I Want Your Bite

«Hudson is my best friend, and I literally

can’t fathom doing this without him.»

Connor Storrie (via wmagazine)

Вечеринка, посвященная «Золотому глобусу», гудела, как раскаленный улей. Свет софитов, вспышки фотокамер, смех, звон бокалов — всё это сливалось в оглушительный гул, от которого у Коннора звенело в ушах. Он стоял, зажатый в угол у барной стойки, и сиял. Сиял той ослепительной, открытой улыбкой, которую от него ждали, которая уже стала его второй кожей. Черные брюки и рубашка нараспашку, обнажающая гладкую кожу груди — образ, тщательно продуманный стилистом, идеальный для восходящей звезды. Но под этой оболочкой всё сжималось в тугой, дрожащий комок. Его телефон лежал где-то на дне сумки. Приложения удалены, уведомления отключены. Он не знал, получил ли Хадсон его сообщение, но все же надеялся на это: они должны быть вместе, в одиночку переживать такое было слишком невыносимо. Для них все произошло слишком быстро. Сериал взорвался, как сверхновая, и выбросил их с Хадсоном прямо в эпицентр безумия. Это было головокружительно, пьяняще, невероятно… и невыносимо тяжело. Каждый день — новый город, новые интервью, новые лица, впивающиеся в тебя взглядами, полными обожания и ожиданий. Взгляд Коннора наконец выхватил из толпы знакомую фигуру. Хадсон. Он опоздал, прилетев из другого города, пропустил красную дорожку, а сейчас выглядел так, будто просто заскочил по пути, в модной кожаной куртке, накинутой на бежево-коричневую рубашку с галстуком, и темных очках, несмотря на полумрак зала. Он успел пару раз мелькнуть на фоне фанатов, улыбнуться в камеру, и теперь неспешно направлялся прямо к Коннору, не обращая внимания на толпу. — В этом прикиде ты похож на телохранителя, — выдыхает Коннор, когда Хадсон наконец оказывается рядом и забирает у него бокал с мартини, чтобы осушить одним глотком. — Пришел украсть принцессу Конни из замка большого страшного дракона, называемого «популярность», — усмехается Хадсон, снимая очки. Его глаза, такие спокойные и глубокие, встречаются с взволнованным взглядом Коннора. В них не было суеты вечеринки, только усталость от долгого перелёта и та же знакомая перегруженность. — Идем? Коннор кивает, и Хадсон снова скрывает взгляд за очками. Они пытаются скрыться тихо и незаметно, но все же попадают на пару любительских видео, сделанных фанатами, явно ждущими у выхода какую-то другую знаменитость. Но сейчас это уже не имело значения. Еще день и им предстоит выйти на сцену «Золотого Глобуса» — впервые в жизни. Мысль об этом кружила голову и пугала: слишком много глаз, слишком много ожиданий. Тишина выделенной для них машины была благословением. Они ехали молча. Коннор устроил отяжелевшую голову на крепком плече Хадсона и тупо уставился в окно, глядя на мелькавшие огни большого города. Они были родственными душами, частью одной космической семьи. Так однажды сказал Коннор в интервью. И это была чистейшая правда. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга. В отеле им выделили смежные номера на одном этаже. Коннор провел ключ-картой, дверь распахнулась, открывая стандартный номер-люкс с панорамным окном. Коннор шагнул вперед, оставив дверь открытой, он знал, что Хадсон последует за ним. Не в свой номер. Не сегодня. После такого дня оставаться в одиночестве было невыносимо. Коннор проходит вглубь номера, устало опускается на край кровати и расстегивает еще пару пуговиц на и без того открытой рубашке, чувствуя, как напряжение медленно стекает с плеч. Спустя несколько минут Хадсон садится рядом, протягивая Коннору бутылку с прохладной водой, стащенную из мини-бара. Коннор зависает, наблюдая как Хадсон открывает бутылку и откидывает голову, делая глоток, как двигается кадык на его шее, как