только ты

Рождественский Петербург укутался в белую шубу, Нева радостно встречала толстым слоем льда, а Мороз, словно смущая своим приходом жителей города, рисовал им красные щеки и носы. Праздничное убранство добавляло стольному граду веселость, заражая улыбками все тех же жителей, поцелованных морозом. Шли святочные дни. Городская ярмарка на Неве звучала голосами и беспросветной толкотней покупателей разных сословий. Купцы и лавочники, работая целыми днями, получали немалую выручку за продажу сдобы, диковинных и заграничных вещиц. Зимние гуляния повсюду играли красками и зазывали за собой. Идейный вдохновитель и реформатор нового общества, Пётр Алексеевич, уже успел побывать в этом чудесном месте, но повышенное внимание к его персоне заставило поспешно покинуть ярмарку. Тогда же его верный сподвижник Меншиков придумал замечательную идею — пойти на святочные гуляния инкогнито. Государь сперва категорически отказался от его предложения, но уговаривать Александр Данилович умел мастерски. Теперь Пётр Алексеевич в простом немецком платье, надвинутой на лоб треуголке, шёл по Петербургу, ничем не выдавая государев титул. Его верный спутник был одет точно так же, но простой крой платья разбавляли вышитые узоры. — Зря мы это затеяли, чёрт тебя возьми, смотрят все, признали! — тихо восклицал император, возмущённо смотря на Меншикова, шаг, однако, не сбавляя. — Ничего не признали, мин херц, — отвечал тот, — а смотрят, потому что ты на них первый пялишься. Представь, идёшь ты себе, а тебе навстречу два немца заграничных с вылупленными глазами. — Вдруг что не так? Как не смотреть, скажи мне, а если…? — не успокаивался Пётр Алексеевич. — Не переживай, государь, я за тебя жизнь отдам, не позволю беде случиться. Сам знаешь, — отвечал Меншиков, одаривая спутника самой искренней улыбкой. — Типун тебе на язык, дурень. — Глазеть на людей перестань, мин херц, смотри, как все иностранцы: на постройки, под ноги… на меня, — губы вновь расплылись в улыбке, а глаза встретились с Петром. — Вот шельма! На него смотреть! — рассмеялся император, не отрывая взгляда. Меншиков, притворно обижаясь, сменил улыбку на возмущение и ускорил шаг, отворачиваясь в другую сторону. — Куда понёсся? Алексашка, стой! За дружескими пререканиями они не заметили, как Нева с красочной ярмаркой оказалась перед ними. Пётр Алексеевич гордо окинул взглядом городское праздничное детище. Ряды заполонили торговые прилавки, украшенные живой хвоей. Крики торговцев смешивались со скрипом полозьев, смехом, музыкой из дудок и барабанов. Пряный запах збитня окутал Меншикова, и тот, схватив Петра за запястье, потянул его к ближайшей лавке. — Нам две чарки, добрый человек. Император, одёрнув руку, сердито посмотрел на него. Но Александр Данилович не чувствовал злости в его взгляде — разве что лёгкое раздражение, которое всегда сойдёт ему с рук. — Три копейки, — ответил продавец, разливая напиток. Меншиков расплатился и протянул кружку Петру. Согревшись горячим напитком, они продолжили прогулку. Государь, подходя к прилавкам, каждый раз внимательно смотрел на качество товара, щупал сукно, крутил в пальцах гвозди и скобы. Не воздерживался и от комментариев, мол, «нам ещё учиться и учиться». Лоток с гравюрами был наполнен чертежами кораблей и видами Амстердама; там они долго простояли, едва не затеяв спор с продавцом. Александр Данилович приценивался к товарам, размышляя об их экспортопригодности, и незаметно для самого императора уводил его в сторону от подозрительных личностей. Заметив катания на льду, Пётр указал другу на прокат коньков. Получив неодобрительный взгляд от Меншикова, он твёрдо заявил: «Отставить, пойдём прокатимся, сами же привозили». Сопротивляющийся до последнего князь развернулся и сделал шаг к бегству, но сильные руки, крепко схватив за предплечья, повернули его обратно. — Да ладно, Данилыч, весело будет! — уговаривал его государь, поднимая одной рукой и приближаясь всё ближе. — Весело будет только тебе, мин херц, сами привозили - сами и катайтесь, — ворчал