тёмной пеленой, а медленное, почти садистски неторопливое отпускание заставляло нервно вздрагивать в предвкушении следующего. Этот разрыв между почти болезненной грубостью и пронизывающей, запретной сладостью выбил землю из-под ног. Колени Шейна ослабели, готовые предать. Но прежде чем он рухнул, рука Ильи, тяжёлая и неоспоримая, как манжета, впилась в его шею сзади. Не душила, а владела. Фиксировала в пространстве, делая его пленником между раскалённой мышечной стеной спины Ильи, холодом кафеля и этой стальной хваткой. И в этом плену, парадоксальным образом, была его единственная опора. Якорь, который не давал смыть волне абсолютного чувственного безумия. Дрожащая, предательски послушная рука Шейна сама потянулась назад, нащупала знакомую, пульсирующую твёрдость и снова обхватила её. Другая рука, отчаянно ища точку сопротивления в плывущем мире, втиснулась между его собственной мокрой грудью и стеной, упираясь ладонью в плитку до боли в суставах. Он стиснул зубы, чувствуя, как эмаль скрипит от напряжения, и подчинился. Продолжил то, что начал, пока этот монолит из мышц и власти за его спиной с отстранённым, исследующим интересом разминал его ягодицы, водил кончиками пальцев по самому краю сжавшегося, дрожащего кольца мышц — не входя, но и не отступая, лишь обозначая свою территорию и его готовность. «Пожалуйста…» — мысль была не молитвой, а белым шумом отчаяния, бившим в висках в такт бешеному пульсу. Жар был невыносимым. Казалось, под струями воды кожа не очищается, а сходит с него пластами, стекая с плеч и спины раскалённым, алым свинцом. На миг сознание заволокло именно этим цветом — ярким, плакатным, больным. А потом реальность вернулась, сконцентрированная в одном ощущении: огромный, каменной твёрдости член, чей хозяин намеренно елозил им по его пояснице, касаясь прохладной, тяжёлой мошонкой самой сокровенной ложбинки. Гипнотический. Горячий. Абсолютно доминирующий. «К чёрту. Всё. К чёрту». — Внутренний голос, некогда полный запретов, сдался. Осталась лишь пустота и животная необходимость. Он резко, со свистом выдохнул, и его кулак на собственном члене заработал с бешеной, истеричной скоростью, которую сам себе никогда не позволял. Будто от этого, от скорости и силы трения, зависел не оргазм, а приговор. Новый шлепок — отточенный, звонкий, прожигающий — обрушился на мокрую кожу, и боль, острая и ясная, пронзила весь тот водоворот стыда и возбуждения. — Отвяжись! — выдохнул Шейн хрипло, но в его голосе уже не было силы для настоящего протеста. Это был последний, механический всплеск угасающего сопротивления. Он вздрогнул, и всё его тело напряглось, будто по нему ударили током, — его подрагивающие, неуверенные пальцы накрыла другая ладонь. Больше. Сильнее. Твёрже. Шейн опустил взгляд на это соединение — свою бледную, нервную руку под мощной, с чёткими сухожилиями и шрамами, кистью Ильи — и, несмотря на обжигающий пар, по его спине, от копчика до шеи, пробежала ледяная, отчетливая волна. Он мечтал об этих руках. Фантазировал, как они держат клюшку, наносят сокрушительные силовые приёмы, сжимаются в кулаки. А теперь одна из них властно легла поверх его собственной, полностью поглотив её, и начала диктовать новый ритм. Неторопливый. Глубокий. Илья медленно, почти обучающе, повёл их сцеплённые ладони вдоль ствола члена — мощное сжатие у самого корня, затем неспешное, чувственное скольжение вверх, к головке, где его большой палец намеренно задержался, проводя по чувствительной уздечке. Шейн чувствовал каждую пульсацию, каждый бугорок и прожилку так остро, так детально, как никогда не чувствовал, дроча в одиночестве. Затем Илья отстранился, и развернул Шейна в своих руках, а затем отпустился на колени, его движения были плавными и уверенными. Он оказался прямо перед ним. Их взгляды встретились. Член Шейна, твёрдый, налитый кровью и отчаянно возбуждённый, стоял между ними, почти касаясь подбородка Ильи, его длина доставала до середины лба русского хоккеиста. Илья