Your majesty

Для Мудреца сон никогда не был чем-то особенным — это просто физиологическая потребность, которую он должен восполнять, и ему казалось, что все вокруг придерживаются такого же мнения. Однако он очень рано в своей жизни обнаружил, что сон каким-то образом доставляет печеньям удовольствие, и это то, что они делают ради какого-то извращенного наслаждения. Что может быть приятного в том, чтобы бесполезно тратить время? Ему когда-то казалось, что его и так мало, жизнь словно утекает сквозь пальцы, и еще столько всего не сделано, столько не изучено, не испытано. Жизнь была гонкой со временем, в которой он лидировал с отрывом, пока глупцы просыпали драгоценные мгновения. И он одержал победу, в каком-то смысле. Хотя и теперь это не более чем смутное воспоминание, но он выиграл. Соул Джем на груди — тому прекрасное подтверждение. Больше нет времени, с которым ему надо соревноваться в гонках, нет смерти, висящей над ним. А сон все так же оставался нуждой, которая выводила из себя больше, чем бессовестные лжецы, заманивающие в свои сети невинных пряников. Теперь он отчаянно гоняется за чужим временем, а не за своим. Смертные пряники хрупки. Смертные пряники слабы. У них в запасе совсем немного времени, прежде чем они рассыплются в крошки, так и не найдя своего места в жизни. И если лишение себя нескольких часов сна в день — это та жертва, которая требуется, чтобы помочь другим достичь Истины, он будет только рад ее принести. И все равно, спать занудно. Слишком уязвимое состояние. Невесомость и тяжесть одновременно. Надвигающиеся на Хлебоземье сумерки сводят его с ума. Истина, которую он так долго доводил до совершенства, внезапно колеблется под натиском сомнений. Тех сомнений, что исчезнут с первыми лучами солнца, но так долго будут еще терзать его. Засыпать неприятно, но он научился справляться с дискомфортом. В конце концов, может, такие они и есть, печенья — мнительные, боязливые существа, скрывающие свои инстинкты в тени ночи. Возможно, он ничем не отличается от них. Не утешает и пробуждение. Вздымающееся над горизонтом солнце — просто доказательство потраченного впустую времени, сопровождаемое болью из-за неудобного матраса, и витающего в воздухе холода и тоскливого одиночества. Мудрец смирился, что сон — это нечто ужасное, но необходимое; опустошающее, но незаменимое. Насланное на хрустящее тесто проклятие, чтобы, возможно, досадить ему и только ему единственному. Как же он ошибался. В поисках света он совсем позабыл про тень. О, как мало теней столь же уютных, как тяжело вздымающаяся и опускающаяся грудь Отшельника; руки, баюкающие его в теплых объятиях, пока сам он проваливается в блаженную полудрему. Засыпать рядом со своим возлюбленным гораздо проще. Тени — это не шепот в голове, а всеобъемлющая тишина, как опускающийся на сцену занавес перед антрактом, пока спектакль не продолжат вновь. Это перерыв после действия, возможность ведущему актеру глотнуть воды, подправить грим и через мгновение продолжить выступление. Утро тоже стало приносить отраду. Крепкие объятия скрашивают боль, одиночество сменяется тысячами поцелуев, осыпающихся градом на его лицо. И все это заставляет его хотеть почти никогда не вставать. И если это то, что печенья имели в виду под наслаждением от сна, то он готов признать себя невеждой, раз считал это все ложью. Так мало в этой жизни радостей больше, чем аромат ванили, окутывающий его приторно-сладким уютом. Но сегодняшнее утро совсем не такое. Вместо нежных поцелуев и хриплого шепота он возмущенно ворчит, когда весьма грубо его будят руки, которые бы не посмели подобной грубости ни с кем, кроме него. Ах, вот они: преимущества брака. Когда тебя пихает твой собственный муж. — Просыпайтесь, — холодный, монотонный голос