Меншиков. — Да ты никак кататься так и не научился, — Пётр, остановившись, повысил голос, — я кому велел самолично их производство проверить? — Проверял, государь, не кричи, — Александр Данилович, не желая привлекать всеобщее внимание, зажал ладонью губы государя, — проверял, вот тебе крест. Пётр убрал его руку, крепко сжав в своей, вынуждая встать вплотную, и, склонившись, продолжил, опаляя его замершее лицо своим дыханием: — Ты сказал, что сам всю Неву вдоль и поперёк переездил. В глаза мне смотрел — и врать не стыдно было. Небось снова всё ворам своим поручил. Сколько сам из казны взял? — прошипел государь и, взяв за грудки, встряхнул, — Сколько? — Ни копейки не взял в тот раз, клянусь, мин херц, ни копейки. Производство хорошее, головой ручаюсь, — растерявшись от такого напора, бормотал Меншиков. — Врёшь! Я тебя, прохвоста, знаю! — прикрикнул Пётр, разразившись гневом. — Отпусти, государь, — люди смотрят. — А пусть смотрят, будут знать, что с казнокрадами бывает! — Да не брал я ничего! Не брал! — Меншиков, выбравшись из государевых рук, обиженно отскочил от него, поправляя платье. Взгляд Петра стал ледяным. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и зашагал прочь, не глядя на пестрые, зазывающие прилавки. Александр Данилыч догонял его, отрицая свою вину и клянясь в честности, но в ответ получал только молчание. Ярмарка давно скрылась из виду. На улицы Петербурга медленно надвигался морозный вечер. Устав от преследователя, государь внезапно остановился. — Чего идёшь за мной, растратчик? Иди вон, пирожками поторгуй. Может, ещё что в карман себе положишь. Аль не торговал давно? — наигранно-дерзко произнёс Пётр и сразу же по выражению лица Меншикова понял — попал в самую точку. И вместе с радостью мгновенного успеха пришла тяжесть осознания необдуманно брошенных слов. Александр Данилович застыл от резких слов, не найдя в себе сил для ответа. Правда глаза колет — никем был без Петра. И толку от заслуг перед государством нет, если в его глазах он всё тот же никчёмный мальчишка. Да, воровал, но с коньками не соврал — лучшее сделал для Петруши. Знал, как государю понравились тонкие, разрезающие лёд лезвия. Но сам боязненно относился к ним, иной раз и прикасаться волнительно было. Во время Великого посольства в Германии стал свидетелем неудачного падения фигуриста, который разрезал себе ладонь своим же коньком. У Меншикова тогда весь дух из лёгких вышел. Вспомнил сразу детство своё, как больно эти раны заживали и ещё больнее наносились очередным иродом, решившим взять под своё крыло беспризорного отпрыска. Стоял тогда при Петре ни живой ни мёртвый. Поэтому и боялся. И кататься, и смотреть, и приказаться. Признаться в таком стыдно. Великий князь, губернатор не может справиться с глупым страхом, с детства поселившимся в голове. Пирожками, правда, он никогда всерьёз не торговал. В первый же день его новых обязанностей по продаже случайная встреча с Петром, забравшим его к себе, оставила прошлые беды позади. Всплывающие воспоминания прервались тихим, наполненным виной голосом государя: — Алексашка… Беспокойный Пётр смотрел на него, затаив дыхание. Меншиков ощутил влагу на глазах и мысленно отругал себя за проскочившую слезу, наспех смахнув её рукавом. Встретившись с тёмными глазами напротив, он попытался выдать очередные оправдания, но звуки застревали в горле. — Перегнул я, Данилыч, ты чего? — оттаявший от недавнего гнева, спокойно, с медовыми нотками в голосе сказал государь, — Да и ты хорош. За коньки в казну всё до последней копейки вернёшь! Пётр протянул к нему руку, крепко сжимая предплечье и одаривая самой тёплой улыбкой. Примирение не удалось — Александр Данилович отступил назад, разрывая близость. Слова, вернувшие его в тёмные воспоминания о прошлом, возвращались и ударяли с новой силой. — Не брал я ничего, хоть убей! Ни копейки с коньков не взял, всё на совесть сделал! — прокричал Меншиков, раздосадованный обидой. Не находя в себе сил выслушивать очередные обвинения, он бросил гневный взгляд на