усмехнулся — коротко, беззвучно, уголок его губ дрогнул. Он приоткрыл рот. Медленно, будто пробуя воздух, высунул язык. Плоский, розовый кончик упруго прижался к нижней части ствола у самого основания, и затем Илья провёл им по всей длине вверх, одним долгим, мокрым, невероятно медленным движением, собирая капли воды и предсеменную жидкость. Шейн замер, затаив дыхание. А потом… потом этот рот, эти губы обхватили его. Не просто взяли в рот, а заглотили, с глубоким, влажным звуком, и Шейна поглотила волна тепла, настолько плотного, концентрированного и всеобъемлющего, что оно затмило всё, что он знал до этого. Он не мог оторвать глаз. Картина была сюрреалистичной и невероятно эротичной: его собственный член, исчезающий во рту Ильи Розанова, звезды НХЛ, его кумира и кошмара. Ощущений стало слишком много. Они обрушились лавиной — влажный вакуум, скольжение языка по вене, лёгкий скребущий прикус зубов, глубокие глотки. Это зрелище выжигало сетчатку и вытесняло все мысли. Шейн откинул голову назад, ударившись затылком о кафель, его челюсть отвисла в беззвучном, захлёбывающемся крике. Спазм свел гортань, не выпуская ни звука. Он впился пальцами в скользкие швы между плитками, цепляясь за реальность, которая ускользала. Его бёдра сами, помимо воли, мелко задрожали и подались вперёд, проталкивая член ещё глубже в это обжигающе-горячее, принимающее пространство. Ему отчаянно, до боли хотелось больше. Больше этого поглощающего тепла, этого влажного рая, этой точки, где сходилась вся вселенная. Сдавленный, хриплый стон, наконец, вырвался из его сжатого горла, и он стиснул зубы, пытаясь сдержать следующую волну. Илья работал без суеты, с мастерством, которое говорило об огромном опыте. Его язык вылизывал нижнюю сторону ствола, совершал круговые движения вокруг головки, а когда он ненадолго отпускал, чтобы сглотнуть, его губы с шумом обхватывали её снова. Шейна затрясло. Разряд чистейшего, нефильтрованного удовольствия пронзил его с макушки до пят, раскачивая изнутри, как удар грома. Он отчаянно искал опору, схватился за мокрое, скользкое плечо Ильи, вцепился в его тёмные, промокшие волосы… Но удержаться было невозможно. Контроль был потерян. — Бля-я-ядь! — вырвалось у него, голос сорвался и поломался от нарастающего, невыносимого давления внизу живота. — Я щас… я… Илья отстранился. Член с лёгким, влажным звуком вышел из его рта. Он вытер тыльной стороной ладони подбородок, смахивая струйку слюны. Для Шейна это отдаление стало физической болью. Он выгнулся дугой, съёжившись от резкого, жестокого перепада — из влажного, всепоглощающего рая в ледяную, пустую реальность. Содрогнувшись, он инстинктивно, дрожащей рукой потянулся к своему члену, чтобы закончить, сбросить это невыносимое напряжение. Но Илья был быстрее. Он перехватил его запястье твёрдой хваткой и мягко, но неоспоримо отвёл руку в сторону. — Первый раз, когда тебе отсасывает парень? — низкий голос Ильи, охрипший от страсти и воды, прозвучал лениво-насмешливо. Слова обожгли Шейна сильнее, чем струи душа. Он мог лишь судорожно вдохнуть и быстро, смущённо кивнуть, не в силах вымолвить ни слова. Голова кружилась, пол под ногами казался зыбким. Усмешка на лице Ильи стала шире, и в его глазах, под мокрыми ресницами, вспыхнули тёмные, многообещающие искры. — Рот нужно открывать шире. Давать больше простора. И нужно заглатывать глубоко. До самого горла. — Ты хорош в этом, — прохрипел Шейн на выдохе, и в его голосе не было и тени лести, только чистая, потрясённая констатация факта. — Твой черед. Готов? Илья медленно, как хищник, пополз вверх по его телу, а Шейн в свою очередь послушно, опустился на колени. Наконец-то. То, на что Шейн бросал украдкой взгляды весь этот бесконечный день. То, что заставляло его сердце бешено колотиться в раздевалке и будоражило самые постыдные фантазии. Реальность превзошла любые ожидания. Длиной около восьми дюймов, толщиной, которая заставила его глаза широко раскрыться. Обрезанный, с