Built for This (Создан для Этого)

Шейн Холландер любил держать что-либо во рту. Он всегда был таким — жевал карандаши, шнурки на худи, а также леденцы и жвачки, пока от последних не пришлось отказаться из-за его хоккейной диеты. В детстве он сосал пальцы, и до сих пор иногда делает это, когда стресс и давление становятся невыносимыми. Ощущение тяжести на языке приносило успокоение, чувство наполненности умиротворяло. Когда ему исполнилось 16, он начал понимать, что, возможно, он хотел бы подержать что-то отличное от обычных пальцев у себя во рту. Возможно, чьи-то чужие пальцы, возможно чьё-нибудь что-нибудь. Он немного экспериментировал во рту с другими предметами, более большими, особых форм. Его любимый момент — когда он попробовал банан. (Он не чистил его, начитавшись страшных историй про то, как у людей, практиковавших это, отламывался кусочек, который в итоге душил их. Мысль о том, что родители могли бы застать его в таком состоянии, была невыносимо унизительной). Растяжение казалось развратным, а банан, упирающийся в горло, был шершавым и неприятным, но все же каким-то образом хорошо ощущался. Когда ему было 18, он провел много времени, думая о том, что хочется положить в свой рот. Члены. В частности, он думал о членах. Он думал о членах и том, как бы ощущался один из них у него во рту. Он также думал о том, каково бы было держать его в руке, или в заднице, или проезжать по нему V-образной частью таза. Он ненавидел себя за эти мысли, за то, что они у него были, но не мог остановиться. Он знал, что никогда, очевидно никогда не попробует настоящий. Хорошие хоккейные мальчики не мечтают о том, чтобы их рот был широко растянут вокруг другого мужчины, не мечтают о том, чтобы этот мужчина трахал их лицо, не мечтают о том, каково это — когда тебе кончают прямо в горло. Шейн был хорошим мальчиком-хоккеистом, но он также был… кем-то другим. Он хотел чего-то другого. Чего-то, что он не сможет познать, пока является игроком. Ту часть себя, которую ему нужно было крепко спрятать и никому не показывать. **** Однажды днем ​​один из его приятелей, не достигших 18-летнего возраста, предложил ему зайти в секс-шоп и купить там самую смущающую вещь, какую он только мог найти. — Откуда мне знать, что покажется тебе достаточно смущающим? Его друг засмеялся. — Не важно, что я там считаю, когда более важно, что именно ты посчитаешь таким. Шейн зашел в магазин и вышел с 9-дюймовым блестящим, голубым дилдо. Его друг чуть не умер от смеха. Шейн отошел от него, чтобы найти мусорное ведро, подождал, пока тот отвернётся, а затем незаметно сунул игрушку в сумку. **** Он попробовал его, разумеется, попробовал. Сначала он приложил его к коже, медленно проводя по груди, обводя мышцы мягким голубым силиконом. Ощущения были приятными, такими запретными, даже немного грязными. Шейну понравилось. Не прошло много времени, прежде чем он попробовал его своим ртом. Вкус был странным, но тяжесть идеальной, а растяжение губ — просто неприличным. Он немного пососал головку, а затем медленно вставил её в рот. Та была суховатой, поэтому он сплюнул, чтобы облегчить путь, и затем протолкнул так глубоко, как только мог. Ощущение, когда она ударилась о заднюю стенку горла, было потрясающим. Он надавил сильнее, почувствовал, как она скользнула на сантиметр вниз по горлу, а затем вытащил обратно. Блять. Он не позволял себе думать о том, каково это — иметь во рту что-то другое, что-то настоящее, что-то, привязанное к человеку, который мог бы запускать руки ему в волосы, произносить его имя и трахать его рот, пока они оба не кончат. Он трахнул свой рот дешевым блестящим голубым дилдо, думая о воображаемых руках, принадлежащих воображаемому человеку, и о воображаемой жизни, которая могла бы у него быть, если бы он так чертовски не любил эту игру. Блять **** Илья Розанов ощущался во рту как одна из его фантазий, только в разы ахуеннее. С того самого момента, когда Шейн впервые сделал ему тот слюнявый, дрожащий, иступленный минет, он был потерян. Иногда Розанов был нежным, проводя по волосам Шейна и бормоча что-то по-русски, что, как надеялся Шейн, было чем-то ласковым. Он брал в руки его лицо или держал за руку и повторял “блять, так хорошо, такой хороший для меня, Холландер”, пока Шейну не захотелось заплакать. Иногда он был грубым и, по какой-то причине, таким же идеальным. Он дергал Шейна за волосы, хватал за шею и резко двигал бедрами, трахая Шейна в горло. Иногда говорил ему, что он грязный, а потом кончал на лицо. Шейну нравилось. Каждую блядскую секунду.  