Сгореть

— За Александра и его новую жену — Роксану! Громкий хохот, шум, гам, прекрасный Александр и ненависть вместе с болью в двух глубоких голубых озёрах под названием глаза. Его обладатель — Гефестион, и он зол. Очень зол. Он сильно ревнует, хоть и понимает положение царя, нет, его друга! Его и только его! — Я ненавижу тебя, Александр! — Я ненавижу тебя, Гефестион… — другой разум, царский, гордый, — ты слишком чистый для этого мира. Твои глаза слишком яркие, слишком… живые, правдивые, верные… Ненавижу, что ты мешаешь мне думать. — Каждый раз эти мысли ударяли в голову Александру при взгляде на своего верного, словно пса, хилиарха, друга. Эти мысли ударяют в голову лучше, чем любое, даже самое хорошее вино. Великий пытался отвести взгляд от этих двух озёр, которые сегодня были подведены чёрным. Обычно Гефестион подводил глаза только на какие-то празднества. Неужели женитьба Александра — это праздник? Искандер чувствовал, что что-то делал не так. Царь должен смотреть на свою царицу или, в крайнем случае, на танцовщиц, но никак не на друга детства, который сидел среди лучших и самых приближённых к Александру воинов. Гефестион отводил глаза, смеясь над чьей-то шуткой, делая вид, что ему смешно, показывая свою важность, свою независимость. Он знал, что если не он прекратит эту связь с царём, никто не прекратит. Александр не считает эту привязанность странной. Великий думает, что вина этой связи — их долгая дружба, как у Патрокла и Ахилла. Эта связь настолько сильна, что иногда подбешивает, выбешивает, но заставляет молчать. Заставляет молчать в основном Гефестиона. Он понимает, насколько тяжело Искандеру. И хилиарх пытается всеми силами обнимать это пылающее солнце, не боясь обжечься, защищая от опасной воды, как защищала Великого с детства мать. Может поэтому она доверяет только самому приближённому другу сына. Александр даже представить не мог, как много Гефестион отдавал, как сильно он его любил, как хилиарх боялся потерять своё солнце. — Я увидел это кольцо в Египте и сразу вспомнил о тебе, Александр. Оно такое же, как ты: яркое, твёрдое и заставляющее любить тебя. Я хочу сказать, что… — Гефестион снова посмотрел на свои руки, которые держали красивое кольцо, посмотрел на более загорелые руки, которые тянулись к его рукам, и поднял взгляд блестящих тёмных глаз. — Многие будут любить тебя, Александр, но никто так чисто... Кто-то ворвался в комнату. Женщина с разъярёнными глазами. Роксана. Гефестион быстро посмотрел на своего царя, последний раз касаясь его рук, оставляя в них кольцо. — Пожалуй, мне пора… — он быстро исчез. Голубые глаза блистали не от освещения, а от слёз. Они подступали быстро, пропитывая глаза, прожигая как кислота. Великий Александр Македонский сейчас был с Роксаной. С его законной женой. Несколько дней назад царь тоже был с кем-то. Завтра тоже, скорее всего, он будет с кем-то и послезавтра, и два дня спустя, и три, и четыре! — Ненавижу тебя! — Гефестион будто сплюнул яд, готовясь умереть. Он упал на простыни, не снимая хитон, не смывая чёрные дорожки под глазами, не смывая страдания. Он просто сминал простыни и пачкал их своими слезами.