чётко очерченной, тёмно-розовой головкой, на которой уже набухли и сверкали на свету прозрачные капли смазки, смешиваясь со стекающей водой. Чёрт возьми. Вот он. Шейн буквально почувствовал, как у него свело челюсть от желания. Ему дико хотелось лизнуть эту головку, слизать языком эту солоноватую, запретную влагу. Член Ильи заметно дёрнулся в ответ на его голодный, неотрывный взгляд. Над ним прозвучала тихая усмешка. — Хочешь его? — Да, — вырвалось у Шейна хриплым шёпотом, и голос его предательски дрожал, выдавая всю глубину отчаянного желания. — Чёрт возьми… Хочу. Он схватил Илью за бёдра, пальцы впились в плотные, влажные мышцы. Он провёл ладонями вверх по сильной, мокрой спине, ощущая под пальцами каждый рельеф, а затем вниз, к упругим, совершенным ягодицам, которые он так жадно разглядывал на фотосессии. Он сглотнул, но слюна продолжала предательски наполнять рот. Он хотел этот член. Отчаянно, до боли, до потери рассудка. Хотел ощутить его вес на языке, его текстуру, его вкус. Хотел, чтобы он заполнил его рот, его горло. Открыв рот шире, он высунул язык — немое, жадное приглашение, полное мольбы и подчинения. — Ты же не делал это раньше? Шейн лишь покачал головой, не в силах оторвать взгляд от массивного члена, замершего в сантиметре от его губ. Потом, преодолевая магнетизм, поднял глаза. Их взгляды встретились. Улыбка Ильи в этот миг была иной — в ней читалась не только власть, но и капля неожиданной мягкости, одобрения. Он был грозой на льду, бронзовым богом в софитах, но сейчас, в этой душевой, казался сосредоточенным и даже — странно это осознавать — бережным, удерживая основание своего члена у самого входа в его рот. — Не торопись, — тихо наставил Илья, и в его голосе прозвучало что-то вроде поощрения. — Делай, что хочешь. Как чувствуешь. Шейн хотел всего. Притянув Илью за бёдра к себе резким движением, он обхватил губами толстую головку и попытался взять в рот как можно больше. Кожа была горячей, упругой, солоноватой на вкус. Когда он начал сосать, пытаясь втянуть глубже, Илья мягко, но уверенно подался вперёд. Шейн закашлялся. Проклятье, у него во рту была едва ли половина. Но какой же он… огромный. Он буквально растягивал его губы, давил на нёбо, заполнял собой всё пространство. Язык отяжелел, пытаясь обвить этот монументальный ствол. Именно этого, — пронеслось в его воспалённом сознании. Именно этой полноты, этого веса, этой власти он жаждал все эти годы. Застонав прямо вокруг члена, он попытался взять его ещё глубже, засасывая с отчаянной силой. Над ним прозвучал низкий, сдавленный стон Ильи, и его бёдра начали двигаться — сначала осторожно, в такт его робким движениям, затем всё увереннее, задавая ритм. Шейн отдался этому ритму. Он жадно сосал, его руки скользили по мокрым ягодицам Ильи, царапали кожу, пытаясь притянуть его ещё ближе, вобрать в себя ещё больше. Член проскользнул глубже, коснувшись нёба, а затем и входа в горло. Шейн подавился, слёзы тут же брызнули из глаз, но он не остановился. Он не мог. Слюна и вода стекали с его подбородка непрерывным потоком. Он сжал в ладонях мускулистые, невероятные ягодицы Ильи и застонал снова, и вибрация прошла по всему члену, заполнившему его рот. В ответ Илья сделал более резкий, глубокий толчок. Стон Шейна оборвался, сменившись тихим клекотом. Воздух перестал поступать. Член оказался глубоко в его горле, намертво закупорив его. Глаза Шейна расширились от шока и восторга, когда он посмотрел снизу вверх на лицо Ильи. Тот не отступал, а продолжал мягко, но неумолимо давить, углубляясь, пока переносица и нос Шейна не уткнулись в выстриженный, мокрый лобок, а губы не прижались к самому основанию. Шейн впился пальцами в ягодицы Ильи, сжал изо всех сил, будто пытаясь через эту хватку передать всю свою одержимость. Его рот и горло были насильно, добровольно заполнены этой плотной, живой плотью. И он почувствовал, как в ответ дёрнулся его собственный, забытый на время член, как болезненно напряглись