Три Сестры

Джек

  

      «Тень» приземлилась в одном из самых заброшенных кварталов Нижнего Города, где даже неоновые вывески казались усталыми и мигали с перебоями. Тайный координатор наследника Тьмы указал адрес: кривая улочка, дом с облупившейся штукатуркой, вход через черный ход, ведущий в подвал.          Джек, переодетый, в простом длинном плаще, без единого намека на свой статус, бесшумно спустился по скрипучим ступеням. Дверь в комнату Надимы оказалась незапертой — замки здесь были роскошью.         У единственного тусклого светильника в комнате, крошечной, пропахшей отчаянием, плесенью и дешевой похлебкой, сидела девушка. Она была моложе Хейлы, лет семнадцати, но выглядела на все тридцать. Изможденное лицо, большие, испуганные глаза, в которых застыла привычная настороженность обитателя дна. Черты лица были знакомы Джеку — тот же разрез глаз, овал, но без огня и дерзости Хейлы.          — Надима? — тихо спросил демон, останавливаясь на пороге.         Девушка вздрогнула и вжалась в стену, словно пытаясь раствориться в штукатурке.       — Кто вы? Я ничего не брала. У меня ничего нет.         — Я не из стражи, — сказал Джек и оставил дверь открытой, чтобы не усиливать ее панику. — Я пришел поговорить о твоей сестре. О Хейле.         Имя, произнесенное вслух, заставило Надиму замереть, а в ее глазах мелькнула растерянность, а не боль и тоска.         — Хейла? — она повторила, будто проверяя знакомое, но давно забытое слово. — Я… не знаю никакой Хейлы.         Джек почувствовал легкое раздражение. Он ожидал слез, требований, возможно, попытки шантажа — чего угодно, только не пустого отрицания.       — Твоя старшая сестра. Вас разлучили, когда тебе было лет пять. Ее и твою мать продали. Тебя оставили с отцом.         Надима медленно покачала головой, ее взгляд стал отстраненным.       — Отец никогда не говорил о них. Я ее почти не помню. Только… иногда снится девочка с горящими глазами, которая держит меня за руку. Но это всего лишь сон.         Она говорила правду. Джек понимал это по дрожи в ее голосе, по тому, как она избегала его взгляда.          Эпизоды из далекого детства давно стерлись из ее памяти. Выжить в Нижнем Городе, будучи ребенком-полукровкой, означало отсечь все, что причиняет боль. Все, что делает уязвимым. Даже сестру.          Его план рушился на глазах. Демон пришел за тайнами Хейлы, за ключами к ее исчезновению, а нашел лишь живую могилу.         — Она не пыталась с тобой связаться? — спросил он в последней попытке. — Не приходила? Не слала вестей?         — Нет, — ответила Надима отрешенно. — Никто ко мне не приходит.         Джек постоял еще мгновение, глядя на эту хрупкую, сломленную жизнь — единственное, что осталось от пылкой и страстной Хейлы.          Исчезновение любовницы теперь казалось еще более бесповоротным. Она отрезала себя не только от него, но и от всего своего прошлого.          Джек молча достал из кармана несколько кредитных чипов — не тех, что отслеживаются, а подпольных, «теневых» — и положил их на единственный табурет.       — Купи себе, что нужно, — коротко бросил он, не в силах сформулировать, зачем помогает ей.          Возможно, это была плата за бесполезность визита. Или дань памяти женщине, которую он уже почти забыл.         Не дожидаясь ответа, Джек развернулся и вышел, оставив Надиму одну в нищей конуре, с деньгами, которые не могли купить ей спасения. Хейла исчезла, стерев свой образ даже из сердца единственной родной души. Теперь Джек был еще дальше от разгадки, чем когда-либо.         Выйдя из подвала, демон собирался раствориться в переулке, когда его внимание привлекла фигура, прислонившаяся к грязной стене напротив. Мужчина в лохмотьях, с седой, спутанной бородой и мутными глазами, в руке он сжимал почти пустую бутылку дешевого пойла.          