Наша Воплощенная Любовь

Двенадцать дней. Асуна больше не считала часы. Она измеряла время пульсацией боли в собственной, плохо сросшейся ключице, сменой дежурных медсестёр за стеклянной стеной палаты интенсивной терапии и бесконечными, монотонными сводками врача: «Стабильно тяжёлое. Без динамики. Кома». Она превратилась в призрак, прикованный к пластиковому креслу у кровати. Её мир сузился до размеров этой комнаты, до мерцающих экранов, до слабого, ровного шипения аппарата ИВЛ, дышавшего за Кадзуто, и до его неподвижного лица, будто высеченного из белого мрамора. Иногда ей казалось, что она сама уже умерла и лишь наблюдает за этим бесконечным, немым спектаклем. В ту ночь на двенадцатые сутки она не читала ему вслух. У неё не было сил даже на это. Она просто сидела, держа его холодную, безжизненную руку в своих, и смотрела в одну точку на стене, пока сознание не начало расплываться в серой, безмысленной дымке усталости. И тогда его палец дёрнулся. Сначала она не поверила. Подумала, что это её собственная рука дрогнула от изнеможения. Но движение повторилось. Слабое, едва уловимое, но совершенно отчётливое — лёгкое давление его указательного пальца на её ладонь. Ледяная волна ударила ей в грудь, сменившись приливом такого адреналина, что мир вокруг резко вернулся в фокус, заиграв нереально яркими красками. Она замерла, не дыша, уставившись на их сплетённые руки. — Кадзуто? — её голос прозвучал хриплым шёпотом, словно давно не использовавшимся инструментом. — Дорогой… это ты? Его веки дрогнули. Непроизвольная дрожь пробежала по ним, затем они затрепетали, пытаясь преодолеть невероятную тяжесть. Асуна не сводила с них взгляда, её сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало все звуки больницы. Прошла вечность. Ещё одна. И вот, медленно, мучительно, словно поднимая свинцовые шторы, его правый глаз приоткрылся. Всего на щель. Зрачок был мутным, невидящим, блуждающим где-то в пустоте над потолком. Но это был его глаз. Не остекленевший взгляд комы, а попытка — слабая, отчаянная — увидеть. — Лю… — хриплый, сдавленный звук вырвался из его пересохших губ. Это был не голос, а тень голоса, царапающий шёпот, который больше угадывался по движению губ, чем слышался. — Лю…блю… Он не смог договорить. Не хватило воздуха, сил. Но Асуна поняла. Она поняла каждую немую букву, каждый слог, запечатлённый в мучительном усилии его лица. И тогда плотина прорвалась. Тихий, сдавленный всхлип, вырвавшийся у неё из горла, перерос в неконтролируемые, душераздирающие рыдания. Она не плакала — её выворачивало наизнанку. Всё напряжение, весь ужас, вся безнадёга двенадцати суток выплеснулись наружу потоками горячих, солёных слёз. Она уткнулась лицом в больничное одеяло рядом с его рукой, и её плечи тряслись в немом, беззвучном вопле облегчения, смешанного с невыразимой болью. Она плакала так долго и так отчаянно, что не сразу услышала торопливые шаги за спиной и голос медсестры. Только когда та осторожно коснулась её плеча, Асуна подняла заплаканное, опухшее лицо. Она не могла говорить, лишь беззвучно указала на Кадзуто, на его полуоткрытый глаз, на губы, которые снова пытались сложиться в беззвучие. Поднялась суматоха. В палату ворвались врачи с фонариками, защебетали мониторы, зазвучали отрывистые, профессиональные команды. Асуну мягко, но настойчиво оттеснили к стене. Она стояла, прислонившись к холодному стеклу, и смотрела, как они щупают его пульс, светят в зрачки, что-то бормочут. И сквозь эту кутерьму её взгляд ловил его взгляд. Его глаза теперь были открыты чуть шире. Они были полны боли, замешательства, непонимания происходящего. Но в их глубине, сквозь мутную пелену слабости и лекарственного забытья, теплилась крошечная искра узнавания. Он видел её. Врач, пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами заботы, закончив первичный осмотр, подошёл к ней. На его усталом лице была осторожная, но настоящая улыбка. — Это прорыв, мисс Юки. Самый значительный за всё время. Реакция зрачков есть, попытка вербального контакта… Медленно, но мозг выходит из состояния угнетения. Теперь главное — избежать осложнений: пневмонии, пролежней, тромбов. И ждать. Ждать, пока сила вернётся к нему. Асуна кивала, ловя каждое слово, но её мысли уже улетели далеко вперёд. Он проснулся. Он сказал, что любит. Значит, есть