Мы

Точно мраморное изваяние, Мария, замерев, курила, обнесённая сигаретным дымом — этаким светлым нимбом, хоть в Эдеме её никто и не ждал. Обожжённые солнцем щёки сияли, подобно наливному яблочку, а глаза-стекляшки прятались, опуская свой взор в пустоту. Мария считала, что её перекур — её мир, и никто на этом свете не смеет пренебречь этим законом. Сидя с сигаретой в зубах, она могла потерять себя в реальности, но найти в закоулках памяти, где за толстым слоем пыли видны были лишь очертания тех воспоминаний, которые обычно сопровождали Марию за употреблением никотина. Сокращая часы своей жизни, Мария курила, и для неё это занятие являлось по праву интимным, единственным, когда она для всего мира оказывалась недоступной.       Мари пристально следила каждый раз, стоило Марии зажать меж пальцами сигарету. Ей было любопытно смотреть сквозь прозрачную стену, как Мария метафизически сливалась с кислым наркотическим дымом, а её мысли растворялись в воздухе, так и оставшись для Мари загадкой. Желание ворваться в этот вакуум сопровождалось смутным предчувствием войны, к которой Мари пока что ещё не была готова.  * * *      Говорят, весна олицетворяет перерождение. Застывшая в холоде природа оттаивает, вдыхая жизнь, так что просыпается свежей и чистой, как новорождённый ребёнок. Хотя Мари могла к ней прикоснуться, душой впитав её прелести, хаос в голове продолжал гноиться. Всё время прокручивавшаяся в голове мелодия Radiohead не отпускала, почти что заржавев на подкорке мозга. Где-то там свою собственную музыку отпевали птицы, но они были за городом, так далеко, что Мари только и оставалось думать о них, как о чём-то недосягаемом. Певчие птицы крыльями не машут… Это выражение напоминало Марию, всё такую же, сидящую с сигаретой в зубах за барным столиком. Ей действительно недоставало крыльев за спиной, чтобы наконец сберечь себя от всего, что делает её печальной. Словно она потеряла то, чего у неё никогда и не было, а теперь горевала над этой утратой. В этом они с Мари были похожи. Быть может, именно поэтому Мари всегда так внимательно вглядывается в выцветшие зелёные очи, силясь найти в них своё отражение — яркое и расплывчатое. Хотелось запечатлеть себя.       Светлое кофе проливается на стол мимо кружки. Руки Марии застывают в воздухе, охладевшие на миг, а грудь судорожно вздымается, будто вот-вот — и истерика. Однако она, приоткрыв бледные губы, молчаливо принимается за уборку, сознавая, что в её неуклюжести рассеянность никакой роли не играет. Но Мария снова сбрасывает со счетов, ссылаясь на недосып. Администратор косит на неё взгляд, сдерживаясь от угрюмого комментария, дабы не сгустить и так отвратительную атмосферу, и проходит дальше, позабыв о существовании неряшливой работницы. Мария всего-то робко улыбается про себя, но Мари слышит этот натужный треск, будто ломают ветки и бросают в костёр. Какова ирония. Они, такие разные, так сильно друг на друга похожи.       Мари.      И в манере подбирать слова, и во вселенской усталости глаз тянулись тонкие нити, соединяющие в один крепкий узел их разнополярные натуры. Что скрывалось за гущей чёрных волос, небрежно спадающих на высокие скулы? Какие слова Мария не успела произнести, безмолвно раскрыв рот, а после зажав губы в тонкую-тонкую проволоку? Жизнь монотонная, как заводские машины, и серая, точно старое кино: один и тот же сюжет без возможности проиграть заново. В этой прозрачной рутине, засасывающей болотом, мигал интерес. Не как маяк, приближающий к спасению — скорее как дорогое шампанское на Рождество, которому по-детски радуешься, зная, что другого такого шанса не выпадет. И сквозь туман блещет любопытство, сама не понимаешь, когда привычный быт перестаёт казаться нудным, стрелки часов — слишком правильно идущими. Что-то меняется, оно влечёт за собой потихоньку и…       Мари.       