Там, где кончается свет и начинается ты

Асфальт уходил вперед ровной, чуть подрагивающей от зноя лентой, оставляя позади маяк. Пустынная дорога, поросшая травой, казалось забытой всеми, кроме них. Вокруг — ни души, только ветер играл с придорожной травой и листьями редких деревьев, столбы линии электропередач медленно шагали к горизонту. Дорога была пуста настолько, что казалось, будто они последние люди на земле, держащие путь к краю света. Справа небо темнело, становясь фиолетовым, а слева, над океаном ещё было розовым. Тишина в салоне была особенной — наполненной ожиданием. Се Лянь, испытывал странное чувство: он несется по абсолютно пустой дороге, где даже столбы кажутся одинокими, а машина — крошечной точкой в бесконечности. В зеркале заднего вида — только пыль и пустота, а в лобовом стекле уже отражается сияние парка аттракционов, прилепившегося к самому краю океана. Пустынная дорога закончилась, и тишина взорвалась музыкой и смехом. — Наша остановка. — говорит Саньлан и отстегивает ремень безопасности. — Всё так ярко и необычно, — Се Лянь следит за пробегающими рядом с машиной детьми и отстегивает ремень, — никогда не был в парке аттракционов. — Вот и твой первый раз, — улыбается. — Куда пойдем? — выбравшись из машины спрашивает Се Лянь. — Куда захотим. Пар аттракционов встретил их какофонией звуков. Всё пестрило красками — красными, синими, желтыми, каждый аттракцион кричал о себе. Едва они переступили турникеты, как время потеряло свой привычных ход — теперь оно измерялось взлётами и падениями, визгами и вздохами облегчения. Они пошли вглубь, лавируя между ларьками с сахарной ватой и тиром, где пахло порохом и азартом. Рядом снуют дети с огромными разноцветными леденцами, влюблённые парочки держаться за руки, а старички на скамейках задумчиво глазеют на карусели молодости. Всё началось с малого — с автодрома. Он находился в самом сердце парка, и его было слышно раньше, чем видно. Сначала доносился лишь электрический треск — это токопроводящие шины под напряжением негромко потрескивали, ожидая новых гонщиков. А потом, когда они подошли ближе, звук обрёл плоть: металлический скрежет бамперов, визг шин о бетонный пол, резкий запах озона и жжёной резины. Ограждение автодрома было низким, покрашенным в чёрно-белую клетку, как финишный флаг. За ним, на небольшой арене, сновали яркие машинки — красные, жёлтые, синие, каждая с номером на боку и антенной на крыше, которая непрерывно искрила, касаясь потолка. Се Лянь и Саньлан встали в очередь. Она двигалась быстро, потому что сеанс длился всего пять минут — вечность по меркам адреналина. Перед ними выходили прошлые гонщики: девушка поправляла растрёпанные волосы и смеялась, парень потряхивал руками — видимо, от напряжения. Ребёнок лет восьми выбежал с площадки с криком: «Мама, я всех обогнал!». Се Лянь почувствовал, как ладони стали влажными от предвкушения. Наконец, контролёр в ярко-оранжевом жилете открыл калитку и жестом пригласил их внутрь. Они выбрали машинки под номерами 7 и 12 — Саньлан взял красную, а Се Лянь жёлтую. Обивка сидения была потёртой, но чистой, пахло пластиком и старым бензином — хотя машинки были электрическими. Рулевое колесо оказалось удивительно тяжёлым, без усилителя, и обод его был гладким от тысяч чужих ладоней. Педали — всего две: правая газ, левая тормоз. Пространство для ног было тесноватым, колени Се Ляня упирались в руль. Он пристегнул ремень — широкую, пахнущую пылью лямку, которая держала крепко, почти жёстко. Инструктор прошёлся вдоль ряда машин, проверяя, все ли пристёгнуты. На ходу прокричал правила: «Газ — плавно, левой ногой не пользоваться, в случае чего — поднимите руку». Его голос тонул в общем гуле. Потом он отошёл к пульту, и на табло зажглась зелёная надпись: «ГОНКА». Где-то наверху щёлкнуло реле, и в потолке загудели трансформаторы, подавая ток на пол. Се Лянь вдавил педаль в пол. Мотор за спиной завыл на высокой ноте, и его понесло. Бетонная арена оказалась не такой уж большой — круг занимал секунд десять-двенадцать. По углам были нарисованы чёрные полосы торможения, а в центре — куча спутанных