Что-то в его чертах — сломанная гордость в осанке, несмотря на нищету, — заставило Джека замедлить шаг.         — Пропади все пропадом… — бормотал старик, глядя в никуда. — Все забрали… все…         Джек уже прошел мимо, когда уловил обрывок фразы:       — …моя Лиаса… такие волосы у Хейлы были… как шелк…         Он резко остановился и медленно повернулся.       — Ты говоришь о Хейле?         Старик, которого звали Дэри, поднял на демона мутный взгляд.       — А тебе какое дело, мажор? — прохрипел он, но в его глазах, помимо пьяной агрессии, мелькнула смутная боль. — Все уже давно кончено. Продано. Сожжено.         Джек достал из внутреннего кармана плоскую флягу с крепким, качественным виски — не для того, чтобы угостить, а как приманку. Он протянул ее старику.       — Расскажи. Я слушаю.         Дэри с жадностью ухватился за флягу, сделал длинный глоток и закашлялся. Алкоголь высшего сорта, видимо, оказался для него слишком сильным контрастом с привычной отравой. Но его взгляд прояснился на несколько мгновений.         — Лиаса… — начал старик ностальгически. — Дочь старого рода эльфийского. Да, да, — он увидел легкое движение брови Джека. — Обеднели они, давно. Но гордости хватало. Она вышла за меня, за человека. Скандал такой стоял… а нам было все равно. Жили в их старом поместье, на самом краю Верхнего Города. Небогато, но хорошо. Дом с садом… Хейла бегала там, смеялась… Потом Надима родилась…         Дэри снова глотнул виски, и его лицо исказилось гримасой боли.       — Потом долги. Ее семейные… мои неудачи. Все накапливалось. Поместье заложили, потом продали. Перебрались сюда, в эту яму. Лиаса… не выдержала. Зачахла. А потом пришли они… сборщики долгов. Сказали, что заберут все, что осталось. Жену… дочерей. За долги ее рода. Я… не смог… — его голос сорвался в пьяную икоту, полную ненависти к самому себе. — Подписал бумаги. Отдал свою Лиасу и старшую дочь. Младшую не забрали… пожалели. Оставили. Сказали, мала еще, ничего не стоит. Что случилось с ними потом, я не знаю. Хейлу продали. Вам, наверное, — он мутно посмотрел на дорогой, хоть и скромный, наряд Джека. — Таким, как вы.         Старик закончил и уткнулся в флягу, как будто пытаясь утопить в виски и память, и стыд.         Джек стоял молча.          История оказалась банальной и оттого еще более мерзкой.          Падение из скромного, но достойного существования в ад Нижнего Города. Предательство отца, обрекшего свою семью на рабство. И Хейла, пылкая, гордая, стала просто собственностью. Ее ненависть к системе, ярость, отчаянные попытки цепляться за власть и богатство рядом с ним обретали новый, горький смысл.          Демон не испытывал жалости. Но понимание давало ему новое оружие. Он видел корни, пропитанные болью и предательством.          Джек вытащил еще одну пачку теневых кредитов и бросил их к ногам старика.       — На пропой, — сказал он без эмоций. — Или на лекарства. Мне все равно.         Развернувшись, он ушел, оставив старого и немощного человечка рыдать над почти пустой флягой. Теперь у него припаслись два осколка прошлого Хейлы: сестра, которая забыла, и отец, который предал.          Но ни один из них не знал, где она сейчас. Оба пролили свет на то, кем была Хейла. А зная это, можно попытаться угадать, на что она способна. Куда могла исчезнуть женщина, в чьей душе горел огонь, зажженный в поместье обедневших эльфов и потушенный в смрадных трущобах Нижнего Города.         Дорога обратно была утомительной, и чтобы не заснуть, Джек позволил мыслям блуждать. Они неизбежно вернулись к встрече с Гримсом, после того как Мелисса ушла ждать в аэромобиль.  