Тревожно-депрессивное расстройство. А как же. Таблетки, сеансы, бесчувственное лицо врача… И не то, чтобы Мари винила его в этом, ведь это нормально — уставать от бесконечного сочувствия бесконечному потоку людей, которым всем до единого нужна помощь. Просто как-то всё слишком смазывается. Приходишь в белый кабинет, садишься на уготовленное тебе место, немного волнуешься, потому что мысли крутятся. Думаешь, что сейчас произойдёт что-нибудь особенное, но ничего не происходит. Тебе выписывают новые препараты, сопоставляя с появившимися симптомами БАР. «Мда, как-то странно… Ладно, посмотрим, что будет дальше», — скептически произносит психиатр, поправляя с деловитостью узкие очки в металлической оправе. Со временем понимаешь: твой диагноз ровным счётом ничего не значит. Такая же часть скудной рутины, возможно, немного отличающейся от всего остального. Мари думает об этом, на повторе проворачивая крышку от ванильного сиропа, и в голову сразу бьёт образ милой, но уставшей официантки, что случайно проливает кофе. Знает ли она, какого это? И даже если нет, то это было бы хорошо. Мари никогда не пожелала бы таким людям, как она, страдать просто потому, что это её эгоистичная прихоть, никак не связанная с реальностью. Хотелось так, и всё. Может быть, Мария ей нравилась, поэтому Мари старалась улыбаться шире вопреки дурному чувству в груди и мыслями изредка обращалась к ней.       Мари.        Можно подумать, Марию эти крошечные знаки внимания делали немножко счастливее. Она сияла, стоило Мари первой заговорить с ней о погоде, хотя её слегка дрожащие руки и перекатывающуюся улыбку нельзя было не заметить. Мария тревожилась. Постоянно. По пустякам. Мари вдумывалась в движения её рук, когда на работе становилось совсем тошно, но никогда не говорила об этом вслух, даже если этот нюанс как-то мог сблизить две раненые души. Мари ведь тоже этим страдала. Она вообще по любому поводу страдала и чувствовала, что Мария — тоже. А всё-таки предпочитала оставаться в стороне, ведь за дюжину разбитых стёкол ей удалось выяснить: мысли — её дети, которых она не должна отдавать под присмотр тем, кто многого в ней не понимает. По мнению Марии, на всём белом существовал единственный человек, который мог уловить суть. Это была проекция её собственного Я, пролетающая в космическом пространстве, облечённая в белесную жидкость, словно в молоко.  — Мари! — на грани грозного голос над ухом и два звонких хлопка в ладони. — Я бы тебя не дёргала без надобности. Услышь меня наконец!       Удивление вкупе с крохой ещё не прошедшего транса отразились на лице, сдирая с Мари маску. Она взглянула на Марию перед собой с чистейшим недоумением, достойным только что вылупившегося из яйца цыплёнка, а та взамен смутилась, поубавив эмоциональности. Мария стала последовательно разъяснять ей, что нужно подойти к администратору, чтобы разобрать некоторые вопросы, поскорее сделать латте на безлактозном молоке и, между прочим, скоро у них обед. Мол, подумать можно немного позже, сейчас нужно действовать. Впрочем, Мари никогда не была шустрой с густой кашей в своей голове. Правда на этот раз она подскочила с неловким пошатыванием из стороны в сторону, чуть ли не галопом побежав исполнять сказанное. Мари потерялась и испугалась, осознав, что её вновь затягивает в болото — необходимо было вернуться в реальность. Там, где нужно было готовить латте на безлактозном молоке и смотреть на кислую мину начальства, охапка размышлений превращалась в старый пепел, въевшийся в бетон.       Облака сладко плывут, напоминая сливки в горячем кофе. Небо редеет и кровавым отражением проявляется на весенних лужах, в ямах побитых дорог. Март. Месяц надежд и любви, когда хочется жить дальше даже бродяге с пустой бутылкой водки, а люди становятся чуточку добрее. Приятная усталость в затёкших конечностях, что с наслаждением можно потянуть и облегчённо затягиваться никотином: рабочий день окончен, и никаких больше натянутых улыбок с выдержанно-вежливым тоном в голосе. Весь мир, как на ладони. Тонкая стальная палка показывается из-за куста, за коим стоит целый ряд таких же, совершенно одинаковых, будто у кого-то из разработчиков дизайна не хватило креатива на иное. Вывеска над головой с большими буквами, обведёнными белым неоном, покрыта грязью, в некоторых местах — погибшими листьями, не отходящими годами.       