шин, отмечающих опасную зону. А потом Се Лянь заметил Саньлан на его красной машине. Он застрял за медленным подростком и никак не мог обойти. Сближение было быстрым. Се Лянь поравнялся с ним на прямой, они ехали борт о борт, разделённые полуметром воздуха. Саньлан повернул голову, увидев его, и улыбнулся — широко, по-мальчишечьи. А Се Лянь улыбнулся в ответ и крутанул руль в его сторону, легонько толкнув его машинку. Он вильнул, засмеялся, а потом ушёл в отрыв, нырнув во внутренний радиус следующего поворота. Пять минут тянулись бесконечно и пролетели как одно мгновение. Се Лянь сбился со счёта кругов. Его руки болели от напряжения, ладони горели от трения о резину руля, а в груди колотилось сердце, разгоняя кровь с примесью чистого, животного восторга. В какой-то момент он перестал думать — только руль, газ, поворот, газ, тормоз, газ. Тело действовало быстрее головы. И вдруг — писклявая трель электронного табло, и все машинки дружно, как по команде остановились. Се Лянь отстегнул ремень и покинул машинку, его качнуло — ноги были ватными, будто он только что сошел с корабля после долгого плавания. Саньлан уже ждал у выхода, взъерошенный и с блестящими глазами. — Ну как тебе? — улыбаясь спрашивает он у подошедшего Се Ляня. — Это потрясающе! — восклицает он и замечает что его дрожат руки от перенапряжение, восторга и адреналина. — Куда теперь? — Туда. — Се Лянь указал в сторону американских горох. Аттракцион назывался «Стальной дракон» — и название было точным. Конструкция возвышалась на добрых тридцать метров, её черный силуэт уходил в синеву вечернего неба, теряясь гре-то в зените. Поднимаясь по железным ступеньками, топот шагов сливался с глухими ударами сердца. Инструктор с равнодушным лицом, жестом пригласил их занять место в третьей кабинке. Они сели и утонули в жёстком пластиковом сидение, пахнущем солнцем и чужими спинами. Сверху опустилась дуга безопасности, — массивная, с толстой резиновой прокладкой на груди, — она прижимала к креслу не давая возможности убежать, и в этот момент Се Лянь понял, что дороги назад нет. Раздался сигнал — долгий, пронзительный гудок, который, казалось, был слышен во всём парке. Состав дернулся, — коротко, резко, будто просыпаясь и медленно пополз вверх. Цепи загремели, застучали, завыли на низкой ноте, втаскивая их на вершину. Кабинка раскачивалась, поскрипывала, и с каждым метром высоты Се Лянь всё отчётливее понимал, насколько это высоко. Внизу парк становился игрушечным: люди — точками, палатки с едой — разноцветными кубиками, колесо обозрения — медленно вращающимся циркулем. Сердце колотилось где-то в горле. Он сжимал поручни так, что костяшки побелели. Саньлан сказал что-то — Се Лянь не расслышал, слова растворились в металлическом скрежете. Ветер на высоте был холодным, даже несмотря на тёплый вечер. Он трепал волосы, задувал в уши, и от этого становилось ещё страшнее. Они почти на вершине. Нос кабинки задрался вверх, и Се Лянь видит только небо — чистое, вечернее, с первой звездой. Секунда замирания. Мир затихает. Даже цепи замолкают, будто переводят дыхание. И тут — падение. Се Ляня выдергивают из кресла, но дуга безопасности не даёт улететь. Желудок остаётся где-то наверху, на пике, а тело проваливается в бездну. Крик вырывается сам собой, помимо воли — не крик страха, а крик изумления, потому что он не знал, что такое вообще возможно. Невесомость длится вечность — или долю секунды, время теряет смысл. Ветер бьёт в лицо с такой силой, что глаза слезятся. Мир превращается в размытый поток: внизу — серая полоса бетона, сверху — небо, сбоку — мелькающие балки конструкции. Скорость — сто километров в час, не меньше. Кабинку трясёт, бросает из стороны в сторону, и он чувствует каждую неровность на рельсах. Первый подъём сменяется крутым виражом. Их бросает влево, и Се Лянь вдавливается в плечо Саньлана — инстинктивно, ища опору. Он смеётся. Он реально смеётся, пока Се Ляня разрывает на части между страхом и восторгом. Впереди — петля. Се Лянь видит её за несколько секунд: чёрный круг, уходящий в небо, как гигантское кольцо. Состав влетает в неё, и