***

        Оставшись наедине с уродливым специалистом, Джек вытащил из внутреннего кармана небольшой бархатный мешочек и вытряхнул его содержимое на заваленный стол. На грязную деревяшку упал осколок зеркала, не больше ногтя, с острыми, опасными краями. На его поверхности, едва заметные, будто вкрапленные в саму структуру стекла, виднелись бурые пятна — та самая высохшая кровь.         — Это с того зеркала, — сказал Джек без предисловий. — Из комнаты той, что исчезла. Скажи мне, что произошло. Не теории. Конкретика.         Гримс перестал копаться в своих склянках. Он взял осколок пальцами и поднес его лицу. Долго молчал, поворачивая осколок, а потом внезапно поднес его к уху, словно слушая.         — Хм, — наконец проскрипел он. — Зеркало не разбилось от удара. Оно… лопнуло изнутри.         — Что? — Джек нахмурился.         — Видишь края? — Гримс указал на скол. — Они не наружу загибаются, как от удара с обратной стороны. А вовнутрь. Как будто давление было из глубины стекла. Или… из того, что за стеклом.         Он положил осколок на стол и накрыл его странным прибором, похожим на медный колпак с резьбой по краю. Затем начал бормотать, водя над ним зажженной свечой. Дым от свечи стелился не вверх, а обвивался вокруг осколка, образуя кольцо.         — Кровь… да, ее. Но это не просто кровь от пореза, — продолжал Гримс. — Она впиталась, вплавилась. Как будто зеркало… выплюнуло ее. Или втянуло, а потом не удержало.         Внезапно колпак дрогнул и издал тонкий, высокий звон. Гримс вздрогнул и резко отдернул свечу.         — Было взаимодействие, — выдохнул он настороженно. — Не с нашей стороны. Кто-то или что-то по ту сторону зеркала… откликнулось. И отклик оказался настолько сильным, что барьер не выдержал. Зеркало треснуло, а кровь… стала якорем. Мостом.         Гримс снял колпак и отодвинул осколок.         — Твоя девица не просто порезалась. Она стала… частью ритуала. Неосознанной, скорее.          Джек слушал, и холодная ясность наполняла его.          — Можно отследить, где она? — спросил демон, уже зная, что ответ вряд ли его обрадует.         Гримс отрицательно качнул головой.       — След ведет в… никуда. В междумирье. Туда, куда даже мои штуки не дотягиваются. И это, юный господин, очень, очень плохой знак.         Потом Джек кратко рассказал о странных событиях в Академии, связанных с легендой о Трех Сестрах. Гримс слушал, не перебивая. Когда наследник Тьмы закончил, в каморке повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием какого-то прибора на полке.         — Три Сестры… — наконец проскрипел Гримс, проводя когтистым пальцем по пыльному переплету одной из книг. — Элспет Вейр. Комната без углов. Портрет, что смотрит. — он поднял глаза на Джека. — Ты думаешь, это совпадение?          — Я не верю в совпадения, — холодно отрезал демон.         — И правильно делаешь, — кивнул Гримс. — Зеркала… они не просто показывают отражение. В особых местах, на узлах силы, они могут быть окнами. Дверьми. Особенно если с той стороны кто-то… держится за раму.         Он встал и заковылял к дальнему стеллажу, с трудом доставая огромный, почерневший от времени фолиант.         — Легенды гласят, что Элспет Вейр не умерла и не была унесена демоном, — заговорил Гримс, листая страницы. — Она слилась с существом, которое ее род должен был стеречь. Сущностью из пространства между мирами, из места, где нет ни времени, ни формы, ни привычной магии.          — Хейлу переполняли негативные эмоции? Ярость? Отчаяние? Жажда мести? — Гримс посмотрел на Джека. — Переломленные души — сладость для таких сущностей. Они как яркий фонарь в тумане... — он сделал многозначительную паузу. — Ее могло затянуть. Потому что душа резонировала с голодом по ту сторону.         Джек молча переваривал информацию.          Хейла не инсценировала побег. Она стала добровольной жертвой, поддавшись своему гневу.         — А Мелисса? — спросил Джек осторожно. — Ее душа не из тех, что полны ярости.         — Нет? — Гримс усмехнулся, обнажая редкие гнилые зубы. — А отчаяние? А страх перед будущим, которое ей не принадлежит? Это тоже сильные эмоции. И для нашей сущности… чистая, светлая душа феникса, отравленная ядом безысходности — редкий деликатес.          Гримс закрыл книгу с глухим стуком.         — Твои две проблемы, юный господин, — это одна проблема. Две стороны одной медали. Сущность из легенды пробуждается. Она ищет пищу. Одну уже затянула к себе, потому что та уже была готова. Другую… помечает. Присматривается.          Джек почувствовал, как холодная злоба поднимается внутри. Его невесту помечает, как скот на убой, какая-то древняя сущность из сказок.          — Как ее остановить? — вопрос прозвучал точно лезвие.         Гримс пожал плечами.       — Чтобы остановить, нужно понять, чего она хочет. И найти ее слабое место. А для этого… тебе понадобится знать то, что знали сестры Вейр. Но это знание спрятано там, откуда не возвращаются. Или возвращаются не теми.         Тайный помощник демона посмотрел на осколок зеркала, лежащий на столе.       — Если сущность заинтересовалась твоей невестой… то, возможно, пропавшая любовница — не просто жертва. Скорее всего, она теперь часть плана. Или проводник.  