Мари рассматривала все эти вещи тысячу раз, так что знала где и какой камень лежит, в каком месте нагадила собака и почему валяются осколки вазы на заднем дворе — просто от скуки. Поток мыслей выветрился, оставив после себя звонкую пустоту, которая прошибала и давила. Мари заполняла её бесполезными вещами, абсолютно ненужными думами и воспоминаниями, чувствуя, как секунда за секундой засоряется её вымотанный мозг.  — Я узнала, что недавно умерла наша любимая посетительница, — голос Марии показался таким далёким и чуждым, словно та говорила из другого мира, — бабуля с кучей сумок. От её духов всегда разило за километр. Так жаль! — Мари взглянула на собеседницу и действительно увидела в её глазах блеск тоски, возможно даже, что то были слёзы. — Ты и то смеялась с её болтовни и странных шуток, хотя не любишь разговаривать с посетителями. Люди так легко умирают… Мне бы хотелось помнить. Хотя её существование было для нас незначительным, всё же она придавала какую-то радость от этой поганой работы. Думаю, она из тех людей, благодаря которым начинаешь верить в лучшее.       Руки Марии и её запястья, тонкие, как спички, пропали на дне дешёвой сумки из эко-кожи. Практически неуловимый аромат ванилина и крафтовой бумаги: пахло Францией. Она, усердно порывшись, нашла сигарету, затем подожгла и снова закурила. В её голосе звучала искренность, место которой было в музее под защитой гранита и железных цепей. Но Мария раздавала бесплатно, просто была самой собой и не остерегалась непонимания. На ней всегда был бронежилет — чуткость вкупе с детской добротой, считающиеся ею слабостью. Мари иногда видела, как Мария пытается отделаться от собственной мягкости, и внутренне тихо насмехалась: разве возможно заковать цветок? И чувствовала, что к ней тянутся её большие, красивые глаза, свежие, как трава, и немного болезненные от плохого сна.      Наверное, Мария думает, будто за смольными волосами прячется выражение лица, похожее на первое вдохновение художника или лирика, облечённая в черты. Может быть, Мария думает, будто Мари — это загадка, которую нужно разгадать, а её безразличие придаёт ей красоту, точна она героиня гротеска.  — Жаль, — вываливается изо рта силой воли, которой у Мари, какой бы невероятной девушкой она не казалась в чужих глазах, не хватает. Совсем не хватает, — она была милой.       Мария сочувственно кивает и смотрит так, словно понимает, что у Мари варится под кожей. В её взгляде есть что-то кристаллическое, прозрачное и эфемерное, позволяющее Мари не тяжелеть от него и подставляться зелёным лучам. Открытая миру и изящная — украденная статуэтка, устроившаяся на работу в несчастный бар, сводящий концы с концами. Утончённо красивая, Мария перекатывалась шёлком во взоре мимо проходящего, не осознавала собственной прелести и от того была ещё прекраснее. Мари долгое время хотела быть именно такой, как она — захватывающей внимание одной своей улыбкой. Но её наружность скорее походила на мечту прогоревшего драматурга. Не для всех, так скажем. Или Мари просто была слишком уставшей для того, чтобы кто-то назвал её привлекательной. Она очень похожа на чёрную ворону, но ведь никто не любит чёрных ворон.  — Она как-то говорила про двух котят, оставшихся без матери. Вроде. Не помню, — неожиданно начала Мари, забрасывая окурок в мусорное ведро. — Ты живёшь одна, да? Я вот тоже живу одна. Мы могли бы забрать котят, а то подохнут с голоду. Вот и почтим память о бабуле.       Мари клянётся, что в глазах Марии сверкают звёзды. Её холодные руки сцепляются, кольца бьются друг о друга, а подпалившийся фитилёк раздаёт искры всем нуждающимся сквозь взгляд и сквозь желание обнять, уловимое даже в спёртом от городской жизни воздухе. Улыбка Марии кажется неукоснительно честной. Радость в ней чистая, как у ребёнка, впервые самостоятельно поймавшего рыбу. Внутреннее, неконтролируемое никакими здравыми доводами отторжение заставляет Мари прикрыть глаза, перетерпеть волну раздражения и развернуться к Марии спиной.       