мир переворачивается. Сначала он чувствует, как тяжесть вдавливает его в кресло — перегрузка, та самая, о которой он только читал. А потом — снова невесомость. Вверх ногами. Кровь приливает к голове, земля оказывается над ними, небо — под ними. Се Лянь видит перевёрнутое лицо Хуа Чэна, его смеющиеся глаза, и почему-то становится не страшно. Совсем. Петля заканчивается резко, как обрыв сна. Их выбрасывает в новый спуск — ещё круче, ещё быстрее. Крик Се Ляня переходит в хохот — тот самый, истеричный, какой бывает только на грани. Он больше не боится. Он летит. Спуски становятся положе, скорость падает. Состав влетает в финишную прямую, и Се Лянь слышит, как работают колодки тормозов — противный, скрежещущий звук. Их мягко, почти нежно, затормаживают у станции. Дуга безопасности со щелчком поднимается вверх. Се Лянь вылетает, воздух наполняет лёгкие, ноги дрожат, руки трясутся, а на губах — широкая и глупая улыбка, которую невозможно сдержать. — Ну что, как тебе аттракцион? — спрашивает Саньлан, присаживаясь на лавочку. — Это просто… это… у меня слов нет. — присаживаясь рядом отвечает Се Лянь. — Я рад что тебе нравится. — улыбается, чуть сощурив глаза. — Теперь пойдем в спокойное место. — Какое? — Колесо обозрения. — Пойдем. — улыбается Се Лянь. Парк к этому часу уже выдохся. Суета схлынула, оставив после себя прилипшие к асфальту фантики, усталых родителей и редких смельчаков что решили остаться до закрытия. Но колесо обозрения жило — подсвеченное теплыми гирляндами, оно медленно вращалось на краю земли, там, где бетон набережной уступал место чёрной, водной глади. Они подошли к колесу, когда луна уже поднялась, окрасив океан в серебро и ртуть. Очереди не было, только они и пара влюблённых впереди. Пожилой контролёр молча открыл кабинку впуская их и так же молча закрыл. Первые метры — и парк уже внизу. Огни каруселей, которые раньше кричали, теперь мягко мерцали. Голоса стихли, музыка превратилась в далёкий, едва различимый пульс. А сверху, из темноты, уже тянуло холодом и солью. Кабинка поднималась медленно, и с каждым метром мир за окном менялся. — Смотри, — сказал Саньлан, кивая в сторону. Се Лянь выглянул. Океан ночью — это не океан. Это космос. Чёрная, бесконечная гладь, уходящая в никуда. Ни волн, ни барашков, ни серебряной дорожки — только абсолютная, первозданная тьма, в которой угадывается движение. Оно дышало — медленно, глубоко, как спящий зверь. И где-то на горизонте, там, где небо встречалось с водой, мерцали огоньки кораблей — такие же одинокие, как они сейчас. На полпути Се Лянь понял что земля просто перестала быть важной. Внизу остались суета, очереди, жара и шум. А здесь, наверху, была только тишина. И океан. Он был везде. Слева, справа, спереди, сзади — только чёрная вода и бесконечное небо. Он смотрел вниз, и ему казалось, что если кабинка сейчас откроется, он упадет не на землю, а в другую вселенную — тёмную, холодную, бездонную. — Страшно? — спросил Саньлан. — Нет, просто… он слишком большой. — Океан? — Да. Он не помещается в голове. Я смотрю на него и не могу понять, где он кончается. — Нигде, — сказал он просто. — Он нигде не кончается. Как ночь. Се Лянь повернулся к нему. В темноте кабинки его лицо освещалось только далёкими огнями парка — то жёлтыми, то синими, то снова тёплыми. И в этом мелькании было что-то нереальное, почти сюрреалистичное. — Ты боишься темноты? — спросил он. — Нет, — ответил Саньлан. — Я боюсь, что однажды ночь закончится, а я не успею на неё наглядеться. Колесо замерло на самой верхней точке. Это был момент, когда время остановилось. Внизу — ни звука. Даже музыка из парка исчезла. Только ветер гулял в открытом окне — холодный, солёный, настоящий. Се Лянь посмотрел вниз. Океан был чёрным. Абсолютно чёрным. Никаких бликов, никаких отражений — только тьма, в которой угадывалась глубина. Где-то там, внизу, спали рыбы, плыли корабли, тонули затонувшие города. Где-то там была его мама. А он смотрел на эту бездну и чувствовал себя песчинкой. — Знаешь, — сказал Саньлан тихо. — А ведь в эту самую секунду кто-то на корабле смотрит на наш парк. И видит