государя и пошёл в другую сторону от дворца. — Ты куда собрался? Темнеет, не дури, — услышал вдогонку возмущённые слова, смешанные с заботой. — Пирожки продавать, — резко ответил сквозь накатившие слёзы. Ощущая на себе прикованный к затылку взгляд, он свернул в переулок, не желая вновь видеть Петра. Государь сначала бросился вдогонку, но остановился, решив дать им обоим время остыть. На Петербург опускалась ночная тень. Зажигались фонари. На город надвигалась ночь. Скрепя сердцем, он вернулся во дворец, решив, что у Меншикова хватит денег и ума нанять извозчика и добраться обратно, как успокоится. Такие перепалки в их жизни случались нередко, однако быстро забывались во имя долгой дружбы и сильной привязанности. Ближе него, кроме покойной матушки, у Петра никогда никого не было. И быть не могло, хотя многие пытались сослужить ему честную службой и войти в приближённый круг. Они были бы так же преданы, всегда находились бы рядом и бросились бы на амбразуру за государя. Честнее были бы, не крали, не искали свою выгоду, отдаваясь государственной службе. Боялись бы слово поперёк вставить, не поддавались на нескончаемые авантюры, не заставляли сердце трепетать от широкой искренней улыбки. Таким был его Алексашка, когда-то действительно повстречавшийся с ним на московской улице в образе мальчика-пирожника. Отпустить его Пётр уже не смог, полюбив за весёлость и шутливость. Многое было ими пройдено вместе, рука об руку. И открылся денщик уже с другой стороны — как преданный, верный товарищ. Они делили счастливые, беззаботные радости и терзающие душу печали. Несмотря на строгость, государь после очередной выходки Меншикова всегда вставал на его сторону. Только он по-настоящему знал его, всё знал про детство, юность. Не было у Алексашки никого ближе. Пётр понимал это и, сминая в кулаке так и не прочитанную рабочую записку, всё сильнее жалел о своих словах. Знал же, что за собой пирожки скрывают и как тяжело пришлось его другу. А насчёт коньков — так если воровал, так сразу признавался, а тут отнекивается. Видать, правда не брал ничего. По возвращении во дворец он, погружённый в себя, засел в кабинете, пытаясь унять тревогу работой. Но дело не шло. — Денщик! — крикнул он в коридор. В дверном проёме сразу же появился молодой парень, — Александр Данилович не возвращался? — Нет, государь, как днём вы с ним ушли, так и не вернулся. Пётр начал волноваться. Вечер сменился глубокой ночью, от Меншикова ни слова ни духа. «Небось в трактире пьёт», — понеслось в голове самое верное предположение, но и оно не уменьшило тревожность. Поднять гвардию на его поиски — самое верное решение, но огласка могла поставить всех в затруднительное положение. — Мне коня, быстро. И троих офицеров со мной. Меншиков, оставив государя одного, бродил по улицам Петербурга. Возвращаться обратно и быть рядом с Петром не хотелось, помня недавнюю ссору. Вспомнилось ему и детство — беспризорное, с холодными ночлегами на московских улицах. Мороз крепчал, и губернатор плотнее кутался в платье и, на удивление, не почувствовал перстня, что снял с руки и повесил на шею перед их вылазкой. Вероятно, упал в пылу ссоры на катке. Решив вернуться за пропажей, он пошёл к Неве. Перстень — государев подарок. Сплав золота и серебра с тёмно-красным рубином. Александр Данилович его в Амстердаме заприметил, примерил, но покупать отказался под строгим взглядом Петра. «Не за побрякушками приехали, Данилыч, денег не дам». Так и уехал без него. По возвращении на родину пытался нашим мастерам объяснить, какой перстень требуется, — попытки были безуспешны. А в день именин государь подарил ему маленькую коробку с тем самым перстнем. Пётр смотрел на Меншикова как ребёнок в ожидании похвалы за находчивость и сообразительность. И Алексашка был рад как точно такой же ребёнок, получивший желанную игрушку. Не перстню радовался, а волнению в глазах Петра, искренней улыбке и пониманию, что есть в этом мире человек, для которого он, когда-то просто парнишка, важен. С тех пор всегда перстенёк с собой