Почему-то стало тошно от всего, что как-то связано со счастьем, искренностью и сочувствием. В душе Мари все эти признаки утопии давно погибли ржавчиной на металлических решётках, уже позабытых и бесполезных. Та надежда, вложенная в неё самим миром, — беспринципным, жестоким, как нож в руке убийцы, — теперь в руинах чьих-то изумрудных глаз. Ведь это странно: все люди на этом свете соединены невидимой проволокой, способной как поранить, так и уберечь.       Запах сбивает с толку. Богом забытая, до дыр прокуренная квартира пахла свежеиспечёнными печеньями, словно кто-то мановением волшебной руки вдохнул в неё жизнь. А ещё до блевоты воняло сигаретами, сладкими и дешёвыми, так что все вещи казались утопленными в табачной жиже, до такой степени прошибло их смрадом. Однако, несмотря на никотиновое царство, комнаты были относительно чисты: лишь где-то проскальзывала небрежность, присущая людям подобного склада, как у Мари. В любом случае, она прибралась за долгое время и состряпала завтрак, пусть  кулинарное искусство никогда её не вдохновляло.       Сделано всё это было для Марии или для неё самой, то теперь было неважным, потому что она наконец чувствовала себя нормальной. Грудь не заполнял пустой мрак и руки не валились от бессилия — движения давались легко, без труда. Мари явно не была склона интересоваться выпечкой и кухней в целом, но где-то глубоко теплился крошечный фитиль надежды, что Марии понравится. Она правда старалась. И пригласила вовсе не из жалости — никогда так себя не вела.       Сердце застучало чаще, стоило скрипу двери нарушить тишину. Наспех потушив сигарету о дно пепельницы, Мария поднялась с насиженного места, думая, что не хотела бы смутить гостью долгой встречей. Метнувшись к маленькому коридору, она высунула голову к двери и её лицо встретил свежий мороз. Холод ощутимо резанул по коже, невидимым облаком разнёсся аромат Франции. Вероятно, те самые духи из сумочки, которые Мари всегда держит при себе. Но больше всего обескуражила улыбка, коей Марию встретило это радостное лицо. Всегда поражает, как в первый раз. В этой улыбке столько всего одновременно, что невозможно ухватиться за что-то одно, и начинаешь невольно смущаться — это бесило Мари, почти выводило из себя. Она не умела, не хотела отвечать на подобные знаки расположения: ей всегда казалось, что это выше её сил, что это со стороны глупо и несуразно. Хотя Мария никогда так не выглядела. Она оставалась бы такой же нежной, даже если бы ей на голову надели шапку с медвежими ушами.  — Привет, — просто произнесла Мария, изящно стащив сумочку с правого плеча, — решила прийти пораньше, погода такая хорошая.       Мари нестерпимо захотелось рассмеяться: вся такая опрятная и аккуратная Мария выглядела неестественно на мрачном фоне её квартиры, ещё страннее — взгляды, которыми она оглядывала помещение. От неё и от её одежды всё ещё веяло сладким морозом, предвещая Новогодние праздники. А зелёные глазки симпатично и задорно блестели, точно Мария куколка эксклюзивной коллекции.  — Привет, — в привычной сухости ответила Мари.       Хотя чувствовала намного больше, чем могла бы описать. По-домашнему растрёпанные волосы волнами стекали по опущенным плечам, и весь её образ источал абсолютное спокойствие. Находясь в своём коконе, — как сама Мари это называет, — ей нет нужды притворяться, и ничто не вызывает желания раздражённо сморщить нос. С серым лицом, голыми руками и меланхоличным налётом Мари такая, какая она есть — живая настолько, насколько это вообще возможно.       И Марии, по-видимому, в самом деле интересна эта зановесочная сторона жизни коллеги. Её взор блуждает от одного предмета к другому, пока Мари помогает снять куртку и складывает сапожки в сторону. Ей не верится, что все вещи, которые она видит перед собой — неотъемлемая часть Мари, крупицы её существа. Перешагнув порог этой квартиры, Мария будто открыла портал в новый, неизведанный ею мир, так что волнение просачивалось в её кожу плавными толчками тока.       