Позже, когда они уже были Ильей & Шейном, а не Розановым & Холландером, Шейн признался Илье, как сильно ему нравится, когда что-то находится у него во рту. Как сильно ему нравится, когда Илья находится у него во рту. Илья несколько недель был самодовольным и начал будить Шейна, требуя минета и говоря: — Ну, Шейн, это же твое любимое занятие! ​​Я все сделаю сам, считай это своим утренним ритуалом перед тем, как выпить этот отвратительный смузи. Шейна это бесило, но в то же время ему нравилось, и всякий раз, когда они просыпались в одном и том же месте, они начинали день с того, что Шейн лежал на спине, свесив голову с кровати, а Илья так медленно и осторожно проникал ему в горло, что Шейн чувствовал себя драгоценностью. Сокровищем. Даже если все ускорялось, и Шейн давился и задыхался, а по его лицу текли слезы, Шейн все равно чувствовал, что все идеально, что в глазах Ильи он был идеальным. — Никто до тебя не принимал мой член так, ты был создан для меня, специально для моего члена. Шейн всегда верил, что был создан для хоккея, но возможно он также был создан для чего-то ещё. **** Шейн считал себя очень дисциплинированным человеком, особенно в том, что касалось его хоккейной карьеры. Он строго придерживался диеты, его тренировочный режим был точным, он редко пил, редко ругался, он был хорошим примером для подражания. Ничто из этого не давалось ему с трудом. Это доставляло ему удовольствие. И он знал, что если будет следовать всем правилам, то он будет хорошим. Илья заставлял его хотеть нарушать правила, и Шейн не мог насытиться им. **** — Ты слышал о согревании члена, да? Шейн лежал на диване, положив голову на колени Ильи, пока они смотрели какую-то глупую передачу про недвижимость, а Илья подшучивал над Шейном из-за его фетиша. В ответ на вопрос Ильи Шейн поерзал, поднял глаза и увидел, что тот ухмыляется ему. — Эм, нет? Что это? Ухмылка Ильи стала шире. — Это когда ты оставляешь член внутри партнера и потом не двигаешься, и он тоже не двигается. Шейн скривил лицо. — Звучит довольно скучно, нельзя двигаться вообще? — Ну, ты скучный, так что тебе могло бы понравиться. — Ха-ха. Илья обхватил ладонью челюсть Шейна. — Это может продолжаться долгое время. К тому же, ты говоришь мне, мой скучный парень, что тебе не хотелось бы стоять на коленях для меня, держать мой член во рту, такой тяжелый на языке, ощущать мой вкус в течение целого часа? Шейна пронзило сладкое предвкушение. — Целого часа? Кончики пальцев Ильи провели линии на его лице. — Главное, чтобы мы оба могли оставаться неподвижными. Главное, чтобы ты мог сопротивляться желанию сосать, двигаться и играть со своей любимой игрушкой. — Это было бы непросто. — Думаю, ты сможешь быть хорошим для меня и оставаться неподвижным. Думаешь ли ты, что сможешь быть хорошим для меня? Шейн опустился на колени и положил руки на бедра Ильи. — Я могу быть очень хорошим. Илья усмехнулся. Этого было действительно много. Илья был лишь наполовину возбужден, когда Шейн взял его в рот, и ощущение того, как он твердеет без каких-либо действий со стороны Шейна, просто находясь рядом, было потрясающе приятным. Ощущение полноты Ильи во рту и невозможность что-либо сделать сначала были пыткой, но потом стали восхитительными. Шейн уже был возбужден, даже не прикасаясь к себе, его член был зажат в боксерах, но руки не отрывались от бедер Ильи. У Шейна начали гореть колени и болела челюсть, но Илья нежно перебирал его волосы и бормотал: “так хорошо, Холландер, так хорошо для меня”, и Шейн чувствовал, будто вот-вот уплывет в море приятных ощущений, в которое он нырнул с головой. В конце концов, его мир сузился. Он чувствовал только руки Ильи в своих волосах, его член во рту и собственное прерывистое дыхание. Это было все, чего он когда-либо хотел или в чем нуждался, воплощенное в одном мгновении блаженства. Когда Илья наклонился, поцеловал его в макушку и прошептал ему в волосы: “я люблю тебя”, Шейн понял, что это тот, для кого он предназначен, для кого он создан, где он хочет быть навсегда.