берёт: если на палец нельзя — на грудь вешает или в вещах прячет. Шумное рождественское веселье давно закончилось, сменившись ночной тишиной. Праздничное убранство открывалось с другой, неизведанной ранее стороны. На ветру слышалось биение колокольчиков, привязанных к еловым веткам, зажжённые фонари наполняли всё вокруг уютным полумраком. На катке не было ни души. Пройдясь по округе, он наконец увидел сверкание на льду. Подбежав, он сразу же узнал перстень и, неимоверно радуясь везению, горячо поцеловал его, надев на палец. Облегчение от найденной потери одарило его новыми силами. Вспоминая всё пережитое, недавняя ссора казалась сущим пустяком. «Болван, надо было сразу правду сказать. Петруша бы понял… А про пирожки правда… не ценю милости государевой, не заслуживаю его», — размышлял Меншиков, удаляясь с катка. — Отдавай, что поднял, или живота лишишься! — услышал он из-за спины грубый неотёсанный крик. Обернувшись, князь встретился со сталью ножа в руках смуглого жилистого мужчины, который стоял в нескольких шагах от него. Пройдя не одно сражение, Меншиков мгновенно оценил угрозу и спокойно, с ледяной усмешкой в голосе ответил: — Ты что творишь, супостат! Иди с миром, пока цел. — Тебя, собака, искать будут - не найдут, — сквозь зубы прошипел грабитель, вызвав ухмылку у «жертвы». Мужчина, закричав, бросился с ножом. Меншиков увернулся и, сделав короткий шаг, перехватил чужую кисть, заведя за спину до характерного хруста. Нож, падая, зазвенел. Ударив под колено, он быстро повалил того и, поставив на шею мокрый сапог, прижал лицо ко льду. — Болван! Платье дорогое порезал, — не обращая внимания на мычание мужика, говорил губернатор, рассматривая полосу от острия на груди. Послышались приближающиеся тяжёлые шаги. Меншикова, под хриплый смех, окружила шайка таких же бандитов. Шестеро мужчин, ехидно посмеиваясь, о чём-то переговаривались между собой. У некоторых в руках были складные ножи, вынутые из карманов. Тот, что вёл себя развязней всех, достал из-за пазухи пистолет. Схваченный ранее грабитель выскользнул, присоединившись к остальным. Александр Данилович мешать не стал, застигнутый врасплох направленным дулом пистолета. — Господин хороший, — начал мужик с огнестрельным, опознанный князем как главарь шайки, — чего это вы один, в такой морозец, по нашим переулкам прогуливаетесь? Друзей моих обижаете… — Убирайтесь, пока живы, — холодно ответил Меншиков, внимательно наблюдая за ним. — Слышь, Петрович, он нас пужает! А сам трясётся, щенок барский. Платьице, глянь, дивное, — все разразились хохотом. Губернатор понимал свое плачевное положение. Шестеро на одного в драке — проблематично. Добавьте им оружие — невозможно. — Молчи, Васёк. Неучтиво. Мы же с барином по-хорошему, — отвечал их главарь Петрович, шагая ближе, — Давай, барин, по-простому: всё, что есть — на землю. Быстро. Меншиков прекрасно понимал — живым не отпустят. И банду эту он вспомнил — несколько разбоев по городу. Результат один — холодное тело. — Думаешь, ты первый, кто пистолетом в меня целится? — стальной, невозмутимый голос и сковывающий страх внутри. Сколько раз Пётр говорил усилить охрану города, не послушал. Сам себе яму вырыл. — Петрович! Четверо к нам бегут. Военные! Меншиков сам себе усмехнулся. Не оставляет его судьба. Кто-то из бандитов тут же сорвался с места, поспешно убегая. Главарь подошёл вплотную и прижал пистолет к губернаторской голове. — Ты наши рожи видел, не обессудь. Понимая происходящее, Александр Данилович в последнюю секунду успел отвести его руку. Выстрела не последовало — началась драка. Меншикова сбили с ног, но, несмотря на сильный удар, ему удалось выбить оружие, бросив далеко в сторону. Бандит, оттолкнув соперника, побежал за пистолетом. Князь — ему вслед, краем глаза замечая, как остальных членов шайки уже скручивают офицеры, и слыша неразборчивый крик вдогонку. Звон в голове не давал звукам собраться в цельную композицию. Лишь одна задача стояла перед ним — не дать другому взять пистолет. Главарь добрался быстрее, направил