яйца. Мир поплыл от недостатка кислорода, от головокружительной реальности осуществления самой тёмной, самой сладкой фантазии. Глаза его сами собой закрылись. Илья медленно, осторожно вышел, давая глотнуть воздуха. Шейн судорожно вдохнул вокруг его все ещё влажного ствола, когда тот замер, лишь касаясь его распухших губ. Не давая отстраниться, он пососал чувствительную головку, прижимая её к себе, с мольбой и требованием одновременно. — Ещё… — прохрипел он, голос был сиплым и разбитым. — Снова, ещё раз. — Ты уверен? — в голосе Ильи слышалась тень заботы, но глаза горели тёмным огнём. — Сделай это. Пожалуйста. Сильные руки обхватили его голову, пальцы вплелись в мокрые волосы и сжали, надёжно фиксируя, лишая последних иллюзий контроля. Шейн открыл рот как можно шире, вновь впился пальцами в плоть ягодиц Ильи и высунул язык — немое, полное доверия и жажды приглашение. Илья начал трахать его рот всерьёз. Он чередовал жёсткие, глубокие, почти безжалостные толчки, загоняя член до самого основания, с медленными, исследующими движениями, когда он почти полностью выходил, давая Шейну отдышаться, лишь чтобы через секунду погрузиться обратно. Слюна, вода, слёзы — всё смешалось в одну мокрую, солёную массу на его лице. Его собственный член стоял колом, пульсируя в такт каждому толчку. Малейшего прикосновения хватило бы, чтобы он кончил тут же. Он был на грани просто от этого — от вида, от звуков, от ощущения себя используемым, поглощаемым, принадлежащим. Когда Илья наконец отстранился, Шейн инстинктивно потянулся за ним, но тот мягко, но твёрдо отклонил его движение, положив ладонь на грудь и прижав к стене. — Я не хочу кончать тебе в рот. Не сейчас. — Позже? — в голосе Шейна прозвучала такая наглая, голодная надежда, что ему стало стыдно за свою откровенность. Но он не мог врать. Он хотел этого. Отчаянно. — Ох, детка… — Илья широко, по-волчьи улыбнулся, и в его глазах вспыхнула дикая, весёлая, обещающая радость. Когда Илья снова прикоснулся к нему, всё сознание Шейна, весь его мир, сузились до одной точки — до этого мужчины. До его тепла, его силы, его желания. Илья перекатил их, ловко и без усилий, и оказался сверху, прижимая Шейна спиной к прохладной кафельной стене под непрекращающимися струями. Их конечности переплелись в сложном, инстинктивном узле. Шейн обхватил его руками, прижал к себе, одна его нога автоматически обвилась вокруг икры Ильи. Тот покачивал бёдрами, потирая свой толстый, не до конца удовлетворённый член о такой же твёрдый член Шейна, пока их рты снова и снова сливались в жгучем, безостановочном, захлёбывающемся поцелуе. Руки Ильи снова вцепились в его волосы, сжимая их в кулаках, и это чувство владения, принадлежности, сводило Шейна с ума. Он водил ладонями по обнажённой, мокрой, идеальной спине Ильи, чувствуя, как под пальцами бегут мурашки, как играют мышцы. Это было живое, дышащее, невероятное тело в его объятиях. Всё казалось сверхреальным и абсолютно правильным. Илья отстранился на сантиметр, лишь чтобы пропустить свою руку между их прижатыми животами. Его член был воплощением мужского совершенства. И самый настоящий из всех, что Шейн видел вне экрана. Фактически, первый чужой, который он держал в руках. Он был чуть больше, с лёгким, соблазнительным изгибом, коренастый и невероятно толстый. Шейн знал, что его собственный — тоже впечатляющий, выше среднего. Но Илья… у Ильи он был иным. Идеалом, с которым всё сравнивают. Руки Шейна, будто живые существа, сами потянулись к нему, обхватив горячий, пульсирующий ствол в мгновение ока. Он начал водить ладонями вдоль него — одна крепко сжимала основание, другая скользила вверх, к широкой, чувствительной головке, поглаживая, исследуя каждую прожилку, каждое изменение текстуры. Он действовал на чистом инстинкте, повинуясь глубокому, дремавшему внутри знанию — тому самому голосу, что годами шептал ему из самых потаённых уголков разума о том, как должно быть, как он хочет, чтобы было. И теперь этот шёпот