Отшельника доносится до его сонной головы, когда он утирает слюну с подбородка. — Я поставил вам завтрак на кухне. Нужно одеть вас, а после я введу вас в курс дела на сегодня. Мудрец гордится своей находчивостью и невероятно сообразительным умом. Он может найти ответ почти на любой вопрос за считаные минуты, а если не может, то тогда либо вопрос непостижим, либо ему надо еще пару часов. И все же Отшельник, как всегда, сбивает с толку, ошарашивает и Мудрец мог бы даже сказать, нагло застает его врасплох, обличая его самые неприглядные стороны. А потому все, что слетает с его губ, это невнятное: — Что? Но раздавшийся в ответ стон говорит о том, что это неправильный ответ и именно тогда в голове Мудреца картина начинает вырисовываться. Отшельник недоволен им. Это слышно в голосе, остром, как нож; видно в выражении лица, лишившегося привычной мягкости; заметно в манере речи, словно Мудрец должен ему денег. И самое ужасное, невообразимое и озадачивающее заключается в том, что Мудрец без понятия в чем провинился. Вчера все было как обычно: тихий вечер за кружками горячего чая, легкая беседа обо всем и ни о чем, плавно перетекшая в бессмысленный монолог Мудреца. О, должно быть, в этом все и дело. Затворник, однако, ни разу не прервал его, не бросил укоризненного взгляда, оттого он совершенно не помнит, что мог сболтнуть лишнего. Отшельник тянется к его пижаме. В этот момент, когда Мудрец осознал, что он норовит сделать, он как можно более наигранно вздохнул, отстраняясь и сжал руки на груди, как смущённая девица. — Сир! Умоляю, что за манеры?! Вы вознамерились нарушить мой холостяцкий, нежный сон только для того, чтобы раздеть? — Вы не холосты. И мне нет дела до того, каков был ваш сон, Ваше Величество, я здесь только ради своей единственной работы. — Ваше Величество?! Отшельник играет с ним. В этом Мудрец уверен точно. И именно эта деталь делала новость наиболее спорной. Во-первых, Мудрец не так уж и сильно накосячил, чтобы вновь пересечь эти бесчисленные круги ада сквозь раскаяние на пути к восстановлению хрупкого доверия. Не то чтобы он не стал делать ничего ради своего возлюбленного, но ему все еще хотелось сохранить хоть капельку достоинства в этом браке. Но эта бесовская ухмылка, расползающаяся по лицу Затворника, сродни смертному приговору. Если раскаяние не требует признания вины, то оно требует как следует поставить Мудреца на место, чтобы подобная глупая чушь больше никогда не всплыла. — Да, разве это не то, чего вы желали? А теперь пойдёмте, мы и так отстаем от графика. Мудрец даже не заметил, как его переодели, пока муж не вытолкнул его из спальни в тесную кухоньку внизу. Каждый шаг Отшельника отдается в бедной, запутавшейся голове Мудреца похоронным колоколом, который в каждом уголке своего разума пытается выудить мысль о том, как бы ему разрядить обстановку. Ну или, по крайней мере, убедить Затворника отказаться от исполнения плана, который тот придумал. К сожалению, это ужасно надоедливое поведение откликается теплом в его сердце, когда он с наигранной обидой смотрит за тем, как Отшельник носится по кухне. Когда-то подобные конфликты приводили к неделям гробовой тишины. Затворник залезал в свой панцирь так глубоко, как мог, и не вылезал, пока Мудрец с руганью и криками не вытаскивал его насильно. И если бесконечные  унижения — это то, что получит Мудрец взамен на счастье своего возлюбленного, он примет это безукоризненно. Однако поступиться своего права возражать он не станет никогда. И именно это он делает когда едва прикоснувшись к стулу, мозолистые руки его опережают и раздаётся чей-то самодовольный комментарий: — Прошу, Ваше Величество, вы совсем позабыли манер? Вашим нежным ручкам негоже трогать мебель, покуда слуги вокруг. Мудрец бросает на