оружие в упор на подбежавшего князя; громко смеясь, он приготовился к выстрелу, но мгновение спустя отвёл руку, прицеливаясь в кричащего человека позади. Оглянувшись вполоборота, Меншиков тут же узнал Петра и, не думая ни секунды, сделал шаг, заслоняя его собой. В ночной тишине Петербурга раздался выстрел. Резкая боль пронзила предплечье губернатора, но, превозмогая её, он пнул обидчика ногой и, неудачно подскользнувшись, начал падать. Вместо холодного льда его встретили тёплые руки, опускающие вниз и прижимающие к себе. Боль в руке стрельнула с новой силой, и он, не удержавшись, вскрикнул, зажав рану рукой. Пётр шептал что-то успокаивающее ему на ухо, слышимое только им двоим. Главарь-Петрович поняв, что просчитался, стал боязливо отползать, но был оглушён офицерским прикладом. Меншиков бросил взгляд на государя, позволяя убрать свою руку, крепко зажавшую раненое место, и разрешая себе погрузиться в заботливые объятия. — Навылет прошла, Данилыч, — облегчённо сказал Пётр, стягивая свой шарф и крепко оборачивая вокруг раны, — Ты какого чёрта под пулю полез?! — Про…сти, — томно, едва слышно шептал измученный болью и холодом Алексашка, — Не за это… За ту сце…ну прос…ти. Не засл…жил я твоего… — Молчи, дурень! Силы береги! Государь встал, утягивая за собой Меншикова. Офицер подхватил его с другой стороны, пока Пётр, стянув с себя тёплый верблюжий камзол, укутывал в него дрожащего Алексашку. После взял под колени и, подняв на руки, поспешил к оставленным у дороги лошадям. Меншикова не без помощи усадил впереди, крепко прижимая к себе. Тёплое дыхание слабо касалось его шеи. Князь вновь начал полушепотом бормотать бессвязные слова. Государь был зол. На бандитов, патрульных, себя, на морозную зиму и рождественские святки. Вид замёрзшего, явно испуганного Алексашки в порванной одежде среди бандитов, тусклый блеск приставленного ствола сдавил Петру грудь ледяной глыбой чистого, животного ужаса. От звука выстрела воздух тяжёлым камнем осел в груди, и все мысли сократились до любимого человека, спасшего ему жизнь. Любимого… это слово внезапно стало ответом на все незаданные вопросы. Какой бы ни был Алексашка, что бы он ни вытворял — всё будет прощено. Всегда — лишь бы жив остался. Понимая подлинные чувства к человеку на руках, Пётр хлеще вздёрнул лошадь для придачи скорости. Меншиков, покидая сознание, сильнее заваливался на него. Последнее, что он почувствовал, был невесомый поцелуй в голову. Примчав во дворец, государь, вцепившись в Меншикова железной хваткой, на своих руках отнёс его в опочивальню. «Медика сейчас же», «Дорогу» — сквозь зубы коротко бросал приказы, не терпящие ни секунды промедления. Положив Алексашку на кровать, сам остался рядом, проверяя дыхание и приглаживая влажные волосы. Вскоре в комнату вбежали медики, окружив раненого и приступая к делу. Пётр отругал их за промедление, грозно рыкнув что-то о спасении губернатора. Сам не отходил, крепко держал того за запястье, не отрывая взгляда от бледного лица. Меншиков резко дёрнулся, когда на рану сильно надавили, и с громким стоном пришёл в себя, отбиваясь от чужих рук. И пока медик, обездвиживая, прижимал его к кровати, государь, подобравшись ближе, приподнял его голову прислонив к себе, вливая в губы лекарство из небольшой стеклянной баночки. — Спокойно, Алексашка, сейчас легче станет. Вскоре Меншиков вновь потерял сознание, отдаваясь заботе друга и умелым рукам медиков. За окном в воздухе витала свежесть зимнего утра. Солнце выглядывало сквозь гардины, дразня спящих мужчин. Остатки вчерашнего переполоха были убраны обслугой, и случившееся выдавал лишь поднос с лекарствами, оставленный на столе. Александр Данилович очнулся первым, обнаружив себя в тёплых объятиях Петра, устроив голову на его плече. На волосах ощущалось лёгкое дыхание государя. Меншиков, довольно улыбаясь, расслабился, наслаждаясь близостью. Посмотрев на руку, он увидел белоснежную повязку, вспомнил о вчерашней ночи и покраснел от стыда. «Опять я как обуза… не смог сам справиться», — проносилось