завтра. Значит, их безумный план ещё не рухнул окончательно. _______________________________________________________ Прошло несколько часов. Кадзуто снова погрузился в сон, но это был уже не коматозный, а естественный, исцеляющий сон. Его дыхание стало глубже, чуть более уверенным. Асуна сидела рядом, не выпуская его руку, и впервые за две недели чувствовала, как в её окоченевшей душе начинает таять лёд. И тогда зазвонил её телефон. Вибрация была такой резкой в тишине палаты, что она вздрогнула. На экране — «Хидэки». Сердце её, только что начавшее оттаивать, снова сжалось в ледяной ком. Она вышла в пустой, освещённый неоновым светом коридор, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Асуна, — голос брата прозвучал с той стороны сразу, без приветствий. Он был плоским, металлическим, лишённым всяких интонаций. Таким она слышала его лишь однажды — когда их бабушка и дедушка погибли. — У нас проблема. Критическая. — Что случилось? — её собственный голос прозвучал чужо. — Я ошибся в расчётах по стазису. Грубо, непростительно ошибся. — В его словах сквозил не страх, а холодная, беспощадная ярость на самого себя. — Я основывался на теоретических моделях для идеальных условий. Но условия далеки от идеальных. Капсула была повреждена, система охлаждения работает на пределе, биостабилизаторы показывают аномальный расход… Метаболический распад идёт в полтора раза быстрее прогнозируемого. Она молчала, чувствуя, как пол уходит у неё из-под ног. — Окно, Асуна, — продолжил Хидэки, и теперь в его голосе прозвучала та самая боль, которую она боялась услышать. — У нас не две недели. У нас максимум три дня. Семьдесят два часа с момента моего звонка. После этого нейронные связи начнут необратимо деградировать из-за накопления токсинов и клеточного стресса. Мы либо выводим её в течение этого срока, либо… — он сделал паузу, и в тишине эхом прозвучало несказанное «или мы хороним нашу мечту». — Она не умрёт сразу. Она станет… пустой оболочкой. Овощем. Навсегда. Три дня. Цифры ударили по сознанию Асуны с физической силой. Она облокотилась о холодную стену, чтобы не упасть. В палате рядом спал человек, который едва смог открыть глаза и прошептать два слова. Какой может быть речь о том, чтобы выдержать транспортировку, стресс от пробуждения дочери? — Врач только что сказал, — её голос дрогнул, — что это только начало. Он не встанет с кровати за три дня. Он не сможет даже увидеть её. — Тогда мы выводим её без него, — ответил Хидэки, и его слова прозвучали как приговор. — И молимся всем богам, которых знаем, что образ отца в её памяти достаточно устойчив, чтобы пережить его физическое отсутствие в ключевой момент. Что его голос в её цифровых воспоминаниях перевесит тишину в реальности. Это жестоко. По отношению к ней. По отношению к нему. Но это единственный шанс хоть как-то её сохранить. Асуна закрыла глаза. Перед ней стоял выбор, хуже которого нельзя было придумать. Подвергнуть Юи риску психической травмы от неполной картины мира. Или обречь её на вечное небытие, отняв у Кадзуто возможность когда-либо встретиться с дочерью по-настоящему. — Дай… дай мне узнать, — выдавила она. — Спросить у врача. О самом оптимистичном прогнозе. Она вернулась в палату. Дежурный врач как раз заканчивал обход. — Доктор, — голос Асуны зазвучал с неожиданной для неё самой твёрдостью. — Самый быстрый, но реалистичный сценарий. Если всё пойдёт идеально. Когда его можно будет выписать? Не вылечить — выписать. Под домашнее наблюдение. Врач поднял брови, посмотрел на графики жизненных показателей на мониторе. — Мисс Юки, вы просите о чуде. При таких травмах… — он вздохнул. — Если не будет инфекции, если функции почек и печени восстановятся, если он начнёт самостоятельно принимать пищу… При самом благоприятном стечении обстоятельств, мы могли бы рассмотреть перевод в общую палату через день-два. А выписку… — он покачал головой, — …при условии круглосуточного профессионального ухода, со всеми медикаментами и оборудованием, не раньше чем через четыре-пять дней. И это фантастически оптимистично. Четыре-пять дней. У них было три. Асуна почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла обратно в коридор. — Хидэки, ты слышал? — прошептала она в трубку. — Я слышал, — его голос был пустым. — Четыре дня. У нас три. Значит, мы выводим её