Однажды он обернётся

***

«Ты же сдохнешь с ним, как ёбаная собака. Но знай: я в любом случае буду тебя ждать».

У него — пустые глаза и губы, сжатые в равнодушную полоску. В первые несколько раз (примерно десять) он неизменно бросает короткое: «Просто мимо пролетал», и Морти так и не осмеливается уточнить, почему он всегда «пролетает мимо» их Вселенной, когда Рика нет на Земле — этот другой (Злым называть его никак не получается) Морти похож на затравленного пса, забитого своим бывшим хозяином палкой и сапогами — одно неверное движение, и он либо кинется, либо сбежит. Морти не хочет ни того, ни другого. В первый раз, когда тот приходит к нему — вваливается в комнату через портал, держась за рану в животе, — Морти, конечно, растерян. Он заикается и пытается помочь, суетливо бегает, протягивая руки и задавая какие-то бессмысленные вопросы (но «почему ты пришёл именно ко мне?» так и не срывается с губ) — в ответ получает лишь рассерженное шипение, словно это Морти — непрошеный гость. В пятьдесят восьмой раз (не то чтобы Морти считал) он уже лишь спокойно приветственно кивает и, когда перед ним открывают портал в приглашении в чужой дом, не колеблясь, делает шаг — хочется перестать быть таким доверчивым, ведь на самом деле этот человек — ничуть не лучше его деда, столь же опасный и не менее сумасшедший, но Морти от чего-то продолжает надеяться, что одна из его версий — пусть и самая умная и жестокая — не причинит ему боль. И его надежды всегда себя оправдывают. От этого Морти пахнет свободой, чем-то инопланетным, а ещё немного — сигаретами, и этот запах зависимости контрастирует с тем, к чему он так, казалось бы, стремился. Они обычно подолгу сидят на крыше его дома, и он выкуривает по несколько тонких, явно земных. Он смотрится странно с сигаретой в руках — ему это не идёт, и Морти хочет сказать ему об этом, но всегда лишь недовольно морщит нос. И другой Морти замечает — тушит сигарету. На широкую улыбку Морти он кидает злое: «Мне просто надоело», но они оба знают, что дело совсем не в этом. У него дрожат пальцы — не слишком часто, но достаточно, чтобы Морти заметил. Он ничего не говорит в первые пятнадцать встреч по этому поводу. В шестнадцатую он берёт его ладони в свои и осторожно переплетает их пальцы — знает, что есть вероятность остаться без собственной руки и всё равно рискует. Рука остаётся на месте. На него усиленно не смотрят, но чужие пальцы, бьющиеся в мелкой дрожи, сжимаются благодарно, и Морти считает, что этого вполне достаточно. Он думает с тоской: что с тобой сделал твой Рик? И снова не спрашивает. Ответ лежит на поверхности, протяни руку и возьми — Морти не хочет, Морти боится правды. Он рисует на плече своей версии невидимые узоры — с лаской, которой, казалось бы, уже нет места в его жизни, и плачет по ночам от жалости к пареньку, которого не успели спасти. Или малодушно не захотели. — Ты бы согласился уйти от Рика ко мне? — из раза в раз один и тот же вопрос. Морти помнит, как впервые сказал ему «нет» — на той чёртовой базе Рика Прайма. Сейчас этот не меняющийся ответ всё чаще звучит неуверенно. Морти не знает, через сколько ещё посиделок на чужой крыше его язык (и сердце) осмелится на «да». Но он боится наступления этого момента — связь с дедом настолько въелась под кожу, что Морти не представляет, как сможет сделать это — предать его. И вместе с тем уйти к этому Морти даже не кажется чем-то противоестественным. — Ты же сдохнешь с ним, как ёбаная собака, — когда он говорит такое, он не смотрит на Морти, и голос его привычно тих и спокоен — словно ему всё равно, но Морти всегда замечает, как сжимаются чужие руки в кулаки — в каком-то отчаянном, сломленном жесте. И Морти лишь кивает: я знаю. — Если бы ты только дал намёк, я бы убил твоего Рика и забрал бы тебя к себе, — глухо, едва ли слышно. Болезненно. И снова кивок — это Морти тоже прекрасно знает. Он кладёт голову на чужое, хотя вроде бы и своё тоже, плечо и молчит, потому что очевидно — для парня рядом любое его слово станет сейчас намёком. Потому что этот парень, этот Морти, как бы ни пытался быть сильнее — сильнее боли в груди, сильнее чувства одиночества, он всё ещё — мальчик, которого не защитили, а ещё больше — недолюбили. У Морти — желание дать ему эту любовь (и это что-то гораздо выше того, что есть у двух версий его мам) и — дикая привязанность к деду. Две несовместимые вещи. Он всегда уходит обратно — туда, где ему и место, хотя в глазах, почти идентичных его глазам, за пустотой прячется не высказанная печаль и крик, громкий в своей молчаливости: «Останься со мной, Морти». Возвращаясь к деду и семье снова и снова, он никогда не оборачивается — знает, что не сможет уйти, если увидит этот взгляд, а в спину звучит выученное наизусть ещё тридцать встреч назад: — Я в любом случае буду тебя ждать. Помни это, Морти. И сердце в груди, что уже не раз во время приключений с Риком переставало работать, разбивается так, словно они и вправду способны ещё на это — чувствовать. С каждой встречей уходить даётся всё сложнее и сложнее. «Потому что я — действительно как собака, я такой же затравленный и забитый пёс», — понимает он как-то, застыв у портала домой всего в миллиметре. Он делает шаг вперёд и — иронично — запинается. Морти не знает, когда это случится точно (в какую по счёту встречу), но он уверен: однажды он обернётся.