***

 

      Возвращение в Башню «Вечной Ночи» не принесло желанного покоя. Едва Джек переступил порог главного зала, тяжелая атмосфера ударила ему в лицо, и явственно угадывалось биение сердец, полных разных эмоций. У камина, в своем тронном кресле, сидел Эванс, а рядом с ним замерла Кейтилин.          А напротив стоял чужак — безупречно одетый пожилой демон с лицом профессионального дипломата. Поверенный Барбора аз-Горота — Авериус.         — Сын, — голос Эванса прозвучал ровно, но с подспудной стальной вибрацией. — Нас почтил визитом господин Торк. У него для тебя… послание.         Торк склонил голову и протянул Джеку тонкий, пожелтевший от времени конверт, запечатанный восковым клеймом с гербом рода аз-Горот: скрещенными ключами над разверстой пастью.         — От имени аз-Горот, с пожеланиями… прояснения некоторых семейных вопросов, — произнес посланец ехидно.         Джек, не сводя глаз с отца, взял конверт. И извлек сложенный вдвое лист, тут же замерев от неожиданного потрясения.         Это — ее почерк. Тот самый, который он помнил по редким детским запискам, спрятанным между страницами книг. Изящный, с легким наклоном, каждый завиток «л» и росчерк «у» были такими знакомыми, что у него сжалось сердце.         Джек начал читать, и слова впивались в него, как отравленные шипы, обернутые в шелк.  

      «Мой некогда свет, ныне ставший глубокой тенью в моей груди. Я вырвала тебя. С корнями, с кровью, с памятью о каждом рассвете, что мы встречали вместе. Я думала, рана затянется пустотой, и в ней будет меньше боли, чем в присутствии того, кто стал мне чужим.

 

      Я мирилась с шепотами о твоих мимолетных увлечениях. Я пыталась понять язык нашей крови, где верность — роскошь, а страсть — награда.

 

      Но есть вещи, которые не смываются даже нашей, демонской, всепрощающей философией.

 

      Я знаю, Эв. 

 

      Я знаю о Юмии из древнего рода Туриан. Как о тихом, темном потоке, что течет подземными путями. Я видела, как твой взгляд теряет остроту, глядя на нее. Слышала, как смех становится мягче в ее присутствии. Это не похоть, бывший повелитель моего сердца. Это нечто иное. 

 

      Более страшное. Более настоящее.

 

      Она стала последней каплей. Той, что переполнила чашу, уже давно полную до краев пеплом моих надежд. Я могу простить плоть. Но не могу простить тень, что ты позволил ей отбросить на то, что когда-то было нашим.

 

      Прощай. Или нет. Это уже не имеет значения. Ты убил во мне ту, что могла любить тебя. А та, что остается… должна уйти, пока не начала ненавидеть».