мягко выглядят его щеки в свете уличных фонарей. И внезапно, остро и неожиданно, у Коннора возникает дикое, почти невыносимое желание укусить, выплеснуть все то, что копилось внутри последние несколько дней. Коннор не сопротивляется импульсу, знает, что Хадсон, его Хадсон, всё поймет. Он отпивает воду, смачивая пересохшие губы, и убирает бутылку на столик. Его рука несмело поднимается, касаясь лица Хадсона, большой палец проводит по щеке. Коннор наклоняется и бережно впивается зубами в мягкую кожу. Хадсон вздрагивает, его дыхание сбивается, становясь чуть глубже. Коннор отстраняется, разглядывая бледный, почти невидимый в полумраке след от своих зубов на щеке Хадсона. Он ждет еще какой-нибудь реакции. Ждет, когда Хадсон все же остановит его, сделает хоть что-нибудь, чтобы это прекратить. — Сильнее, — вот и все, что слышит Коннор. Потому что я тоже не знаю, как ещё это вынести. Нижняя губа Хадсона тут же оказывается между зубов Коннора, он кусает, не позволяя желанию перейти в поцелуй, потому что поцелуй означал бы нечто большее, а большего сейчас не выдержал бы ни один из них. Коннор спускается к шее, под его губами — тонкая кожа над кадыком, он чувствует, как Хадсон сглатывает. Он знает, что завтра им предстоит светиться на сцене, что следы должны быть там, где их прикроет одежда. Но сейчас его это абсолютно не волнует. Он толкает Хадсона на кровать, забирается сверху, приникая губами к чувствительной точке под ухом, и впивается зубами, оставляя отметину, которая точно сохранится до утра, которую гримеры будут замазывать, многозначительно переглядываясь. — Ниже, — Хадсон дрожит под ним, смотрит прямо в глаза, его щёки горят, губы приоткрыты. Коннор послушно спускается вниз. Его руки, наконец обретя уверенность, работают быстро, срывая галстук и расстегивая пуговицы на рубашке. Тело Хадсона под ним знакомое, мягкое и отзывчивое. Они видели друг друга практически полностью голыми на съемочной площадке бесчисленное количество раз. И всё же теперь всё было иначе. Тогда это была работа. Кожа под пальцами была всего лишь продолжением роли. Сейчас же, в полумраке гостиничного номера, всё было совершенно реально. Каждый сантиметр обнаженной кожи Хадсона отзывается мурашками под кончиками пальцев. Коннор приникает губами к ямочке между ключицами, слизывает выступившие капли пота, чувствуя на языке соленый вкус. Под его губами и языком бешено стучит пульс Хадсона. Его собственное сердце колотится в унисон, кажется, готовое взорваться от переизбытка чувств. Коннор кружит языком вокруг сосков, обхватывает их губами слишком нежно, чувствуя, как они твердеют под его лаской, а затем снова пускает в ход зубы, от чего Хадсон вздрагивает и вцепляется пальцами в простыни, выдыхая сквозь зубы тихое: «Блядь». Это слово действует сильнее любой похвалы от режиссера, громче аплодисментов. Это настоящее, единственное, что имеет значение в этом водовороте фальши и обожания. Коннор спускается ниже. Его губы скользят по грудной клетке, там, где под кожей проступают очертания ребер, он оставляет влажные следы зубов. Коннор на мгновение останавливается, его ладони скользят по бокам Хадсона, ощущая под пальцами приятную мягкость. Да, Хадсон стал подтянутее, рельеф мышц проступил четче, но под тонким слоем пресса эта мягкость никуда не ушла, и Коннору она безумно нравится. Он впивается зубами в теплую кожу чуть ниже пупка, чувствуя, как мышцы живота то напрягаются, то расслабляются под его губами, как Хадсон задерживает дыхание, когда зубы чуть сильнее вонзаются в нежную плоть. Когда губы Коннора касаются чувствительной полоски кожи прямо над поясом брюк, Хадсон сам приподнимает бедра, уверенно, без капли стеснения раздвигает ноги, всем своим видом требуя, чтобы