Чего Мари ожидала от встречи с этой девчонкой в собственном доме, она не знала. Тем не менее, было забавно наблюдать на тем, как меняется выражение её лица — Мари знала, каково это. Осторожными движениями помогая снять Марии пальто, она ощущала запах её шеи, её рассыпчатых волос, отливающих рыжим. Взгляд невольно скользнул к очертаниям губ, в тот же момент вызвавших непонятную жажду в горле. Рассматривая Марию, как фигурку на витрине, Мари, не понимая того, думала про себя: «До чего же нежная эта девушка».      Обыкновенно именно такие, как Мария, недвусмысленно интересовались Мари: их мягкость и острота были противопоставлены друг другу. Но что хуже, каждая искала в Мари ту загадочную ниточку, потянув за которую, они откроют нечто из ряда вон волшебное, необычное. При этом им нравилось чувствовать себя особенными, в то время как сама Мари не чувствовала ничего. Их сентиментализм губил её, а она видела всё, как на ладони. Та незримая пелена, отделявшая Мари от других людей, была намеренно возведённой ею стеной между ней и социумом: бремя тащить на себе ненужное взаимодействие влияло негативно на все стороны жизни. Так называемая мудрость, коей она обладала, была всего лишь вытекающим последствием из депрессии, понятным лишь только ей самой. Мари ненавидела то, что люди искажали её настоящую, пусть такую злобную и несовершенную, но истинную во всех смыслах. Вероятно, поэтому Мари и не заводила друзей, а любовные интриги стали ей противны.       Любое столкновение с человеком лоб в лоб оставляло раны, позже — шрамы, которые неоднократно вскрывались вновь и вновь, пока Мари не приняла решение вовсе избавиться от источника своих бед. Одиночество — всегда гарантия, в чём Мари может быть уверена, несмотря на проедающий душу холод.        И сейчас, когда Мария, беспечно закинув ножку на ножку, сидела на её кухне, пила чай и медленно курила, что-то внутри проворачивалось, не давая покоя. Мари могла чувствовать, как она замирает, затягиваясь, настолько близко сидела к ней, и могла бы, конечно, поцеловать. Прямо сейчас. Ей ничего не стоил этот простой, ожидаемый жест, но что-то всё время останавливало. Что-то в Мари говорило, что с Марией так нельзя, что вся это история не очередная игра для рассказа своим будущим детям и внукам. Не то, чтобы Мари хотелось выделять кого-то из десятка тех, с кем она проводила одноразовые ночи, просто чистота и неприкосновенность Марии были для неё священны, почти как крест для христианина. Самой себе она всегда казалась неправильной, и эта грязь не должна была дотронуться до неё, Марии.  — Ты веришь в Бога? — внезапно спросила Мария видимо лишь только для того, чтобы что-нибудь спросить.  — Это не та тема, которую следует разжёвывать субботним утром, — отвечает Мари с усмешкой на губах.       Сморщившись, Мария бросает укоризненный взгляд и на секунду замолкает, пока тушит сигарету. В её волосах играют солнечные лучики — именно лучики, совсем ещё ребятишки. Сощурив глаза, Мари внимательно вглядывается в цвет открывшейся картины, постепенно теряя тропу в реальность.  — А какую тему следует разжёвывать? — разворачиваясь прямо лицом к Мари, Мария будто бы вгрызается в неё с вызовом.  — Не знаю. Например, о любви, — невпопад кидает Мари.       Она искренне не знала, какое впечатление произведут её слова. Ей были интересны голые участки кожи, красивые кружева, обрамляющие эту кожу, и притягательный запах табака. Когда Мари выпадала из данного пространства, она казалась мягкой и податливой, как глина. Слишком захмелевшая для того, чтобы воспринимать действительность такой, какая она есть. Возможно, проблема заключалась в таблетках, на которых настаивала её психиатр, ибо всё происходило, точно во сне. Мыльное, старое, размытое кино. Сквозь эту призму Мари рассматривала острые плечи и кролячий взор, направленный на неё.  — Я знаю только, что любовь всегда приносит с собой вихрь. Позволяешь своим чувствам раскрыться… И ты уже в ловушке, — драматично вздыхая, Мария улыбается уголком губ. — А для меня вместе с любовью всегда приходила боль. И чем глубже в ней тонешь, тем больнее.       Тепло сквозило отовсюду, выплывая из самых глубин. Оно затормаживало мозг, не позволяя ни окончательно проснуться, ни полноценно провалиться в сон, терзая Мари между этим мягким слоем небытия и бодрствования. Любые впечатления были сокрыты от неё под невидимым стеклом, защищая её, и она была благодарна за то, что ей словно предоставили угоду выбирать: рождаться или нет. Не было этого ощущения концентрации на какой-либо части тела; все нервные окончания сплавились между собой, превратив Мари в изнеженное нечто.       Вероятно, это то, что ощущает человек, находясь в утробе: незыблемый покой, абсолютное незнание внешнего мира, отсутствие переживания собственного тела. Пустота теперь не была проблемой — она была её решением. Так могло продолжаться до бесконечности, до самой смерти, если бы не холод, вонзившийся в руку, будто нож. Всему естественно иметь конец.      Поднимаясь на локти, Мари оглядывает пустую квартиру. Ей это привычно и даже радостно, когда она оказывается в таком уязвимом состоянии. Никогда в жизни ей не было настолько тепло: ни зимой, ни летом. Владелица не позволяет топить квартиру слишком сильно, а пледы всегда недостаточно согревающие. В Мари бурлит недоумение, подозрительность, словно её обвели вокруг пальца. Она вспоминает Марию, зашедшую к ней в гости и оставшуюся до вечера. Помнит их разговоры, смех, музыку и нежные прикосновения ладоней. Сейчас Марии здесь не было, зато остались следы её присутствия: мягкий шлейф духов, витающий в воздухе запах крепкого кофе и кое-что ещё, находящееся настолько близко, что Мари могла коснуться этого губами. От этого странного чувства колотилось в груди, пятнами всплывали картины сегодняшнего дня; Мари знала, что её память была испещрена влиянием препаратов, воздействующих негативно.      А ещё телу было ужасно душно. С пробуждением эта тесная, сохраняющая тепло оболочка перестала иметь какой-либо смысл. Волны, на удивление, поднимались не снизу, где пухом набитые одеяла полулежали на полу.       Красный шарф не туго сдавливал ей шею. Конечно, именно он.       Мари какое-то время чувствует себя идиоткой. Она была так напугана и встревожена, но очевидность всей ситуации оказалась просто смехотворной. — Мир словно выталкивает меня, — хрипит Мари, натягивая на плечи тонкий плед, — бросает меня на произвол, оставляет куковать в пустом поле, создавая для меня приятные иллюзии, чтобы я никогда не возвращалась… Это очень, очень страшно, — голос её дрожит, и кажется, что сейчас заплачет, но этого не происходит. — А потом всё возвращается на круги своя, но я ничего не понимаю. Такая дурная. Вечно со мной происходит что-то странное, из-за чего я каждый раз думаю, что у меня нет шансов что-либо исправить, — вздрагивая от собственных слов, Мари крепко сжимает телефон в руке. — Прости, Мария. Наверное, ты испугаешься, когда прослушаешь это сообщение, но я чувствую себя такой одинокой. Самой одинокой на свете. И мне всегда казалось, что ты чувствуешь так же.       Нажимая «Отправить», Мари всем телом валится на кровать, опустошённая и уставшая. Вываленный на кровать пепел её не волнует: она смотрит, как он размазывается по белой простыни, и весь мир превращается для неё в ничто. Сигареты. Телефон. Простынь. Кому какая разница? В этом городе тысячи, тысячи людей, которые не знают её, а она не знает их — таких по всему миру целые миллиарды. Да и вся эта Земля по сути своей ничего не значит — очередная шестерёнка в огромной системе галактик.       Осознание собственной ничтожности в какой-то мере делает легче. Создаётся ощущение, что на всё в этом мире можно наплевать — даже на простыни, испачканные пепелом. Мари про себя улыбается, когда думает о том, как отреагирует на это Мария, ведь в её глазах она была героиней. Теперь она станет, как все — крошечной пылинкой среди множества подобных ей.