только маленькую светящуюся точку на берегу. И не знает, что внутри этой точки — мы. — Ты думаешь, он нас видит? — Нет. Но мы здесь. Это главное. — он тепло улыбнулся. А потом случилось небо. Се Лянь не сразу заметил — слишком занят был океаном. Но когда поднял голову, понял: они не просто на колесе. Они в планетарии. Звёзды здесь были огромными, близкими, почти осязаемыми. Они не мерцали — они горели, ровно и уверенно, как тысячи маленьких солнц, затерянных в вечности. — Смотри, — прошептал Саньлан, показывая куда-то вверх. — Большая Медведица. Он проследил за его рукой и вдруг понял, что никогда раньше не видел её такой. Не на картинке, а вот так — живой, настоящей, висящей прямо над головой. — А вон там — Полярная звезда, — продолжал он. — Если смотреть на неё, можно понять, где север. — Зачем нам север? — На всякий случай, — улыбнулся он. — Вдруг однажды потеряемся. Се Лянь посмотрел на него. На его профиль, подсвеченный звёздами. На его руки, лежащие на поручне. На его улыбку, которая в темноте казалась особенно тёплой. Колесо дёрнулось, и они поплыли вниз. Медленно, неохотно, будто оно тоже не хотело отпускать их обратно. Океан снова стал приближаться, но теперь он было другим — не страшным, а родным. Се Лянь видел, как волны лижут берег, как пена вспыхивает белым в свете луны, как чайки спят на камнях, свернувшись в серые комочки. Парк возвращался. Огни становились ярче, музыка — громче, люди — реальнее. Кабинка опускалась всё ниже, и вот уже видно скамейки, фонари, пустые стаканчики из-под кофе. — Жалко, — сказал Се Лянь. — Чего? — Что нельзя остаться там навсегда. Наверху. Со звёздами. — Тогда бы звёзды перестали быть особенными, — ответил он. — Как и ночь. Как и океан. Кабинка коснулась земли. Дверца открылась, и они вышли — чуть пошатываясь, как после долгого плавания. Контролёр кивнул им и закрыл кабинку. Следующая пара уже ждала своей очереди — они смотрели вверх, на звёзды, и улыбались. — Уже поздно, парк закрывается. — Тогда поехали. — улыбнулся Се Лянь. Машина стояла в дальнем конце парковки, почти у самой дороги. Чёрный «Шевроле» приветственно моргнул фарами. Саньлан открыл дверь и Се Лянь скользнул на сиденье, дверь мягко закрылась. Мир сжался до размеров салона. Двигатель завелся и машина ехала с парковки, парк постепенно исчезал из зеркала заднего вида. Огни стали точками, потом точки растворились в темноте, и осталась только дорога. Се Лянь смотрел в окно, ночью дорога превратилась в другую вселенную. Редкие деревья по обочинам стояли чёрными стражами, их ветви тянулись к небу, как пальцы. Луна висела низко, огромная, бледная, и её свет заливал поля, делая их серебряными, нереальными. В приоткрытое окно врывался ветер, он пах солью и водорослями, но к этому запаху примешивалось что-то другое — ночная прохлада, мокрая трава. Он глубоко вдохнул и почувствовал, как усталость отступает, уступая место странному, щемящему покою. — О чём думаешь? — спросил Саньлан. — О том, что день прошёл. Парк, огни, люди… А теперь — тишина. Будто это был сон. — Хороший сон? — Лучший. Он молча кивнул и включил музыку — тихо, почти неслышно. Какая-то старая, медленная песня, которую Се Лянь не узнал, но её мелодия идеально вписалась в ритм колёс и шум ветра. Они ехали молча, и это молчание не было неловким, а правильным — тёплым, уютным, как плед. Чёрный «Шевроле» ехал вперёд, а за окном всё так же тянулась ночь — бесконечная, звёздная, пустая. Вдали уже виднелся маяк. — Жалко. — грустно грустно говорит Се Лянь. — Почему? — День кончился. Парк позади. Завтра будет будет так же как и всегда. — Зато будет следующий раз. — улыбается Саньлан. — Когда? — с надеждой спрашивает Се Лянь. — Не знаю, но он будет, обещаю. Чёрный «Шевроле» остановился на месте их встречи, мотор заглох и в тишине стало слышно как тикают часы на приборной панели. — Спасибо за сегодня, один из моих серых дней окрасился в яркие краски. — улыбнулся Се Лянь отстегивая ремень безопасности. — И тебе спасибо за то что решил провести этот день в моей скромной компании. — Надеюсь мы еще увидимся, Саньлан. — Конечно увидимся, Се Лянь.