него свирепый взгляд, надеясь, что Затворник почувствует клокочущую внутри него ярость. И если судить по чужой широкой ухмылке, то все он почувствовал. — Если хотел поухаживать за мной, то мог бы выбрать и менее мерзкую манеру для этого. Отшельник вздыхает в ответ: — Умоляю вас! Поухаживать за вами? Я лишь выполняю свои обязанности! — Никаких обязанностей я не давал тебе, — Мудрец тут же пожалел о сказанном, ведь торжествующий взгляд на лице его собственного мужа вмиг пропитался ядом. И яд растворяется так же быстро, как появился, и он вытянул лицо: свел брови, пождал губы — великолепно сыгранная печаль. Ведьмы, у него даже глаза заблестели от слез. С каких пор он в актеры подался? Мудрец все равно знает, что это понарошку. Он знает, что Затворник все специально устроил; давит на жалость просто так, из вредности, потому что решил поиграть в свою извращенную игру сегодняшним утром, лишь бы насолить. — О, но Ваше Величество! Я лишь хочу помочь! Вы всегда за работой, столько делаете для нашего королевства, а эта настойчивость по отношению к столь бессмысленным пустякам ранит! Неужели вы не можете позволить подданным позаботиться о вас? Мудрец глядит на него с выпученными от злости глазами, а слова застревают в горле от этого жалкого зрелища. И когда он находит, что сказать, голос его низок, напряжен. Аж глаз дернулся: — Никакая это не забота. Ты нянчишься со мной как с фарфоровой куклой ради собственного удовольствия. И что это за разговоры о подданных и о величии?! — Кажется, мне помнятся чьи-то слова: «Жаль, я не родился раньше, может, я бы мог прочувствовать, каково это — быть членом королевской семьи». А теперь присаживайтесь, Ваше Величество, — сказал Отшельник привычным тоном с ноткой горечи. О, вот оно что. Кажется, Мудрец задел его за живое одной-единственной фразой, которую даже не помнит, что говорил в потоке своего сознания. И все дело в том, что он посмел озвучить глупую, несбыточную мечту о том, как бы ему хотелось жить в замке, просыпаться в роскошной постели и быть обожаемым народом и подданными. Какая чушь! Какая совершенно несущественная, по большому счету. От этого на его хмуром лице мелькает тень легкого веселья и все разочарования испаряются вмиг, когда Мудрец понимает, в какую игру они играют сегодня. Что ж, если Отшельник желает разыграть пьесу, то он с радостью в этом поучаствует. По щелчку пальцев Мудрец меняет облик на более теплый, кремовый, довершая образ вафельными вставками на одежде, которые, как он знает, как раз соответствовали той эпохе. В кои-то веки его знаниям есть толковое применение. Лицо Отшельника тут же перекосило в отвращении, за чем он наблюдает с почти садистским удовольствием. Однако отказываться продолжать играть Отшельник не намерен, а потому позволяет Мудрецу элегантно и грациозно, как и полагается монарху, сесть за стол. Ситуация совершенно комичная. Вокруг — тусклая, дышащая на ладан кухня. Ветер так и норовит ворваться сквозь старые, ветхие стены. И вот они вдвоем: совершенно одни, забытые, в каком-то смысле, и незамеченные миром понарошку играют в воображаемом замке королевства, павшего из-за трагедии. И все из-за какой-то мелкой ссоры. Все-таки настроение Отшельника заметно испортилось от того, как подыграл ему Мудрец. Он иногда и вправду не понимает этого мужчину. Еда была подана с безмолвным поклоном, но прежде чем Затворник выпрямился, Мудрец ухватил его за воротник и, притянув к себе, посмотрел в дрожащие глаза. — Ты ничего не забыл? Отшельник кидает на него невозмутимый взгляд. — Что же я мог забыть, Ваше Величество? Мудрец в ответ просто похлопывает себя по щеке, нарочито утрированно, чтобы Отшельник даже сквозь размытый взор понял, в чем дело. И возмущение, последовавшее за тем, явно того стоило: — Ваше Величество, мой вам совет: не стоит сближаться со слугами. Что общественность скажет? — О, неужели ты впрямь отвергаешь меня? Я не могу смотреть ни на кого, кроме тебя, мой милый. Пусть на меня пойдут с вилами и тысячами недобрых слов, но никакие угрозы не заставят меня забыть о тебе. — Мудрец. И вот оно вновь! То, чего все это время Мудрец добивался. Слабое место, на которое он безжалостно надавит. В одном Затворник был прав: любовь станет его погибелью. — О, новый титул? Полагаю, мудрец тогда волен вести себя так, как ему захочется, не так ли? — он берет инициативу на себя, поднеся к лицу руку Отшельника, которую тут же целует; намеренно коснувшись губами холодного обручального кольца, он делает вид, что ошарашен и отдергивает ее: — О! Но это что такое?! Как в самом деле могло быть так, что сердце моего единственного возлюбленного принадлежит кому-то другому? Какая трагедия. Полагаю, мне стоит оставить в покое вас, ведь не могу же я встать наперекор счастливому союзу своих подданных. И все же, мог бы ты меня утешить возможностью знать имя того пряника, что украл твое сердце у меня из-под носа? Отшельник долго и задумчиво на него смотрит. На лице его идет настоящая война, борьба между возмущением, отражённым в его мутных глазах, и слабым румянцем, что расползался по всему его тесту: от щек и до кончиков ушей. И кажется, румянец берет верх, когда он, наконец, сдается и нежно целует Мудреца в висок. — Кто угодно, но только не ты, мой невыносимый Мудрец? Победа. Мудрец позволяет себе ухмыльнуться, так ужасно несвойственно спокойному и сдержанному королю. Иллюзии на одежде тают, превращаясь в привычную бело-голубую гамму его повседневного костюма. Отшельник даже толком не сопротивляется, когда тот поднимается со стула и начинает осыпать его лицо поцелуями, попутно смеясь. Хотя, скорее, озорно хихикая. — Я даже представить не мог, как болезненна тебе окажется тема королевской жизни, моя милая орхидея. Отшельник вздыхает в ответ, а затем обвивает руками плечи Мудреца: — Все это душит. Встречи и политика, ложь и бесконечное притворство. Ты как зверушка в стеклянной клетке против своей воли. Знаю, моим друзьям такое было очень по душе, но быть постоянно в центре всеобщего внимания — все равно что стоять под палящим полуденным солнцем. — Ложь, говоришь? Звучит, как будто тебе стоит дать этому еще шанс, — прогудел Мудрец, прижимая его к себе. — О боже, нет. Столько войн не произошло лишь из-за моего бесконечного терпения. И судя по тому, как ты его испытываешь, боюсь, его не хватит и на тебя, и на политику. — Ой, бедный ты, замужний мужчина. Какая трагедия. Любимый и обожаемый одним из величайших учёных, что когда-либо жил. Как ты вообще выживаешь? — Каждую секунду своей жизни я задаю себе тот же вопрос. Мудрец не может принять близко к сердцу эти слова, даже если очень постарается, совсем не из-за того, как его возлюбленный прижимается к нему; совсем не потому, как он нежно целует его в уголок губ. Остаток утра проходит в относительном спокойствии. Отшельник, кажется, сдался от идеи мстить, полностью успокоившись от поцелуев и особенно крепких объятий. Но он все еще успел подловить момент, чтобы пересолить Мудрецу еду, и затем, с трясущимися от беззвучного смеха плечами, наблюдал, пока сам Мудрец делал вид, что ничего не заметил, и спокойно взял ложку. И, который, кстати, был достаточно любезен, предложив доесть вместе. И когда приходит время идти на ежедневные лекции, Отшельник идет с ним. Он позволяет Мудрецу взять его за руку и повести через портал на городскую площадь. Он стоит рядом с Мудрецом, как безмолвная статуя, облачённая во тьму, но в глазах ученого он будет всегда самым ослепительным созданием в мире. Да, возможно, утро это не так уж и плохо.