завтра. Я начну подготовку. — Нет! — вырвалось у Асуны с силой, которая удивила её саму. — Подожди. Один день. Всего один день. Дай мне… дай нам этот день. Чтобы я могла ему сказать. Чтобы он… мог попробовать. Если завтра он сможет хоть на минуту прийти в себя, понять… Это может изменить всё. Его присутствие в её памяти — это не просто образ, Хидэки. Это чувство. Безопасность. Если он будет знать, если он сможет мысленно быть с ней… — она говорила лихорадочно, цепляясь за последнюю соломинку. На том конце провода повисла долгая, тяжёлая пауза. Когда Хидэки заговорил снова, в его голосе звучала не надежда, а последняя, отчаянная решимость дойти до конца, каким бы он ни был. — Хорошо. Завтра. Я пришлю машину вечером. Если он будет в сознании и врач разрешит хоть на час… мы попробуем. Но, Асуна… — его голос дрогнул, — …готовься к тому, что нам придётся действовать без него. Для неё. Ради неё. _______________________________________________________ Следующие сутки стали для Асуны адом в замедленной съёмке. Каждая секунда тикала, как часовой механизм в её голове. Она почти не отходила от Кадзуто, разговаривала с ним без умолку, рассказывала о Юи, о складе, о том, что времени почти не осталось. Она не знала, слышит ли он. Его состояния менялись: периоды слабого, но осознанного контакта (он мог следовать за её пальцем глазами, пытался кивать) сменялись глубоким, истощённым сном. Вечером, когда в палату зашёл главный врач, Асуна встала на его пути. — Ему нужно быть там. Всего на час. Это вопрос… жизни. Врач, человек суровый, но не лишённый сострадания, долго смотрел то на неё, то на бледное лицо Кадзуто. — Он не переживёт тряски в машине. Никакой машины. Только реанимобиль, с оборудованием и медперсоналом. И только если его показатели в течение следующего часа будут стабильными. И только если он сам… проявит волю. Асуна кивнула, понимая, что это максимум возможного. Она подошла к кровати, взяла Кадзуто за руку. — Кадзуто, — сказала она чётко, глядя прямо в его глаза. — Слушай меня. Юи. Ей плохо. Ей нужна помощь. Сейчас. Нам нужно ехать. Но тебе нужно показать им, что ты можешь. Понимаешь? Дай им знак. Он смотрел на неё. Его взгляд был мутным, но в нём не было пустоты. Он что-то соображал, боролся с туманом в голове. Медленно, с титаническим усилием, он пошевелил пальцами в её руке. Затем его губы сложились в беззвучное: «Ю… и». Потом он попытался поднять голову. Сделал это на сантиметр и уронил обратно на подушку, но это был акт воли. Врач, наблюдавший за этим, тяжело вздохнул. — Ладно. Готовьте реанимобиль. На всякий случай. _______________________________________________________ Путь до склада в реанимобиле был сюрреалистичным кошмаром. Кадзуто лежал на каталке, опутанный датчиками, с кислородной маской на лице. Его глаза были закрыты, но рука Асуны сжимала его пальцы. Она говорила ему на ухо о том, как выглядит склад, как они почти у цели, как их ждёт дочь. Когда машина остановилась и задние двери распахнулись, их встретил ледяной ночной воздух и напряжённое лицо Хидэки. Вместе с санитарами они быстро внесли каталку в ангар. Внутри царила гнетущая атмосфера последнего рубежа. Голубоватый свет от капсулы Юи был теперь единственным источником освещения, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. Флетчер возился у главного пульта, его лицо в свете мониторов было похоже на маску древнего оракула, читающего судьбы. В центре стояла сама капсула. И тело внутри… оно казалось ещё более хрупким, почти прозрачным. Хидэки подошёл к каталке. Его взгляд встретился с взглядом Кадзуто. Кадзуто медленно моргнул. Это было всё, что он мог. — Сестра, — тихо сказал Хидэки Асуне. — Процедура вывода займёт около часа. Первые двадцать минут — самые критичные. Если его сознание прояснится… если он сможет что-то сказать ей… сейчас самое время. Асуна наклонилась к Кадзуто. — Мы здесь. Она здесь. Ты слышишь меня? Юи в той капсуле. Она спит. Мы будем её будить. Но ей нужен твой голос. Твой… твой «привет». Постарайся. Пожалуйста. Он снова моргнул. Его глаза были полны боли и невыразимых усилий, но в них горела искра понимания. Он повернул голову, насколько позволяла слабость, в сторону капсулы. Его губы под маской шевельнулись. Хидэки кивнул Флетчеру. Тот нажал последовательность клавиш. Тишину ангара нарушило мягкое