***

Гефестион опаздывал, когда он явился, он снова встретился с обеспокоенными глазами своего царя. Его глаза… накрашенные, да, как бы странно это ни было. Они снова печальные, снова разбитые, но такие красивые. Такие глубокие, Искандер тонул в них как в ртути. Пир в честь дня рождения Александра Великого. Александра Македонского. Великого короля солнца! — О! Гефестион! Где ты ходишь? Мы уже тебя заждались! — Рассмеялся Пифон и поставил перед хилиархом полный кубок вина. — Ах, вот и наш светлый воин и мой названный брат! Гефестион, что же ты заставил нас ждать? — Я готовил подарок для тебя, Александр! Ведь сегодня... — Голубоглазый встал и взял в руку бокал. — Сегодня мы празднуем день приближения к вечности и вечному блеску клинка и глаз великого Александра Македонского! Я хочу поднять этот кубок за моего друга, брата и свет, который всё время даёт мне надежду! За Александра!Выбранного Богами! Да сохранят они его сияние! Зал взвыл, всех вдохновили слова хилиарха. Опоздавший улыбнулся и посмотрел на Александра, поднимая кубок в жесте «за тебя, мой император», а затем увёл взгляд и отпил из кубка. И опять шум, гам, боль. Будто делать больше нечего. Только воевать и праздновать. Лёгкая полуулыбка тронула губы царя. Гефестион, сладкоречивый как всегда. Его речь околдовала весь зал, даже птицы и ветер на улице замерли, внимательно следя за каждым словом. А затем все начали хлопать и поздравлять Александра. Пришли танцовщицы и начали развлекать мужей, люди начали шептаться, а Гефестион сел обратно на своё место, собираясь с мыслями, накинув на себя купол тишины. Александр смотрел только на Гефестиона. Это выработалось в привычку. В надоедливую и глупую. Он принял поздравления полководцев, солдаты с радостью хлопали по плечу царя, девушки-танцовщицы окружили стол, завлекая. Рядом с Искандером сидела Роксана. Она видела всё. Она знала всё. Может быть, ей рассказали мерзкие слухи, а может, она сама догадалась. Царице было душно, противно, но она знала, что сегодня Александр не придёт к ней в покои. Великий долго сомневался в своих чувствах. Он думал: правильно ли Амур выбрал свою цель? Правильно ли он попал в его сердце? Может быть, это была и ошибка, но кто сказал, что это неправильно? Кто знает, может, у Ахиллеса и Патрокла было так же? Может, Ахилл пошёл в бой не из-за того, что потерял своего названного брата, а из-за того, что потерял свою... любовь всей жизни? Своего любовника? —«Я снова ненавижу тебя, Александр.» Гефестион встаёт из-за стола и кивает Александру в сторону выхода. Искандер встаёт с места и выходит на веранду, где его уже ждёт хилиарх. Голубоглазый тяжело выдохнул. Ночь, свежий воздух, долгожданный свежий воздух во время знойного лета и, наконец, двое ненавидящих и любящих друг друга мужчин. Хилиарх посмотрел вниз, затем на руки царя. — Ты носишь его до сих пор? — Поднял он поражённый взгляд. — Конечно… А тебя это удивляет? — Нет… Просто… — Гефестион отвёл глаза и достал откуда-то из-под мантии небольшой свёрток. — Это тебе подарок на день рождения… — Ещё чуть-чуть, и мне будет казаться, что ты меня задариваешь. — Рассмеялся царь. Хилиарх робко протянул свёрток Искандеру. Александр взял его в руки и развернул. Внутри оказался очень красивый нож искусной работы. Видно, что она была предназначена царю. Это была очень ценная вещь. — Гефестион, он… он прекрасен… Ты… — Я знаю, что он, наверное, слишком маленький, но всё же… Я решил, что он достоин тебя… — В нём такой же жёлтый камень, как и в кольце. Гефестион кивнул. — Я знаю… Ты видишь во мне солнце... Но я давно понял: свет без тепла — просто блеск. А ты... ты всегда был моим теплом. Хилиарх поднял на Александра глаза и улыбнулся. — Я рад, что являюсь частью твоей жизни. Царь сделал