в мыслях. Вместе с этим пришла и радость. Пётр сам примчался, сам на руках донёс — значит, нужен ещё ему тот самый подобранный с улицы мальчишка. Боль пронзила предплечье, и он, осторожно выбравшись из рук, собирался подойти к замеченному ранее подносу за флакончиком с обезболивающим. Князь приподнялся, но, не успел он свесить ноги, как перед глазами заплясали чёрные пятна. — Лежи, куда прешь, — на здоровое плечо легла тяжёлая, тёплая ладонь и мягко вернула обратно. Пётр, игнорируя взволнованный взгляд Меншикова, по-собственнически потрогал его лоб, проверяя температуру, — жара нет. Больно? По первому лёгкому кивку государь, поднимаясь с кровати, направился к столу. Забрать флакон не позволил, облокатил Данилыча на изголовье кровати и, обхватив его пальцы своими, помог выпить, забирая пустую банку после. — Не надо со мной нянчиться, — осталось без внимания. Пётр сел на край кровати под пристальным взглядом друга. — Прости, — начал государь. — Нет, мин херц, молчи. Я сам скажу, — перебил Меншиков, потянувшись к его руке и притягивая ближе за запястье, — Прости за всё. Прав ты, не достоин я тебя и жизни своей. Прости. Что хочешь делай — только не гони. Не смогу без тебя. Жизнь отдам. — Я те отдам! — крикнул Пётр, сжимая челюсти, — Ты на кой чёрт под пулю бросился? — Ничего… царапина. Забудь. — Что бы я без тебя делал, дурень? Я тебя по всем трактирам искал, ты зачем на лед попёрся? Один, да ещё и ночью! Ум есть у тебя? — Перстень с цепочки свалился, пошёл искать, — Алексашка по-доброму посмотрел на него, но улыбка начала спадать, видя гневное лицо государя. — Дурень, — тихо сказал Пётр и, приподняв кончики губ добавил, — да я тебе таких… сколько хочешь куплю. — Перстень купить можно, а вот воспоминания, мин херц, не продаются. Государь, вспоминая грустные глаза друга в Амстердаме и радость, которую испытал сам, даря драгоценный подарок, легко обвёл кончиком пальцев контур перстня на Алексашке и сплел их руки воедино. — Когда увидел тебя там на льду, всё в глазах потемнело. Разозлился на себя. Если б не я, ты бы там не оказался… я тебя на смерть послал глупо брошенными словами. — Я соврал тебе, — прервал Меншиков. — Коньки? Кивнув, он рассказал о случае на катке во время посольства, о возвращающихся при этом воспоминаниях, о стыде, не дававшем открыть тайну. Пётр слушал внимательно, изредка отворачивался, поджимал губы, сражаясь с чувствами изнутри, и крепко сжимал его ладонь. — Прости меня. Набросился на тебя… а ты вон что… Прости, Данилыч… — Сам виноват, мин херц, повод давал не раз. И на катке ночью глупо получилось. Тебя волноваться заставил. Виноват перед тобой во всём… — Молчи. Молчи, Алексашка. Если и есть чья-то вина, пусть моей будет. Нет у меня никого дороже тебя. Ничего. Ни короны, ни дела всего. Один ты. — Мин херц… — Меншиков замер, тронутый признанием, не в силах сделать и вдоха, — осторожней в словах — влюбиться могу. — Мне более и не надобно. Алексашка, ликуя в душе, смущённо посмотрел на государя и, сам себе не властный, поддался навстречу, накрывая его губы своими. Пётр сперва растерявшись, ответил на поцелуй, жадно хватая чужие губы и, с полуприкрытыми глазами ища его тело, сильнее приближал к себе. Первым отстранился Меншиков, обхватив здоровой рукой щёку государя. — Люблю тебя, Петрушка. Всю жизнь любил и любить буду пуще жизни… — Ты жизнь моя, Алексашка, — отвечал Пётр. Государь долго смотрел ему в глаза, словно впервые видя то, что всегда было на поверхности. Ветер за окном стих, уступив место утренней тишине. Пётр, оправдывая своё личное желание указаниями лекаря, не позволял Меншикову покидать постель весь день. Комната наполнялась радостным смехом, тихими признаниями и громкими разговорами. И каждый раз, когда Петр, увлеченный новой идеей, вскакивал с кровати, чтобы набросать заметки, его рука непроизвольно тянулась поправить одеяло на плечах Меншикова. А тот, делая вид, что не замечает, смотрел, как лучи зимнего солнца оставляют золотой след на вьющихся волосах любимого человека.