стал громким, ясным руководством. Языком, на котором его тело, наконец, могло говорить с телом другого мужчины — откровенно, жадно, без переводчика. Влажные ладони Шейна на теле Ильи двигались не с робкой нежностью, а с яростной, почти отчаянной решимостью. Каждое движение было вызовом — самому себе, своим запретам, всему миру, который считал его «нормальным». Он словно доказывал через это прикосновение: да, я хочу этого. Хочу так, что вот эти руки, способные сокрушать на льду, теперь дрожат от желания сокрушить другую крепость. Илья ответил низким, животным рычанием, когда пальцы Шейна сжали его особенно сильно. Его голова упала на мокрое плечо Шейна, горячее дыхание обжигало кожу. Контроль, который он так уверенно демонстрировал секунду назад, начал трещать по швам. Его собственные движения стали резче, порывистее. Он прижимался к Шейну всем весом, их члены терлись друг о друга сквозь скользкую кожу, и это трение, жёсткое и прямое, было на грани невыносимого. — Не останавливайся… — прохрипел Илья прямо в его ухо, и в голосе не осталось ни насмешки, ни игры, только голая, жгучая потребность. Шейн не собирался останавливаться. В нём бушевала ферия, ураган из подавленных лет желаний, страха, стыда и, наконец, освобождения. Его рука на члене Ильи двигалась теперь с бешеной скоростью, ладонь, сжатая в тугую трубку, скользила вверх-вниз по пропитанному водой и предсеменной жидкостью стволу. Другая рука впилась в мокрые волосы Ильи, притягивая его лицо для очередного грубого, захлёбывающегося поцелуя, в котором не было ни капли нежности — только соль, вода и взаимное пожирание. Илья ответил тем же. Его рука накрыла руку Шейна на его собственном члене, их пальцы переплелись в мокрой, жадной схватке, ускоряя движения до болезненного, головокружительного темпа. Он трахал его кулак, а Шейн в ответ трахал его, и границы, чьё это тело, чьё это удовольствие, растворились в гуле воды и хриплом дыхании. Всё было слишком громко, слишком влажно, слишком сильно. Запах хлора, пота, возбуждения и мужской кожи висел в воздухе густым туманом. Шейн чувствовал каждую мышцу в теле Ильи, каждое его судорожное движение, каждый прерывистый выдох у себя на шее. Его собственное тело было натянуто, как тетива, всё сжалось до одной точки невыносимого напряжения внизу живота. Мир сузился до вспышек за закрытыми веками, до рычания в собственном горле, до чувства, что он вот-вот развалится на части. — Я… — начал Илья, но голос его сорвался. Это было всё, что было нужно. Словно по сигналу, волна накрыла их одновременно. Конвульсия, дикая и неконтролируемая, прокатилась по телу Ильи. Он вцепился в Шейна так, что тому показалось, что сломаются рёбра, его тело выгнулось дугой, и из груди вырвался сдавленный, хриплый крик, заглушённый шумом воды. Горячие, густые струи брызнули между их тел, смешиваясь с водой, стекая по животу Шейна. Вид этого, ощущение этого, звук этого — было последней каплей. Собственное напряжение Шейна, копившееся годами, взорвалось. Оргазм нахлынул не волной, а обвалом — сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Он закричал, вгрызаясь зубами в мокрое плечо Ильи, его тело билось в судорогах, выплёскивая на живот Ильи, на их сцепленные руки, на кафель под ногами всё, что было внутри. Это была не разрядка, а извержение. Изгнание демонов. Падение крепости. Они рухнули вместе, сползли по скользкой стене на пол душевой кабинки. Горячая вода продолжала литься на них сверху, смывая белые, липкие следы, но не в силах смыть ощущение произошедшего. Они сидели, тяжело дыша, прижавшись лбами друг к другу, их тела, секунду назад яростно сплетённые, теперь обмякли, истощённые. Тишину нарушал только рёв воды и их собственные хриплые, неровные вздохи. Шейн не мог думать. Не мог анализировать. Он только чувствовал: пустоту, где раньше была постоянная, грызущая тревога. Физическую истощённость каждой клетки. И странное, незнакомое тепло где-то глубоко в груди, под грудной костью. Стыд