один шаг ближе. Теперь между мужчинами был последний сантиметр пространства. Искандер осторожно провёл пальцами по чужой щеке, убирая прядь волос. — Ты гораздо больше, чем просто часть моей жизни, Гефестион... Ты часть меня самого. Он не верит. Хилиарх, верный друг, который слушал вместе с ним учения Аристотеля, воин, готовый пойти за своим царём на край света, человек, которого не слепит и не печёт солнце. Он не верит. — Прости меня, Гефестион. Я был слеп, я боялся. Я не знал, что я чувствую, но сейчас я понял. — Неужели ты опять вспомнил ту сказку про Патрокла и Ахилла? — грустно, не смотря на Искандера, прошептал голубоглазый. — Не сказку. Мы не знаем точно, но вряд ли Ахиллес тогда потерял брата. Помнишь, как нам рассказывали про истинную, чистую, верную любовь тех юношей? — Александр… Я не могу… Ты не должен так говорить… — Прошу тебя… Дай мне одну ночь. Одну ночь, чтобы доказать, что стрела Амура живёт во мне с самой нашей первой встречи. Прошу тебя, позволь мне… Подари мне эту ночь, и тогда мне не нужны будут никакие твои дары. Александр берёт хилиарха за руку и медленно, не отводя глаз, ведёт его в свою комнату. Горячее тело медленно, осторожно ложится на мягкую поверхность, и Гефестион закрывает глаза, шумно дыша. — Без слов, без Богов… Только ты и я. Только Александр и Гефестион… — шепчет царь, нависший над горячим телом, которое лишь немного обдувается свежим ветерком с балкона. Пальцы скользят под лёгкие ткани, чувствуя каждую мышцу и ближайшую косточку. Жар тела и мыслей обволакивает. — Стой, подожди… А как же Роксана… — Тише, Гефестион. Но хилиарх не мог смириться со всем, что сейчас происходило. Он привстаёт и поднимается с ложа. — Я не хочу, чтобы моя любовь навредила всем. Роксана знает. Я видел её взгляд, полный ненависти. Я знаю этот взгляд… — О чём ты? — Я ненавижу тебя, Александр, так же как и люблю. Но прости, и в том, и в том случае я не позволю тебе сгореть… — Хилиарх целует царя в лоб. — Перестань! Не будь как моя мать! Ты слишком меня опекаешь! Ненависть — это нормальное чувство! Оно есть и во мне! Если я умру, если меня убьют, то только из-за тебя! Только как Ахиллес! — Ты будто помешался на этом Ахиллесе! — Такой громкий и стальной голос Гефестиона не слышал, наверное, никто. Александра это сбило с толку. Он посмотрел на обнажённую фигуру друга, подходящую к проёму на балкон спиной к нему. Царь вцепился пальцами в простыни, напряжённо опуская голову. — Я заметил, что ты не красил свои глаза с того самого вечера… Искандер встал со своего места и подошёл к обнажённому, крепкому, красивому телу, обсыпанному мелкими шрамами верности. — Я знаю, что ты наверняка обиделся тогда… — Он провёл пальцем по мягкой коже спины, которая была усыпана неровностями, зажитыми порезами и родинками. Царь приблизился к уху хилиарха и вдохнул его запах. — Сколько слёз ты тогда проплакал? Фигура перед ним почти не двигалась, лишь шумно и медленно дышала. Мурашки пробегались почти по всему телу, ударяя в голову просьбой что-то надеть или к чему-то прильнуть… к кому-то. — Ты слишком часто был невнимательным, — с укором и хрипотцой вполголоса сказал голубоглазый. — Но твои глаза я заметил… Он резко повернул к себе лицом Гефестиона и прильнул к его холодным, идеальным губам, которые походили на творение самой Афродиты. — Может быть, я и не сын Гелиоса, может быть, я не сын Фетиды, зато я Александр Македонский, который рос с тобой, который питался твоим теплом и смог взрасти. Губы были непростительно, грязно близко. Глаза смотрели в глаза, что сжимало всю реальность и заставляло чаще моргать. — Чего ты хочешь, Гефестион? И не говори мне «нельзя». Не говори мне, что ты погубишь нас. Чего ты, поцелованный Афродитой Гефестион, хочешь?! — Сгореть…