Коннор наконец избавил его от остатков одежды. Коннор подчиняется незамедлительно и замирает на секунду, когда нижнее белье Хадсона оказывается в куче у кровати. Он неотрывно глядит на картину перед собой: Хадсон, разметавшийся на белых простынях, тело красное, горящее от укусов, его бедра мягкие, полные, чуть раздвинутые, твердый, восхитительно толстый истекающий член лежит на животе. Коннор опускает голову и сильно, но осторожно, прикусывает внутреннюю сторону бедра, оставляя четкий след зубов. Хадсон всхлипывает от переизбытка чувств. Это именно то, чего он хотел, то, что ему было нужно, чтобы раствориться и развалится на части. Он хочет, чтобы Коннор тоже позволил себе это сделать. — Не думай, — шепчет Хадсон, переворачиваясь на бок, спиной к Коннору, предлагая ему продолжить. — Просто не думай сейчас. Коннор не думает, стягивает с себя одежду, следуя за тем, что просит тело, за тем, что просит Хадсон. Он вплотную прижимается обнаженной грудью к спине Хадсона, утыкается носом в слипшиеся от пота волосы и, глубоко вдыхая, чуть не стонет от того, насколько это успокаивает. Коннор обводит языком свежий, темно-красный след под ухом, словно извиняясь, а потом впивается зубами чуть ниже затылка. Его зубы смыкаются медленно, с наслаждением вдавливаясь в кожу, и Хадсон резко вздрагивает, заглушая стон в подушке. Укусы спускаются ниже по позвоночнику, Коннор захватывает зубами кожу, тянет, отпускает только тогда, когда Хадсон на мгновение перестает дышать, сглатывая слюну и пытаясь не застонать от того, насколько ему хорошо. Коннор зализывает каждый укус, проходя мокрым языком по покрасневшей разгоряченной коже. Ниже, еще ниже, он доходит до поясницы, до двух симметричных ямочек над ягодицами, и впивается в одну из них. Хадсон дергается всем телом, его пальцы сжимают простыню так сильно, что ткань трещит. — Блядь… да… Он не собирался заходить дальше, но Хадсон, этот безумный непредсказуемый человек, откидывается назад, явно желая большего. Его рука тянется за спину, обхватывает бедро Коннора и притягивает его ближе, член, твёрдый и болезненно чувствительный, скользит между мягких, горячих бёдер Хадсона. — Двигайся, — Хадсон шипит, уткнувшись лицом в ткань. — Не останавливайся, черт возьми. Трение сначала почти сухое, грубое, почти болезненное. Смазки, чтобы облегчить скольжение, нет, лишь тонкий слой пота и скользкий предэякулят, выступающий на головке члена Коннора. Он толкается вперед, его член скользит по влажной от пота коже, с трудом, с почти осязаемым сопротивлением. Коннор разваливается на части, с каждым толчком трение становится чуть влажнее, чуть легче, головка его члена проскальзывает чуть дальше, иногда задевая основание члена Хадсона, зажатого между его животом и простынью, или касаясь напряженных яичек. Хадсон выгибается, подается назад, сжимает бедра, сильнее насаживаясь на член Коннора. Он никогда не спал с парнями, но блядь, как же он хочет, чтобы этот член оказался внутри него, и это пугает. Потому что в этот момент он чувствует себя не Хадсоном, он чувствует себя Шейном. Мягким, податливым, отчаянно жаждущим Илью Шейном. И это подмена, он теряет себя. Коннор чувствует это изменение — как будто в один момент Хадсон перестает быть собой. Движения становятся другими: более податливыми, более открытыми, почти умоляющими. Хадсон подается назад слишком жадно, слишком отчаянно, с той самой дрожью в бедрах, которую Коннор сотни раз видел во время интимных сцен. Тихий, сдавленный стон, вырывается из груди Хадсона, когда головка члена Коннора снова проскальзывает между бедрами, он раздвигает их чуть шире, сильнее прогибает спину. — Хадди, — прозвище срывается с губ Коннора, и это помогает. Хадсон цепляется за голос Коннора, за это