        Джек дочитал последнюю строку. Бумага задрожала в его руках. Ярость, горячая, слепая, давно забытая, поднялась в нем волной. В письме матери сквозило свидетельство.          Свидетельство того, что отец, этот циничный манипулятор, не просто изменял. Он позволял себе чувства для другой. И это стало причиной бегства матери. Из-за чего детство превратилось в холодный спектакль.          Демон поднял взгляд на Князя Тьмы, в глазах которого читалось не раскаяние, — а та самая, знакомая, яростная растерянность лидера, застигнутого врасплох самым болезненным образом. Эванс впервые за долгие годы ощутил свою вину, выставленную на обозрение сыну его заклятым врагом.         Кейт пока молчала.          Возможно, она всегда знала правду. И теперь наблюдала, как прошлое вонзает кинжал в настоящее.         — Доволен? — прошипел Джек, обращаясь больше не к посланцу, а будто сквозь него, к самому виновнику, к хитрому старику, который вытащил бомбу на свет в самый неподходящий момент. — Передай моему «дедуле», что его игра в кости с чужими душами может плохо кончиться.         Торк снова поклонился.       — Мое дело — передать послание. Его интерпретация — дело каждого. Доброго вечера.         И он удалился, оставив в зале троих существ, связанных узами долга и лжи, с вскрывшейся новой-старой раной.          Джек, сжимая в руке письмо матери, ощутил, как ненависть к отцу, которую он так долго подавлял, наконец обретает законную, ужасную форму. Его обуревали гневные эмоции, и буквы на пожелтевшей бумаге, казалось, жгли кожу сквозь пергамент.          Эванс медленно поднялся.         — Джек, — начал он необыкновенно мягко и осторожно. — Не позволяй старым письмам, пущенным в ход как оружие, отравлять то, что есть сейчас. Не всему, что написано чернилами обиды, нужно верить.         Слова отца, вместо того чтобы утихомирить, подлили масла в огонь. Тихая, ледяная ярость внутри Джека нашла выход в едком, отточенном сарказме.         — О, конечно! Значит, это мать лгала в своем прощальном письме? Или она была настолько глупа, что не видела того, о чем шептались все слуги в радиусе десяти миль? Или, может, ты, отец, был настолько неуклюж, что не смог скрыть свои похождения от собственной жены? Какая из этих версий должна меня утешить?         Каждая фраза звучала словно отравленная игла. Джек видел, как мускулы на скулах Эванса напряглись, но Князь Тьмы не взорвался. Вместо этого он сделал шаг вперед.         — Я никогда не изменял твоей матери, Джек, — откровенно заявил Эванс.         Признание верховного демона показалось таким нелепым и неправдоподобным, что даже Кейтилин невольно подняла на мужа взгляд, полный немого изумления.          Лицо Джека исказилось в гримасе отвращения и неверия.         — О, пожалуйста, — выдохнул наследник с презрением. — Не надо. Не унижай ее память и мой интеллект такими дешевыми…         — Я ЛЮБИЛ ЕЕ! — голос Эванса грянул, как удар грома, как рык боли, вырвавшийся из самой глубины. — Глубоко. Искренне. Безумно. Так, как не любил никого до и после. Да, вокруг меня вертелись другие женщины. Это… часть игры, имиджа, часть долга перед кланом. Ни одна из них не значила для меня того, что значила Алирия.         Эванс тяжело задышал, словно исповедь сыну вытянула из него силы.          Джек ехидно заметил:         — Так любил, что после ее ухода быстренько нашел новую женушку!         — Брак с Юмией Туриан был политическим. Чистым договором. Да, я проводил с ней время, чтобы закрепить альянс. Но в моем сердце не было для нее места. Оно было занято. Всегда.         Джек вдруг замолчал, пораженный. Он заметил в глазах отца искренность, которую невозможно подделать, потому что она стоила Эвансу слишком многого — он обнажил свою самую уязвимую и болезненную точку.          Но эта истина не укладывалась в голове Джека. Она рушила все, во что он верил годами: образ отца-предателя, причину бегства матери. Оставляла лишь горькую, нелепую трагедию недопонимания, ревности и политических игр, разделивших их семью.         — Тогда почему… — хрипло просипел Джек, — она так думала? Почему ушла?         Эванс устало прищурился.       — Потому что я был идиотом. Думал, что сила и власть — стены, которые ее защитят. А вместо этого они стали клеткой, в которой она задохнулась. А я… был слишком занят возведением империи, чтобы заметить, как умирает самое ценное.         Князь Тьмы снова посмотрел прямо на Джека.       — Веришь ты или нет, сын, но это правда. И теперь хитрый старый плут аз-Горот использует ее, чтобы вбить клин между нами. И у него, черт возьми, получается.         Джек отступил на шаг, чувствуя, как почва уходит из-под ног.          Вся его ярость, все обвинения остались без цели.