придёт позже. Страх — тоже. А пока был только этот мокрый кафель под босыми ногами, тяжёлая голова Ильи на его плече и тихий, беззвучный смешок, который, казалось, родился у него внутри. *** Лёд «Белл-центра» гудел, как раскалённый улей. Последние две минуты третьего периода. Счёт 2:2. «Монреаль» против «Бостона». Не Кубок Стэнли, но ставки не менее высоки — шанс на полуфинал, продолжение сезона, оправдание всех ожиданий. Шейн Холландер, уже с нашивкой капитана на джерси, выходил на решающее вбрасывание в своей зоне. Его лицо, искажённое гримасой предельной концентрации, было знакомо каждому болельщику. Суровое, непроницаемое. Лицо лидера. Напротив стоял Илья Розанов. Капитан «Бостона». Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лицу Шейна. Ничего, кроме профессиональной отстранённости. Такой же взгляд, каким они обменивались десятки раз за карьеру на этом самом пятне. Но сегодня в нём, только для Шейна читаемом, была дополнительная глубина — тихое, яростное «покажи мне, на что ты способен». Вызов не только соперника, но и того, кто знал его лучше, чем кто-либо. Судья бросил шайбу. Клюшки сошлись в молниеносной схватке. Илья выиграл вбрасывание, чисто, технично, но Шейн успел нанести хук, сбив адресата паса с траектории. Хаос у ворот, рёв трибун, свист клюшек. Они сошлись в углу, плечом к плечу, в жестоком, но безупречно легальном силовом приёме. На секунду, в клубке тел, маска капитана спала. Шейн почувствовал, как грудь Ильи вздымается в такт с его собственной, уловил знакомый, острый запах его пота сквозь аромат льда. — Не сдавайся, — прохрипел Илья ему на ухо, и это прозвучало не как насмешка, а как искреннее желание. — Пошел ты, — отрезал Шейн, отталкиваясь. Игра выплеснулась обратно на центр. За 34 секунды до конца основного времени защитник «Бостона» ошибся, шайба отскочила на Шейна. Он рванул в прорыв, один на один с вратарём. Весь мир замедлился. Он видел только щели в стойке голкипера, слышал только бешеный стук собственного сердца. И где-то на периферии сознания — знание, что Илья изо всех сил мчится назад, пытаясь его догнать. Бросок. Звон шайбы о перекладину. Гул разочарования, переходящий в стон. Овертайм. В раздевалке, готовясь к дополнительным двадцати минутам, Шейн поймал себя на том, что тянется к телефону. Старая, глупая привычка. Он не писал. Они никогда не писали друг другу во время игры. Это было правилом. Но он знал, что в гостевой раздевалке Илья делает то же самое — сидит, сосредоточенный, может, растирает плечо, и где-то в глубине его ледяных глаз живёт та же самая, знакомая только им двоим, яростная нежность. Овертайм был коротким и жестоким. Победную шайбу забросил не он и не Илья. Её вкатил молодой новичок «Монреаля» после ошибки обороны. Судьба, ирония, спорт. Когда сирена оглушила арену, обозначив победу «Монреаля», Шейн первым делом обнял своих парней. Потом, сквозь толпу игроков, нашёл взгляд Ильи. Тот уже снял шлем. Его лицо было уставшим, пустым от поражения. Он коротко кивнул. Не «поздравляю», а «ничего, ублюдок. В следующий раз». И в этом кивке была вся их история. Позже, глубокой ночью, Шейн откроет дверь тихой квартиры в нейтральном районе города. Илья уже будет там. Не капитан поверженного «Бостона», а просто Илья — с синяком на скуле и тем же знакомым запахом льда на коже. Они не будут говорить об игре. Не будут говорить о победе или поражении. Они выпьют по пиву, сидя на кухне, и постепенно тишина между ними наполнится не словами, а чем-то гораздо более важным — пониманием, что завтра они снова будут врагами на льду, но сегодня, вот в эту секунду, у них есть это. Есть тихий угол вселенной, где не нужно быть Холландером и Розановым. Где можно быть просто двумя мужчинами, которые однажды, много фотосессий назад, нашли в другом своё самое опасное противостояние и своё единственное безусловное убежище. И это было сильнее любого трофея. Это было правилом их новой, тайной игры, в которой не было проигравших.