прозвище, одно из многих, что они используют между собой, оно возвращает Хадсона из той роли, в которую тот начал проваливаться. — Ещё, — хрипит Хадсон. — Конни, блядь… ещё. Не дай мне стать им. Не дай мне забыть, кто я. Ради всего святого, не останавливайся. Коннор чувствует, как собственный оргазм подкатывает слишком быстро, и всё, что он может дать прямо сейчас — это укусы, оставляющие на коже лучшего друга ещё больше краснеющих отметин. Хадсон движется в такт, встречает каждый толчок, сжимает бедра, направляет Коннора в ритме, который сводит с ума. Его собственный член, зажатый между животом и простынью, трется о ткань при каждом движении, и от этого он стонет в голос — низко, надрывно, не пытаясь заглушить, наплевав на то, что их могут услышать. Коннор отчаянно толкается ещё несколько раз и кончает, оставляя на коже между бедер Хадсона липкое, скользкое месиво. Он осторожно высвобождается, откатываясь на спину, тяжело дышит, пытаясь собрать себя по кусочкам, слыша, как Хадсон ворочается рядом. Потолок гостиничного номера плывет перед глазами, но он хочет сделать что-то для Хадсона, он должен что-то для него сделать. К счастью для Коннора, Хадсон точно знает, что ему сейчас нужно. — Укуси меня за член, — без тени стеснения говорит Хадсон. — Что? — Я хочу кончить тебе в горло, Конни. А для этого мне нужно, чтобы ты укусил меня за член, — в этих бесстыдных словах Коннор узнает своего лучшего друга, и всё наконец возвращается на свои места. Хадсон облизывает пересохшие губы и раздвигает ноги, демонстративно открываясь, медленно проводит ладонью меж бедер, собирая сперму Коннора, и подносит пальцы ко рту. — Всё ещё жду, Конни. Это тот самый настоящий, упрямый, немного поехавший Хадсон. На его коже ярко расцветают следы от укусов, член твёрдый, тяжёлый, блестящий от предэякулята, отчаянно ждет разрядки. Красивый, Коннор думает, что член Хадсона, черт возьми, красивый. И от одной только мысли о том, чтобы сомкнуть на нем зубы, у Коннора начинает кружиться голова и он быстро, слишком быстро, оказывается между бедер Хадсона, без промедления обхватывает толстую головку губами и чуть прикусывает чувствительную кожу. Хадсон скулит, просит ещё, сильнее, грубее, глубже. Коннор не может ему отказать, принимает головку в рот полностью, кружит языком вокруг щели, наслаждаясь сладко-соленым вкусом Хадсона, и без предупреждения сжимает зубы, скользит вниз по члену, оставляя на стволе быстро краснеющие полосы, заглатывает глубоко и жадно, до самого горла. — Да… вот так… блядь, Конни, вот так… Бедра Хадсона дергаются вверх, он толкается в рот Коннора, не сдерживаясь. Коннор расслабляет горло, глотает, давится, но не отстраняется, позволяя Хадсону двигаться, теряя последние остатки контроля. Руки Коннора скользят под ягодицы Хадсона, приподнимают их, и Хадсон останавливается, понимая безмолвный намек, трясущиеся пальцы вплетаются в мокрые кудри, и Коннор наконец вбирает член до конца, нос упирается в темные волосы на лобке. Дышать тяжело, слезы застилают глаза, рот полон Хадсона — это прекраснейшее чувство на планете. Коннор смыкает зубы у основания, сперма Хадсона заполняет рот, вытекает из уголков губ и стекает по подбородку. Коннор проглатывает всё, что может, вылизывает член Хадсона, высасывает его досуха, и только тогда медленно отстраняется. Он чувствует себя опустошённым, разбитым и… умиротворённым. Напряжение, что сжимало его изнутри все эти дни, ушло, сменившись тяжёлой, приятной усталостью. Он укладывает уставшую голову на теплое, липкое от спермы бедро Хадсона и громко зевает. — Спи, Конни, не думай ни о чем, — мягко шепчет Хадсон, опуская руку на затылок Коннора, и бесцельно перебирая спутанные, влажные от пота кудри. — Завтра нам сиять на весь мир.