шипение — это системы капсулы начали менять состав питательной среды, мягко повышать температуру, запускать процессы обратного метаболизма. На мониторе над капсулой побежали цифры и графики. Первую четверть часа ничего не происходило. Только тиканье аппаратуры и тяжёлое дыхание Кадзуто. Асуна не сводила глаз то с него, то с капсулы, её сердце замерло в ожидании. И тогда палец Юи дёрнулся. Небольшое, судорожное движение указательного пальца правой руки, плавающей в жидкости. Затем — лёгкая гримаса боли на её лице. Веки затрепетали. — Она чувствует возвращение, — монотонно прокомментировал Флетчер, не отрываясь от экрана. — Нейронные сети активируются. Идёт болезненно. Но идёт. Кадзуто видел это. Его дыхание участилось. Он попытался приподнять руку, та, что была свободна от капельницы, но сил хватило лишь на то, чтобы оторвать её от одеяла на несколько сантиметров. Асуна поняла. Она взяла его руку и поднесла к самой стеклянной стенке капсулы, положив свою ладонь поверх его. — Она там, — прошептала Асуна. — Твоя дочь. Скажи ей. Кадзуто закрыл глаза, собрав все остатки сил, всю свою волю, всю любовь, которая держала его в этом мире. Он открыл рот. Звук, который вышел, был едва ли громче шороха сухих листьев, хриплым, рвущимся шёпотом, который уловили только Асуна и микрофоны, установленные Хидэки вокруг капсулы. — Ю… и… Па… па… тут… Больше он не смог. Слёзы тихо потекли из его закрытых глаз. Но это было сказано. В капсуле тело Юи содрогнулось. Её брови сдвинулись, не от боли, а будто от прислушивания к далёкому, знакомому эху. Её губы, такие же, как у Кадзуто, слабо пошевелились. Хидэки, наблюдавший за энцефалограммой, ахнул. — Альфа-ритмы! Появилась слабая, но устойчивая альфа-активность в зонах, связанных с распознаванием речи и эмоциональным откликом! Она… она услышала! Процесс пошёл быстрее. Ещё через двадцать минут Юи сделала первый самостоятельный, судорожный вдох, откашлялась питательной жидкостью (Флетчер быстро откачал её через дренаж). Её глаза открылись. Сначала они были стеклянными, ничего не видящими, полными животного страха и дезориентации. Она металась в ограничивающих ремнях, издавая слабые, хриплые звуки. Асуна, не сдерживаясь больше, прижалась лбом к стеклу прямо напротив её лица. — Юи! Детка, это я! Мама! Смотри! — она плакала и улыбалась одновременно. — Мы здесь! Мы с папой здесь! Ты в безопасности! Взгляд Юи, блуждающий и испуганный, на секунду задержался на её лице. Замер. Что-то дрогнуло в глубине этих тёмных, огромных глаз. Страх не ушёл, но к нему добавилось недоумение, попытка узнать. И тогда её глаза медленно, очень медленно, скользнули в сторону. К каталке. К бледному, исхудавшему человеку с закрытыми глазами, чья рука лежала на стекле рядом с рукой Асуны. Она смотла на него долго. Дыхание её выровнялось. Паника в глазах стала отступать, уступая место чему-то невыразимо хрупкому и глубокому. Она не улыбнулась. Не сказала ничего. Но она узнала. Не умом — памятью тела, памятью души, той самой нитью, которую они так отчаянно пытались сохранить. Хидэки, следя за показателями, выдохнул слово, которое никто не решался произнести вслух две недели: — Стабильность. Кризис миновал. Сознание закрепилось. Она… она с нами. _______________________________________________________ Обратная дорога в больницу прошла в оцепенении. Кадзуто, исчерпав последние силы, спал глубоким, исцеляющим сном. Асуна сидела рядом, держа в своей уже не дрожащей руке маленькую, тёплую ладонь Юи. Девочку, завёрнутую в стерильное одеяло, устроили на соседних сиденьях реанимобиля. Она не плакала. Она смотрела широко раскрытыми глазами на огни города за окном, на падающий снег, на странный, движущийся мир, в который она только что родилась во второй раз. Иногда её взгляд возвращался к спящему Кадзуто, и в нём читался немой вопрос. В больнице разразился скандал. Но Хидэки, используя все свои связи и финансовые рычаги, а также профессиональный авторитет Флетчера, сумел уладить дело. Для Кадзуто и «его дочери, родившейся экстремально преждевременно в результате частных родов» (именно такую легенду состряпали), были срочно оборудована отдельная двухместная палата в VIP-корпусе. Деньги, давление, медицинские заключения о критическом состоянии обоих пациентов — всё смешалось в коктейле, который позволил им остаться вместе. Асуна не отходила ни от кого из них. Когда Кадзуто ненадолго просыпался, она подносила к нему Юи, позволяя ему коснуться её щеки слабой, дрожащей рукой. Девочка замирала, глядя на него, затем неуверенно утыкалась носом в его палец. Это было не объятие. Не разговор. Это был первый, хрупкий мостик между двумя мирами, который они построили ценою невероятных потерь. На следующий день, когда врач, качая головой над этим беспрецедентным случаем, всё же подписал выписку Кадзуто под домашний присмотр (с условием ежедневных визитов медсёстры), Асуна отправила то самое, общее сообщение. Короткое и не допускающее возражений: «Завтра. Наш дом. 18:00. Приходите все. Всю правду. Обо всём». Вечером того же дня, когда их наконец привезли в квартиру Асуны и Кадзуто у колледжа, воцарилась странная, тихая, исполненная глубокого покоя суета. Юи, измученная переездом и новыми впечатлениями, заснула на импровизиальной постели из подушек на диване. Асуна помогла Кадзуто устроиться в его кровати. Он был ужасно слаб, но его глаза были ясными. — От… отдохнула? — снова спросил он её, его голос всё ещё хриплый, но уже более внятный. Асуна, поправляя одеяло, фыркнула. Горькая улыбка тронула её губы. — Отдыхала. В палате, на стуле. Отвыкла спать без твоего присутствия под боком. Да и… — она покосилась на мирно сопящую на диване Юи, — В общем, непривычно. Они оба покраснели. Не от стыда, а от этой новой, оголённой реальности их жизни, где они были не просто парой, а родителями, вынесшими своего ребёнка из самого пекла. Он медленно поднял руку и провёл тыльной стороной ладони по её щеке. — Прости… что заставил… всё это пережить. — Заткнись, — беззлобно прошептала она, прижимаясь к его ладони. — Просто… больше никогда не делай так. Никогда. Они сидели так несколько минут, слушая тиканье часов и ровное дыхание дочери. Затем Асуна, вздохнув, поднялась. — Мне нужно съездить в больницу, забрать последние выписки и кое-что из твоих вещей. И… дать тебе наконец по-настоящему отдохнуть без моих вздохов над ухом. — Останься, — слабо попросил он. — Не могу. Завтра нам всем понадобятся силы. А ты сейчас нужнее всего ей, — она кивнула на Юи. — И она тебе. Просто полежи. Посмотри на неё. Побудь с ней. Это лучшее лекарство. Убедив его (что было нелегко), она надела пальто. На пороге обернулась. Кадзуто лежал, повернув голову набок, и смотрел на спящую Юи. В его глазах, усталых и полных боли, светилось что-то настолько чистое и безоговорочное, что у Асуны снова сжалось сердце. Это был взгляд не мечника, не героя, не гения-программиста. Это был взгляд отца. Просто отца. Она улыбнулась, помахала ему и вышла в холодный вечер, оставляя за дверью самое драгоценное, что у неё было — две половинки её сердца, наконец-то, против всех шансов, лежащие под одной крышей. _______________________________________________________ Когда Асуна вернулась пару часов спустя, в квартире царила тишина. Она осторожно заглянула в комнату. Кадзуто спал. Но не в своей кровати. С помощью какого-то невероятного усилия воли (или просто упав от истощения) он переместился — или его переместили — на большой матрас, сдвинутый с его кровати прямо на пол. Рядом с ним, уткнувшись волосистой макушкой ему под подбородок и сжимая в крошечном кулачке край его футболки, спала Юи. Его рука, тяжелая и бессильная, лежала поверх одеяла, обнимая её маленькую спину. Это была не картинка из журнала. Это был беспорядок: сдвинутая мебель, разбросанные подушки, лекарства на тумбочке. Но на лицах обоих — на его, измождённом, но мирном, и на её, ещё полном следа недавнего страха, но теперь безмятежном — лежало одно и то же выражение. Выражение глубочайшего, животного, обретенного-ценой-всего покоя. Выражение дома. Асуна прислонилась к косяку, глядя на них. Слёзы снова навернулись ей на глаза, но на этот раз они были тихими и целительными. Она скинула пальто, подошла и осторожно легла с другой стороны от Юи, завершив круг. Неважно, что завтра им придётся всё объяснять. Неважно, какие вопросы, упрёки или непонимание ждут их впереди. Неважно даже, как долго будет длиться реабилитация и какие шрамы — физические и душевные — останутся у них всех. В эту секунду, в этой тишине, под одним одеялом, они были целы. Они были вместе. Они были семьёй. А всё остальное… всё остальное было просто завтра.